Плакала Алла. Сборник рассказов

– А это не сказка, – с обидой возразил он, – на себе испытал…

Я не стал возражать, и Константин начал свой рассказ:

– В восемьдесят пятом году я возвращался домой из госпиталя. Ногу мне тогда подлечили, и я оставил костыли. Ходить, конечно, было тяжело, и я заметно прихрамывал. На Курском вокзале, когда я ожидал свой поезд, ко мне подошел невзрачный старичок.

Подметив мою хромоту, он, не представившись, спросил:

– У тебя что, нога болит?

Я удивился его бесцеремонности, но все же кивнул головой.

– А почему без палочки, сынок? – продолжал допрос незнакомец. – С палкой все полегче будет, и ноге не так тяжело. Ты куда путь-то держишь: домой или на излечение?

Я ухмыльнулся любопытству старика, но почему-то разоткровенничался, и рассказал ему свою историю.

– Комиссовали меня, дедушка, не годен я к строевой службе…

– Понятно, значит, отвоевался ты, солдатик, – заключил он и вдруг предложил мне показать ему свое ранение.

Немного посопротивлявшись, я согласился, и мы уединились в углу зала ожидания. Здесь я, облокотившись о стену, приподнял штанину брюк и показал ему большой шрам ниже коленки.

Старик надел очки и низко опустился над раной. Он внимательно осмотрел пораженное место и сделал свое заключение.

– Рана хорошая – чистая, а отек оттого, что без палки ходишь…

Он потрогал рубцы шрама своим пальцем и закончил осмотр.

Распрямив спину, он снял очки, а я спросил:

– Как тебя величать, дедушка?

Старик будто меня не слышал и медленно пошел к своим вещам. Я посмотрел ему вслед, а он рукой поманил меня за собой. Здесь, у деревянного дивана, он откуда-то вытянул трость и протянул ее мне.

– Я дед Лукьян, а по паспорту – Лука Фомич, – с опозданием представился он и продолжил: – Палка эта тебе в помощь. Ты не смотри, что она с виду неказистая, она тебе ногу быстро вылечит и по жизни поможет. Эта трость из корня черного кедра, ее сам святой Феофан Затворник выстругал и передал моему прадеду Иоанну Федоровичу – Царствие ему Небесное!..

Я взял трость и почувствовал тепло рук загадочного старца.

– Что же ты, Лука Фомич, мне такую реликвию отдаешь? – спросил я. – Сам-то как? Ноги, небось, тоже болят?..

– Ну, во-первых, я ее не отдаю, а передаю хорошему человеку, во-вторых, мои ноги сто лет землю топчут, а ты только жить начинаешь, и, в-третьих, она и сильна тем, что переходит из рук в руки. Посуди сам, сколько в нашей жизни хромых? И не только на ногу…

Лука Фомич опять надел очки и внимательно посмотрел на меня.

Через минуту он их снял и, взяв меня за руку, сказал:

– Придет время, и ты, Костя, поступишь так же, как и я…

– А откуда ты знаешь мое имя? – поинтересовался я.

– Я хоть и дремучий старик, но читать умею, – ответил он и указал своим длинным пальцем на татуировку на моем запястье.

– Все у тебя получится в этой жизни. Будет у тебя и счастье, и горе, будет и любовь, и разочарование, будет все, чтобы стать хорошим человеком. А все хорошее, как говорится, дается нам недешево.

Дед Лукьян вдруг быстро собрал свои вещи и попрощался со мной. Он по-отцовски перекрестил меня и ушел к поездам на перрон.

Я проводил его взглядом и оперся на трость.

– А что, удобная штука, – оценил я и прошелся по залу ожидания.

Здесь Константин взял паузу и разлил коньяк по стаканам.

Мы выпили, я сладко зевнул, а Костя, подметив, спросил:

– Что, неинтересно?

Я криво улыбнулся, а он попросил:

– Ну, ты потерпи – немного осталось…

Мне стало неудобно за свою выходку, и я спросил:

– Что дальше-то было?

– Дальше, Виктор Иванович, я поехал домой, но не доехал. В вагоне я встретил парня-афганца, он был из тех, кто Кабул брал. Ну, погостил я у него немного и домой попал только через две недели.

Дома, конечно, радость и слезы; родители, друзья, подружки, одним словом, дыхнуть некогда. А тут как-то батя меня спрашивает, что за палочка у тебя такая интересная, откуда она у тебя и как? Тут-то и вспомнил я о своем ранении. Смотрю, отека нет, рубцы от шрама посветлели, а сама нога нисколечко не болит. Убрал я палочку в шкаф, так как ходил уже хорошо и вспомнил старика на вокзале…

– Как же так, – думаю, – ведь палка тем и сильна, что из рук в руки переходит. Не дело ей в шкафу стоять, когда люди страдают…

Задумался я и вспомнил паренька из соседнего села, что на инвалидной коляске передвигается. Он еще до моей службы обезножил…

То ли он в аварию попал, то ли еще что, только решил я, что на выходные отвезу ему свою палочку. Достал я ее из шкафа и поставил над своей кроватью, чтобы случайно не забыть о своем решении.

Через день прихожу с работы, а палки на месте нет. Я к матери, а она давай рассказывать новости, что Дениска заговорил. Это сын моей сестры – крестник мой. Четыре года он молчал. А тут, оседлав палку, выскочил во двор и давай кричать: «Мама – я казак, бабушка – ура!».

Костя улыбнулся и продолжил:

– Целый час он пробегал по двору, поднимая женщин в атаку. К обеду он устал и ускакал в дом к своему прадеду. Здесь он порадовал старика своим красноречием и отдал своего «коня» ему на хранение.

За ужином дед Иван и говорит, что палка эта ему память вернула.

– Подержал я ее в руках, – рассказывал он, – и вдруг вспомнил, что не выполнил свое обещание. Перед смертью супруга моя Марфа Петровна просила меня посетить Эрмитаж. Как-то еще до войны мы были с ней в Ленинграде, и уже тогда она пыталась затащить меня в этот музей. Отказал я Марфе в тот раз, а потом началась война. Много она хлебнула горюшка за это время; младшенький наш Никита умер от дизентерии, а я не баловал ее письмами с фронта. Удивительно, но это не убило ее мечту, и она частенько рассказывала мне об удивительных картинах в этом музее. «И от куда у нее такое увлечение?» – Удивлялся я и в очередной раз обещал Марфе посетить Эрмитаж. Так и прожили мы жизнь, не выезжая из деревни, а перед смертью она мне и говорит: «Обещай мне, Ваня, что непременно побываешь в музее, а я твоими глазами увижу картины великих художников». Она умерла, а у меня память отшибло, да чего там память, смысл жизни я потерял.

Дед смахнул слезу и закончил:

– А теперь у меня есть цель. И ты, Костя, свозишь меня в Ленинград, чтобы мы с Марфой посмотрели на великие полотна Эрмитажа.

Константин потер влажные глаза и продолжил:

– Все так и получилось. Дед сдержал свое обещание, и мы побывали в Эрмитаже. Правда, это было не сразу, а только после того, когда я, закончив работу в колхозе, получил положенный мне отпуск.

Он сделал паузу, а я спросил:

– А как же палочка?..

Костя ухмыльнулся и ответил:

– А палочка после этого случая стала у нас эстафетной. Дед Иван передал ее отцу, отец матери, ну, а мама передала ее сестренке. В итоге каждый получил, что хотел. Отец бросил курить, мама избавилась от бессонницы, а сестра помирилась с мужем.

Константин улыбнулся своим воспоминаниям и продолжил:

– Пришло время прощаться с чудо-палкой.

– Вечером за ужином я рассказал домочадцам о своем решении передать ее парню – инвалиду из соседнего села. Возражений не было, и только мама, зная этого парня, сообщила, что Алексей, так его звали, в данный момент находится в интернате для инвалидов где-то в Ленинградской области, под Новгородом. Мы решили разыскать его адрес, а маленький Денис, замечая нашу озабоченность, притащил свою палку от старой груши. Он выставил ее напоказ и заявил, что она теперь будет вместо волшебной палочки. Она и вправду чем-то напоминала трость деда Лукьяна, и мы согласились с его предложением.

Я улыбнулся, а Костя сказал:

– Смешно? Только эта палка так и пребывает в нашем доме. То я ее встречу на кухне, то найду у себя в спальне, то внук мой, наигравшись, принесет ее со двора. Денис-то уже давно папа, а на погосте рядом с бабушкой лежит дед Иван и мой отец – Николай Иванович.

Константин загрустил, а я, разлив остатки коньяка, спросил:

– Чем же закончилась эта история?

Через минуту Костя продолжил:

– Нашел я этот интернат, нашел и Алексея. Рассказал он мне свою историю с аварией на дороге, а я ему поведал о палке старца. Алексей, конечно, выслушал меня, но усомнился и спросил: «У меня что, новые ноги вырастут?». Я не стал его уговаривать и показал трость. Он долго ее рассматривал, а потом заявил: «А вдруг и вправду вырастут.».

Мы обменялись адресами и пообещали переписку…

Я уехал домой, а через год мне пришло письмо от Алексея.

В конверте я нашел фотографию, где он стоял с красивой девушкой, опираясь на трость деда Лукьяна. На обратной стороне был текст, в котором он благодарил меня за помощь и волшебную палочку, которая дала ему не только новые ноги, но жену и большую любовь…

Константин вздохнул и заявил:

– Здесь можно было закончить свой рассказ, только история с палочкой не закончилась. Вскоре я узнал от Алексея, что трость он передал одному раненому десантнику, в точности повторив слова деда Лукьяна: «Что чудотворная сила этой палочки и заключается в том, что передается из рук в руки, отдавая людям свою силу и надежду».

– Где она сейчас, у кого? – вдруг спросил Константин.

Я пожал плечами, а он ответил:

– Никто не знает. Только это не важно, главное то, что она, переходя от одного к другому, делает свое доброе дело!.. А теперь сам решай, Виктор Иванович, сказка это для детей или наука для взрослых?

Я ухмыльнулся и, не найдя, что ответить, спросил:

– Что ты меня все по отчеству? Мы же с тобой ровесники…

– Не знаю, – пожал плечами Константин, – может, от того, что рассказал я тебе эту историю не для того, чтобы скоротать время, а чтобы ты рукой писателя поведал людям о главном в нашей жизни…

Мы помолчали, и я пообещал Константину, что обязательно об этом напишу в своем журнале. Я поинтересовался его адресом проживания, чтобы выслать издание, а он опять пожал плечами.

– Я, Виктор Иванович, дома не сижу. Я теперь пенсионер, вот и мотаюсь по стране: то к сыну, то к дочке, и внуков у меня трое. Всем надо помочь, пока силенки есть. А помогать, Витя, это так здорово!..

Я согласился и подумал:

– Как хорошо, что я встретил этого человека…

Трус

(рассказ)

Павел Петрович жил один в небольшом домике на окраине города. Рядом находилась воинская часть, вернее, воинской она была тогда, когда Павел Петрович, выйдя на пенсию, подрабатывал там уборщиком. Он убирал вольеры служебных собак, чистил дорожки, а иногда даже кормил четвероногих, помогая молодым проводникам.

Потом военных распустили, а питомник оставили. Павлу Петровичу было обидно за армию, но он продолжал работать, внося свою незначительную лепту, в воспитание сторожевых собак.

Когда у Павла Петровича умерла жена, он осиротел и как-то сник, превратившись в немощного старика. Он бросил работу и едва справлялся со своим хозяйством. А на балансе у него и было-то: три облезших курицы, кот да старый пес. Частенько, накормив свою живность, он грозился продать дом и переехать в квартиру. Но время проходило, а он оставался в своем домике, по утрам благодаря Бога.

– А чего?.. – оправдывая свой возраст, рассуждал он, – Еще денек понежусь под солнышком, посмотрю на небо, вдруг последний раз… Что там дальше будет, никто не знает? Вот Матрена моя говорила, что придет и все расскажет, а уже два года прошло, а от нее ни слуха ни духа… Снится и то перестала. Видно, не все так просто, как говорят…

– Каждый увидит, да не всякий войдет, – заключил Павел Петрович строками из Святого Писания. – Вот поэтому и благодарю Бога!

Походив по двору, Павел Петрович заканчивал свои рассуждения и принимался кормить свою живность. С котом он делился молоком и хлебом, а старому и беззубому Шарику варил кашу, добавляя в нее, как правило, дешевые рыбные консервы.

– От себя отрываю, – ругался он на собаку. – Ты больше меня съедаешь, а толку от тебя никакого. Хотя бы гавкнул когда-нибудь для приличия, а то лежишь в будке, как будто тебя и нет.

Собака обижалась на упреки хозяина и пряталась в конуре, а Павел Петрович после сожалел и ругал себя:

– От тебя-то толку много, мухомор старый!..

Управившись во дворе, он уходил в дом.

Перекрестившись у икон, Павел Петрович садился за стол и начинал читать Библию. Читал он вслух, как учила его покойная жена Матрона. Она утверждала, что таким образом текст лучше доходит до сознания. Павел Петрович верил супруге и поступал именно так.

«Смотрите, бодрствуйте, молитесь; ибо не знаете, когда настанет это время…», – прочитал Павел Петрович и задумался.

Через минуту он вернулся к тексту, но в окошко кто-то постучал, и он, пробурчав что-то неприличное, поспешил покинуть свое место.

Увидев свою соседку Зинаиду, Павел Петрович позвал ее в дом.

Зина – молодая, одинокая женщина, частенько навещала своего соседа. Она приносила ему продукты, почту, а то бывало и чекушку водки занесет. С ней Павлу Петровичу было хорошо и уютно. Не имея своих детей, он называл ее доченькой и всегда был рад поговорить и услышать от нее последние новости. Как правило, разговоры велись о ее работе в питомнике, где когда-то работал и сам Павел Петрович.

Вот и в этот раз Зинаида сообщила:

– А вашего дружка выбраковали…

– Какого дружка, Зина? – Удивился Павел Петрович, – мои дружки давно уже все на погосте отдыхают. Это я задержался…

– Овчарку – «Карая» выбраковали, – объясняла соседка, – его еще все трусом обзывали, а вы его жалел и подкармливали. Вспомнили?

– Альбиноса? – Воскликнул Павел Петрович. – И куда его теперь?

– Как куда – на живодерню… Начальство говорит, что он дармоед, не работает, а паек употребляет, – разъясняла соседка.

– Как же так, Зинаида? Он же еще не старый пес, ему от силы года три – четыре будет. Рано ему в расход, да и не трус он вовсе. Он просто добрый и затюканный. А так он смышленый…

– Ну, не нам решать, – рассуждала Зинаида, – начальство говорит, что он не пригоден к сторожевой службе, потому что трус. Да, если и вправду, какой из него сторожевой пес – он сам себя боится…

После чая Зинаида засобиралась домой, а Павел Петрович сунул ей шоколадку и поблагодарил за визит.

Когда соседка ушла, Павел Петрович посидел у раскрытой Библии и, не прочитав ни строчки, отнес ее к божнице.

– Не могу, прости меня, Господи. Что-то совсем ничего в голову не лезет, – оправдывался он перед Богом и подошел к антресоли. Здесь он нашел недопитую чекушку водки и присел за стол.

Со стены на него строго посмотрела жена и он сказал:

– Что, осуждаешь?

Матрона ничего не ответила, а Павел Петрович, пропустив стопочку, стал рассказывать ей последние новости.

– Помнишь овчарку из питомника, кличка у него «Карай»? Я как-то приводил его домой, ну, ты ему еще прозвище придумала – Альбинос, за то, что морда у него была белая. Так вот, Матронушка, беда с ним случилась, попал этот песик под сокращение, в расход его…

У Павла Петровича заблестели глаза, и он потянулся к бутылке.

– Помнится, мы с ним дружили, – рассказывал он, наполняя стопку водкой. – Он-то пес хороший, только с небольшим брачком. Не было у него на морде черной маски, положенной для породных овчарок. От этого и попал он в питомник. А вообще он от элитных родителей – чемпионов, и это было заметно по его экстерьеру. Крупный такой пес, с мощной мускулатурой, да и мордочка смышленая, только без маски, а для таких собак это порок, на выставку дорога закрыта.

Павел Петрович выпил водку и посмотрел на портрет жены.

– Ты, Матрона Ивановна, на меня не ругайся, а лучше послушай, что я тебе расскажу. С этим псом я много провел времени, и знаешь, что я понял? Никакой он не трус, как бы его ни обзывали, он просто очень осторожный и добрый пес, и я бы сказал – человечный…

Павел Петрович потянулся к бутылке, а на подоконник вдруг громко присела крупная птица. Он вздрогнул и заметил, как белый голубь, расхаживая по узкой площадке, заглядывал в окно.

Полюбовавшись птицей, он отставил бутылку и заявил:

– Все, на сегодня хватит, больше не буду.

Голубь тут же улетел, а он заключил:

– Да, и водкой делу не поможешь, надо друга выручать!..

* * *

Полночи Павел Петрович не спал, все думал, как спасти собаку.

К утру он определился и стал собираться в питомник.

– Я его выкуплю, – рассуждал Павел Петрович, пересчитывая сбережения, – двадцатка у меня есть, а если не хватит с пенсии донесу…

Подбрив бороду и усы, он надел праздничный костюм с наградами и отправился к начальнику питомника на прием.

Во дворе, заметив хозяина при параде, Шарик вылез из будки и приветливо завилял хвостом. Кот Васька тоже не отставил Павла Петровича без внимания и проводил его до самого конца улицы.

У питомника Павел Петрович заметил, как участилось его дыхание, а сам он волновался и не решался войти на КПП. Вдруг ворота питомника распахнулись, и со двора выехал армейский Уазик. Не проехав и трех метров, он остановился, а из него вышел мужчина в камуфляжной форме. Он подошел к Павлу Петровичу и протянул руку.

– Здравия желаю, Павел Петрович, ты ко мне?

Павел Петрович пожал руку бывшему начальнику и ответил:

– Да, у меня к вам просьба, Иван Иванович.

– Если на работу, – перебил его начальник, – то извини, при всем уважении к тебе, не возьму – своих надо сокращать…

– Мне не на работу, я по другому вопросу, – ответил Павел Петрович и стал рассказывать о своей просьбе.

Он долго путался, подбирая выражения, а когда все-таки разъяснил суть вопроса, протянул бывшему начальнику деньги.

Иван Иванович нахмурил брови и строго спросил:

– Это что?

– Деньги за собаку. Если мало, я с пенсии поднесу…

– Ты чего, Павел Петрович? – возмутился начальник. – Собака выбракована, знаешь куда ей положено? Забирай пса и убери деньги.

Павел Петрович стал благодарить начальника, а он спросил:

– Прокормить-то собаку сможешь? Пенсия небось небольшая?

– Управлюсь, – радовался Павел Петрович быстрому разрешению вопроса, – сам-то я мало ем – проживем…

Иван Иванович приказал своему подчиненному привезти собаку, а на складе получить мешок перловой крупы и ящик тушенки.

– Это вам на первое время, а там сам управляйся, – сказал начальник и добавил: – А езжай-ка ты лучше с водителем, собака теперь твоя. Заберешь пса, продукты, а Сережа вас до дома доставит.

Павел Петрович долго благодарил своего бывшего начальника, а тот злился на него и подгонял к действию:

– Хватит бить поклоны, забирай собаку и домой, у меня и без вас дел хватает. Если что – знаешь, где меня найти.

На прощание начальник пожал руку Павлу Петровичу и ушел на КПП. Через три минуты Павел Петрович уже стоял у вольера «Карая».

Дежурный по питомнику открыл вольер и позвал собаку:

– Трус, с вещами на выход, за тобой пришли!

Павел Петрович погрозил ему своей палкой и осадил парня:

– Какой он тебе трус? Что здесь написано?

Дежурный посмотрел на табличку и, ухмыльнувшись, заявил:

– На заборе, дедушка, тоже написано!.. Какой он «Карай»? Самый настоящий трус, – заключил дежурный по питомнику и, повесив на дверцу вольера ошейник с поводком, оставил Павла Петровича.

Проводив парня взглядом, Павел Петрович позвал собаку:

– Альбинос, это я – Петрович.

Он вошел в вольер, а из конуры вылезла здоровенная овчарка.

Павел Петрович угостил ее конфетой, а она лизнула ему лицо.

С этого момента они жили вместе.

Строгий Павел Петрович даже пустил собаку в дом, где Альбинос, как теперь называл его хозяин, пользовался теми же привилегиями, что и кот Васька. Правда он спал на коврике у двери, и не ложился в постель к хозяину, как это делал кот.

По утрам из дома теперь выходили двое: Павел Петрович и его четвероногий друг. Хозяин кормил животных, а Альбинос, высоко задрав ногу у забора, метил свои владения. Он с уважением относился к своему старшему собрату и первым делом подбегал к Шарику, выражая свое почтение. С Васькой отношения сложились не сразу, высокомерный кот все время угрожал, ревнуя его к хозяину, но после того, как Альбинос во дворе разогнал соседских котов, дружба наладилась.

Так проходило время, и как-то незаметно пришла зима.

Павел Петрович топил печь, и в доме становилось тепло и уютно.

Вечером, после ужина, домочадцы собирались у печки и, разместившись, каждый на своем месте, занимались своими делами. Кот Васька вылизывал свою шерстку, сидя высоко на печи, Альбинос грелся поодаль, с опаской посматривая на огонь, а Павел Петрович, обратив спину к огню, заносил записи в свой дневник наблюдений.

Сегодняшний вечер не был исключением, и все расположились по своим местам. Вдруг дрова в печи громко затрещали, и огонь ярко вспыхнул за стенкой заслонки. Кот наверху не повел и ухом, а Альбинос соскочил с места и спрятался под столом.

Павел Петрович ухмыльнулся выходке собаки и вздохнул.

Посмотрев на портрет жены, он признался:

– У нас так бывает…

– Это еще что, Матрона? Я тут взял его на улицу, так он, испугавшись грузовика, меня до самой калитки волоком тащил.

Павел Петрович невесело улыбнулся и продолжил:

– А вообще он пес хороший, и знаешь, Матрона, мне с ним жить легче. Он и послушает меня, и поплачет со мной, и успокоит, когда мне трудно. Он, конечно, трусишка, но он не подлец и не предатель…

Матрона промолчала, а из-под стола высунулась морда собаки. Альбинос придвинулся к хозяину и положил лапу ему на колени. Павел Петрович погладил пса по голове, а тот в ответ лизнул ему руку.

* * *

Так они пережили зиму и дождались весны.

И хотя повсюду еще лежал снег, а ночами столбик термометра опускался до минус десяти, настроение у всех было весенним. Кот Васька чаще стал уходить со двора, синицы улетели в лес, а Альбинос освоился и превратился в дворового пса. Он уже облаивал прохожих за забором, гонял котов и все чаще высовывал морду на улицу.

Павел Петрович, подмечая положительные сдвиги в поведении собаки, называл это уверенностью в себе. Наблюдая за действиями Альбиноса, он, сравнивая его с человеком, приходил к выводу, что заниженная самооценка порождает неуверенность, а подчас и трусость.

– Вон сколько в нем энергии и силы, – восхищался Павел Петрович, наблюдая, как овчарка нарезала круги по глубокому снегу, – силы, как у хорошего жеребца – чего бояться? И почему крупной собаке нельзя быть доброй? А эта глупая поговорка – «злой, как собака». Кто ее придумал? Посмотрите на Альбиноса, он же весь мир любит, а на прохожих лает беззлобно, будто здоровается с ними.

Конечно, эта собака была доброй и никого не обижала. Альбиносу очень нравилось, когда его гладили по голове и говорили добрые слова. В этот момент он любил всех и выставлял свои чувства напоказ. Размахивая своим длинным хвостом, он изгибался дугой и тут же, как пружина, расправлялся. Этот прием он проделывал несколько раз, и окружающие верили в его доброе расположение.

Но, как подметил Павел Петрович, особые чувства он проявлял к маленьким детям. Здесь он был не только ласковым, но и предельно осторожным. Он будто понимал, что своими резкими движениями мог напугать, а то и причинить вред этим маленьким человечкам.

– Видно, у первого хозяина были дети, – рассуждал Павел Петрович, – вот отсюда любовь и осторожность в поступках. Хотя они могли быть и у второго или третьего хозяина. Этому псу досталось на своем веку. Его с рождения стали ломать. Первые за то, что мордой не вышел и позорил породу, другие, что не оправдал надежд, ну, а следующие за мягкость характера и беззлобность. Так и сломали собаку…

Павел Петрович махнул рукой, а по улице проехало такси.

Через два дома, у старой покосившейся избушки, машина остановилась и из нее вышла девушка с ребенком на руках. Это подметил Альбинос и, подбежав к хозяину, облаял приезжих.

– Это к бабе Шуре внучка приехала, – разъяснил он собаке, и та, будто осознав слова хозяина, убежала вглубь двора.

Из любопытства Павел Петрович вышел за калитку, чтобы рассмотреть прибывшую девушку, а она помахала ему рукой.

– Помнит старика, – приятно удивился он и вошел во двор.

Вечером этого дня Надежда – внучка бабы Шуры зашла к Павлу Петровичу в гости. Они долго пили чай, а маленький Антон, сидя на руках у матери, трогал морду Альбиноса. Пес не сводил глаз с малыша и не мог скрыть своего восторга от гостя. Он то вылизывал ему испачканные руки, то подвывал непонятному лепету ребенка, то касался его тела своим мокрым носом, вызывая у Антона звонкий смех.

Когда кукушка на часах прокуковала десять часов, а ребенок захныкал на руках матери, гости стали собираться домой.

Надежда быстро надевала одежду на расхандрившегося сына, а Альбинос, побоявшись быть безучастным, вылизывал ребенку слезы. Это утешило маленького Антона, и он опять разразился смехом.