Добровольно выбранный удел

– Ты про состояние или о… – Лёша осёкся, продолжая пальцами перебирать низ своей белой футболки, почти сливающейся с цветом кожи.

– Да обо всём. – Андрея уже снова начинало трусить, но голос держал ровным и спокойным. – Что вообще происходит?!

– Это состояние… Оно продлится недолго. К утру успокоится, обещаю. Ты, может, сейчас злиться будешь, но, кроме как успокоиться, я ничего посоветовать не могу. Правда. Попробуй дыхание выровнять.

– Придурок. – Серебренский сжал волосы и с силой ударился затылком о стену. – Малолетний придурок.

– Не делай себе больно. Легче от этого всё равно не станет. Ну, или несущественно.

– Отстань.

– Ты дрожишь. Из-за того, что плохо, или тебе холодно?

– Неважно.

Андрей, едва удерживая равновесие в видоизменённом пространстве, встал и подошёл к столу, всем весом опираясь на него руками. Он стал судорожно хватать рукой случайные участки стола, убеждая себя, что он такой же, каким и был, и поменяться не мог. С губ срывается неопределённый звук между облегчённым выдохом и паническим всхлипом. Чересчур резким движением вырывает из первой попавшейся тетради двойной лист бумаги, произвольно водит чернилами по нему, рисуя невнятные узоры. Ручка в пальцах от чего-то постоянно соскальзывает. Серебренский раз в шестой нервно её поправляет, садится за стол, начинает вырисовывать дрожащей рукой кривые буквы, не вдумываясь в их общий смысл. Какие-то слова. То ли связанные между собой, то ли нет. В данный момент каждая трясущаяся буква забирала у него всю концентрацию, на время отводя мысли от происходящего. Дыхание перестаёт срываться и хрипеть, лицо не так сильно горит и бледнеет. Рука не дрожит. Сердце перестаёт биться с бешеной скоростью, только шум никак не затихает.

Эпизод 8

«Сейчас бы почитать про прошлое или даже про будущее, но как в это окунуться, когда тонешь в настоящем?»

© Д. Т. Позов.

В комнате было темно и тихо, не считая света от лампы, освещающей оранжевым светом кровать и стену рядом; тихий шорох грифеля карандаша по бумаге. Обои зелёного цвета давали своим тёплым оттенком иллюзию внутреннего спокойствия, которого на самом деле ощутить в полной мере не получалось уже несколько лет. Постоянно где-то рядом витало беспокойство, создаваемое такой проблемой, которая не будет в голове на первом плане, но всё равно всегда будет находиться рядом, заставляя возвращаться к себе при любом удобном и неудобном случае.

Дверь была закрыта, из-за чего всё, происходящее за пределами комнаты, казалось далёким и не имеющим к Адели никакого отношения. Но шаги за дверью всё равно распознавались более чем отчётливо. По звуку человека три. Скорее всего, два врача и мать. В последнее время нередкое явление. Года четыре отец находился в отвратительном состоянии, два года назад у него выявили воспаление сердца, последний год врачи приезжали практически каждый месяц, последние месяца – каждую вторую неделю. Но ложиться в больницу он, тем не менее, отказывался, не объясняя никаких причин.

Адель подошла к двери и прислонилась к ней ухом, прислушавшись к звукам. Выходить не было желания, поэтому она пыталась разобрать тихие слова разговора. Но дверь в родительскую комнату закрылась, не оставляя возможности услышать что-либо ещё.

Она отошла от двери, подумав, что ничего нового наверняка никто не скажет, и вернулась к кровати с лампой, взяв обратно в руки тетрадь с незаконченным портретом. Движения рукой становились всё резче и небрежнее, придавая рисунку больше, чем, наверное, требовалось, чётких линий.

Мысли уходили всё дальше от занятия. С каждым таким ночным приездом они всё настойчивее возвращались к навязчивой идее, что, вероятно, осталось недолго. Отгонять их становилось всё труднее, а они тем временем услужливо подкидывали разные картинки самого события и событий после.

Отца её звали Григорием, всю жизнь он проработал реаниматологом в той самой больнице, откуда теперь регулярно приезжали врачи. Спокойным характером не отличался, а даже, скорее, наоборот, был очень вспыльчив и самоуверен, из-за чего раньше основывалась большая часть проблем и ссор в доме. Но чем хуже ему становилось, тем меньше он, соответственно, срывался.

С каждым днём надежда на выздоровление рассеивалась на глазах. А говорить было не с кем. Несмотря на общие неплохие отношения со знакомыми, Адель не могла и не хотела ни с кем этим делиться. Не воспримут. А матери и так плохо было, с ней тоже неловко. Поэтому приходилось переваривать всё это в одиночку.

И каждый раз ей вспоминался брат, некогда живший в комнате напротив. Он был старше почти на десять лет и уже очень давно не появлялся дома. Помнила Адель его смутно и, скорее, даже не его, а ситуации, в которых он принимал непосредственное участие. Из-за разницы в возрасте особо ничего связывающего у них с ним не было, и ссор не возникало. Зато в памяти практически в идеальном состоянии сохранялись многие истории.

Он не соответствовал ожиданиям отца. И это было то, с чего начиналась вся дальнейшая история. Они постоянно ругались. По любым поводам. Брат её постоянно зачитывался классикой, ему запрещали. Он прятал книги по всей комнате, их находили, и снова скандал. На полях тетрадей постоянно оказывались разбросанные строчки, за них он тоже выслушивал.

Последнее, что сохранялось в памяти с его участием, как в вечером в июне он с совершенно спокойным холодным выражением лица, но со слегка подрагивающими от скрываемого волнения пальцами пришёл к родителям и поставил их перед фактом, что документы в университет приняли, и он уезжает. И также равнодушно, но уже чуть тише добавил, что факультет филологический, а не медицинский. На этом спокойствие закончилось. У всех. Беседа с едва скрываемой агрессией вскоре переросла в ругань, потом в крики, потом в угрозы. Потом стала биться посуда.

Мать за все годы никогда не занимала определённую сторону. Не спорила ни с тем, ни с другим. В тот вечер она, не найдя другого решения, ушла куда-то и долго не возвращалась. Адель была в комнате и ждала, пока всё кончится. Но оно не заканчивалось. Это продолжалось всю ночь. Только часам к четырём брат, не выдержав, закрылся у себя и, как позже выяснилось, забаррикадировался шкафом.

Григорий ломился к нему ещё какое-то время, а после ушёл. И всё затихло. Из этой комнаты вообще больше звуков не доносилось. День, второй, третий… Через неделю дверь всё-таки вскрыли. Всё в комнате было перевёрнуто, стены испорчены, рамы побиты, окно открыто нараспашку. Брата нет. Куда и как он ушёл, вероятно, без денег и вещей – неясно, но больше он не вернулся. И никаких вестей от него тоже не было. Номера он сменил, сам, понятное дело, ни с кем не связывался, и искать его Григорий не стал. Практически пропал без вести. О нём с тех пор никто не говорил. А Адели хотелось, чтобы он сейчас по-прежнему был дома, вероятно, тоже не спал. Или хотя бы знать, что с ним.

Из мыслей её вырвали шаги и голоса за дверью. Несмотря на то, что в диалог Адель не вслушивалась, одна фраза прозвучала особенно чётко, бросившись в уши.

– …ему осталось не больше полугода, поверьте…

Ничего до, ничего после она не слышала. Эти слова бессмысленно прокручивались в голове ещё пару минут, после чего она быстро встала, подошла к двери, но, потянувшись к дверной ручке, остановилась. Отступила шаг назад. Не зная, что делать, выйдя из комнаты, она вернулась к кровати. На портрете в самом центре чернела жирная линия, оставленная поломанным после слов за дверью карандашом. Подавив порыв вырвать лист, Адель закрыла тетрадь и убрала в верхний ящик стола.

Услышанная информация никак не могла нормально улечься в голове, создавая в ней всё больший беспорядок. Адель выключила лампу и закрыла глаза.

Когда ушёл брат, казалось, что хуже не будет. Потом заболел отец, и показалось, что теперь точно самое плохое. Теперь просто интересно. Будет ли что-то ещё.

Эпизод 9

«Избавьте меня, ради бога,

От этого чувства, которое мы называем

тревога»

© Сплин, «Тревога»

Лебедев вышел из аудитории и аккуратно закрыл за собой дверь. В коридоре было тихо, и ничего будто бы не происходило. Сергей медленно, бесшумно пошёл к повороту, ведя рукой по неровной стенке. В этот момент за углом упало что-то металлическое, несколько раз ударившись о плитку, после чего послышался негромкий вздох, и о пол разбилось две или три капли чего-то. Ускорив шаг, он подошёл ближе и посмотрел за угол.

Там, опираясь одной рукой на стену, стоял Серебренский, слегка подрагивая. Вторую руку он, согнув в локте, рассматривал так, будто видел её впервые. По коже алыми ручьями стекала быстрым и почти сильным напором кровь. Рядом с Андреем на полу лежало лезвие от канцелярского ножа.

– Я же… не хотел резаться. – сказал он вслух, как будто обращаясь к кому-то. Лебедев сразу решил, что к нему, и первой реакцией стало снова скрыться за стеной, хотя, если бы он его действительно заметил, то смысла в этом, конечно, не было бы. Но Андрей продолжил, также с кем-то разговаривая: – Я просто поцарапаться хотел… Рука дёрнулась…

Серебренский смотрел на свежий порез и провёл по нему пальцами, сразу же зашипев от боли. Но всё же он чувствовал, как с этой кровью из него выходит убогое, липкое чувство необоснованной ничем тревоги, преследующее его уже несколько часов подряд. Когда она появляется по какой-то причине – это одно. Страх, волнение за что-то. Тебе ясно, чем это вызвано, и ты можешь попытаться всё это усыпить. Когда тревога формируется в голове из ничего, ты не знаешь, чем она вызвана, и начинаешь подсознательно придумывать ей причину, но из-за этого нервничаешь только сильнее.

Это состояние, плавно перетекающее из волнения в случайный поток ядовитых мыслей, начинающих постепенно убивать изнутри. Особенно плохо, когда вокруг много людей, а попутно ещё нужно что-то слушать и слышать. Андрей выдержал часа два, беззвучно утопая в этом мусоре мыслей, но потом всё же сбежал.

В чувство привёл только вид крови в больших количествах. Даже не сама кровь, а факт того, что её тяжело будет спрятать, и тревога сама по себе отошла на второй план.

– А тебе всегда помогало. – усмехнулся Пётр и скучающе облокотился на стену. – А вот пока тебя не было, – он посмотрел на Лёшу, – с ним такого не происходило. Я же говорил тебе сидеть тихо.

Тот от внезапного выпада на секунду растерялся, но, наконец поняв, видимо, смысл сказанного, тут же отшатнулся от Андрея, подойдя ближе к Петру.

– Ты что… идиот? Как ты пришёл, с ним всё это и происходит.

– Нет, давай так: пока я был один, он паничек не ловил.

– Я пришёл, когда он уже… —

– Да мне так-то плевать. – он улыбнулся и скрестил руки на груди. – Когда ты пришёл, зачем. Просто отстань от него, да и от меня заодно.

– Со мной он не резался. – почти срывающимся голосом продолжил Лёша.

– Мне. Вообще. Всё. Равно. Будет он себя калечить, не будет, мне неважно. Если ему так легче, пусть хоть весь изрежется.

– Да в этом-то и дело, что у него уже и так всё тело изрезано! Пока тебя не было, с ним всё было нормально.

– Замолчите уже оба. – не особо вникая в их диалог, он вытер носком обуви кровяные капли с пола, поднял лезвие, убрав в карман, и неосторожным движением необдуманно спустил закатанный рукав, и белая ткань рубашки тут же насквозь пропиталась кровью. Он тихо чертыхнулся и положил руку во второй карман. – Со мной и сейчас всё нормально. – но сразу после этих слов осёкся, поняв, как эта фраза, вернее то, к кому она обращена, противоречит своему смыслу. – Я вас обоих сам придумал. Я же знаю, что вас не существует. А психи… они же не отдают себе отчёт в неправдивости галлюцинаций? – Пётр лишь пожал плечами, Лёша не ответил ничего. А Андрей вдруг понял, как он сам не может поверить ни одному своему слову. Голос от этого дрогнул. – А накрывает меня… накрывает меня нечасто, значит, жить с этим можно… Со мной всё нормально. – но убедить себя в этом он так и не смог. Он закрыл лицо в руках и почувствовал мелкую дрожь по телу. – Я так больше не могу.

В этот момент по коридору раздались громкие и отчётливые шаги. Слишком отчётливые шаги. Андрей машинально спрятал руку с испорченным рукавом и прижался спиной к стене. Сразу вспомнил, что даже не старался говорить тише, и идущий человек наверняка всё слышал. В голове появилась отчаянная мысль сбежать через дверь, ведущую на лестницу, но в этот момент он поднял глаза туда, откуда шёл звук, и понял, что уже бесполезно. Сначала Андрей думал только, как объяснять свой диалог на повышенных тонах с пустым пространством, но через несколько секунд всё же понял, что перед ним Лебедев и можно, в принципе, ничего не объяснять.

Сергей выглядел как обычно спокойно, со своим привычным выражением лица, но глаза сильно выбивались из этой картины безмятежности, выдавая всё беспокойство. Андрей сразу сложил этот взгляд с нарочно громкими шагами по коридору и понял, что Лебедев не только всё слышал, но и, скорее всего, видел. К тому же Лебедев неосторожно посмотрел на руку Андрея, сдав себя окончательно.

– Ўсё… хорошо? – спросил он, запнувшись.

– Ты всё видел и слышал, да? – Серебренский не видел смысла играть в игру взаимного непонимания, но от этой прямоты Сергей только сильнее замялся и от этого неосознанно перешёл на «мову».

– Я… выпадкова… Прабач, я проста… – 1

– Просто скажи, с какого момента ты слушал.

– Як нож на падлогу ўпаў, чуў…2 – он слегка отвернул голову, стараясь не пересечься с Андреем взглядом. Тот вздохнул.

– Только не говори никому, ладно? По-человечески тебя прошу, просто забудь и сделай вид, что ничего не видел. – на лице Сергея читалось смятение, смешанное со страхом. Непонятно каким страхом. То ли перед Серебренским, то ли даже за него. – Не смотри так. Ты думаешь я псих, да? Я не кинусь, не бойся. До остального, мне кажется, тебе не должно быть дела.

– Перестань тараторить, дай ему слово сказать. Может ему и нет дела. – раздался за спиной голос Петра, Андреем успешно проигнорированный.

– Я цябе… и не боюсь. – неуверенно сказал Лебедев, подходя ближе, – Табе… точно помощь не трэбна? – добавил он аккуратно, словно боясь словами или тоном его спугнуть.

– Да не «трэбна», говорю тебе! Я нормальный. – слегка раздражённо ответил Андрей, машинально убирая порезанную руку за спину.

Увидев этот жест, Сергей снова посмотрел на неё, но после, ещё, кажется, сильнее сомневаясь, посмотрел Андрею в лицо.

– Ты специально… это сделал?

Серебренский обречённо вздохнул.

– Раз ты спрашиваешь, значит любой ответ, кроме положительного, тебя вряд ли удовлетворит?

– Мяне удовлетворит праўидвый оцвет, Андрей. Калi ты скажешь «нет», я поверю.

– Я не хотел резать. Хотел просто немного поцарапать. Так что не могу сказать, что специально. Ты, кажется, должен был слышать, я это говорил.

– Просци за вопрос, але3 кому ты говорил?

Андрей с самым искренним видом улыбнулся.

– Я сам с собой разговаривал. Галлюцинациями не страдаю, если ты об этом.

– Ты с кем-то говорил, я слышаў. – настаивал Лебедев, оглядевшись по сторонам, – Ты сказаў, что придумал каких-то обоих.

Серебренский закусил губу. Он почувствовал, как в груди что-то оборвалось, и он действительно «так больше не может».

– Хватит. – голос дрогнул и перешёл в полушёпот, – Хватит, пожалуйста. Не задавай вопросов, я не хочу на них отвечать. Я не хочу тебе врать. Пожалуйста.

Сергей на некоторое время замолчал. Поток мыслей и вопросов в голове внезапно прекратился, и ему вдруг стало совершенно наплевать, что происходило здесь пару минут назад. В лице Андрея впервые читалась обнажённая боль, которая всё ещё сдерживалась им, несмотря на свою силу и размеры; он сам напоминал ребёнка. Потерянного и напуганного. И глаза отчего-то блестели. Его покрывало мелкой, едва заметной дрожью, приметной только по губам. Лебедев понимал, что это вполне могло бы быть притворством, но за секунды в своей голове решил, что на такую игру он хочет и готов повестись.

– Покажи руку. – мягко попросил он.

– Ч… что?

– Дай руку, пожалуйста.

Андрей ненадолго замешкался, не решаясь, но всё же протянул её Лебедеву. Тот невольно вздрогнул, глядя на пропитанный рукав, но ничего не сказал, только взял его за запястье, второй рукой расстёгивая пуговицу на рукаве. Он закатал его до локтя и вздрогнул во второй раз, увидев уже сохнущие кровяные разводы. Сергей попытался визуально оценить глубину пореза, но взгляд стал бегать по другим, уже как будто совсем старым шрамам. Осознав это, Серебренский вырвал руку.

– Я не хоцел… – он тут же начал оправдываться, но Андрей его перебил.

– Мне всё равно. Слышал и слышал, видел и видел, знаешь и знай. Только не говори никому. Я не хочу, не надо.

– Я никому ничаго не скажу. – Сергей снова взял его руку в свою, уже просто гладя её через ткань большим пальцем, смотря теперь только в глаза. – Обещаю.

Серебренский рассеянно кивнул, всё больше теряясь. Он впервые понял, что что-то действительно не так. Что может быть по-другому. Что не все, чтобы успокоиться, режут кожу. Что не всем нужно успокаиваться. И что так с ним было и будет всегда.

– Нет, не всегда. До твоей смерти, Андрей. – радостно возразил Пётр. – И ты сам вполне можешь всё прекратить.

Серебренский моментально повернулся к нему, хотел что-нибудь ответить, но рука по-прежнему оставалась в мягкой, но уверенной хватке, взгляд обладателя которой явно только что помрачнел.

– Ты видзишь кого-то?

– Нет. – Андрей резко повернулся к Лебедеву, так ничего и не ответив. – Нет, я никого не вижу. Здесь никого нет.

Сергей понимающе улыбнулся.

– Дюш, ўсё будзет хорошо. – от формы имени Андрей вздрогнул, но промолчал. – Толькi не калечь сябе, ладно? Если что-то будет нужно, лепше4 мне говори, добра?5

Андрей кивнул. Конечно, он ему никогда ничего не скажет. И так слишком много уже знает. «Не лезь, оно убьёт тебя, идиот».

_________________

1. – Я… случайно… Прости, я просто… (бел.)

2. – Как нож на пол упал, слышал. (бел.)

3. – Но (бел.)

4. – Лучше (бел.)

5. – Здесь: «Ладно» (бел.)

Эпизод 10 (начало)

«Психолог – единственный врач, к которому человек, когда придёт, никогда не услышит от него: «У вас всё хорошо».

© А. А. Шастун

Андрей, спустя долгие минуты смятения, наконец остановился перед закрытой дверью и, всё-таки решившись, занёс руку для стука. Но снова замер. Нет, невозможно.

Он опустил руку и сделал шаг назад. Что делать, он не знал, но продолжаться так точно не могло. По началу, конечно, хотелось обойтись без постороннего вмешательства, но со временем это уже перестало казаться возможным.

Время шло к восьмому часу вечера. Коридор освещался несколькими тусклыми, изредка мигающими лампочками, своим пожелтевшим светом выделяя грязно-, некогда —оранжевые стены, совсем обшарпанные понизу и посеревшие под потолком. Вокруг не было и уже, наверное, не могло быть людей, но Андрей всё равно поминутно оглядывался и прислушивался к каждому шороху.

Внезапно между лопаток пришёлся несильный удар.

– Чем занимаешься?

Андрей резко обернулся, локтём со всей силы толкая оппонента в грудь.

– Опять ты. – он посмотрел на скривившегося Петра, отошедшего на пару шагов, и усмехнулся. – Один?

– Один. – повторил тот и посмотрел через плечо Серебренского на висящую на двери табличку. Психиатр. Секунду с его лица считывалось беспокойство, но почти сразу он улыбнулся. – Забавно. Думаешь, психолог поможет.

– Нет. Психолог – нет. Надеюсь, психиатр хоть что-нибудь сделает.

– Сам себя сдать хочешь? – Пётр смотрел на него, как коршун, выжидая и словно испытывая. Андрей замялся. Нет, он не хотел. Совершенно не хотел. – Всегда мечтал об этом, да? – обострял Пётр, переводя голос почти в шёпот. – Тебя запрут, Андрей. Успокоительные; тесты; санитары; медикаменты; общественная стигматизация… Вязки, в конце концов! В России так ещё и насилие применимо, ты заешь об этом? Этого хочешь?! Тебя положат на принудительное лечение. Ты психопат, ты понимаешь это?

– Понимаю. – сквозь стиснутые зубы прошипел Андрей.

– Так тебе там ничего нового не скажут. Может быть, каким-нибудь умным словом это всё обозначат, а так ты всё знаешь. Ещё и в документы тебе настрочат, что ты бешеный.

– Хватит. – Серебренский толкнул его в плечо и снова подошёл к двери. – Зато ты отстанешь.

Пётр дёрнул его за руку.

– Я и так могу исчезнуть, ты же знаешь. Мозгоправы необязательны. – Андрей не повернулся, но замер, давая понять, что слушает. – Я же говорю тебе: не станет тебя – меня не станет вместе с тобой.

Серебренский резко потянулся к дверной ручке, но его снова одёрнуло назад. Над ухом раздался хриплый до мурашек голос:

– Кажется, несколько лет назад ты молился, чтобы этот диагноз тебе не поставили. Не помнишь?

Андрей закрыл глаза, отошёл от двери.

– Помню…

Эпизод 11

Четыре года тому назад

«Неужели я мог

Залететь так высоко

И сорваться жестоко,

Как Падший Ангел?»

© Nautilus Pompilius, «Падший ангел»

Андрей уже пятый или четвёртый раз «просыпался», не помня абсолютно ничего ранее произошедшего. Он протёр лицо руками, пытаясь вспомнить, кого он подсознательно ждёт и где вообще находится. Воспроизведя в голове, что ждёт он психолога, и вспоминая некоторые детали беседы, он поднялся с дивана и подошёл к окну, проведя рукой по подоконнику.

Первые разы, когда он искренне старался взаимодействовать с врачами, ему ставили то раздвоение личности, то склонность к галлюцинациям и перенаправляли к психиатрам, что в данном случае не представлялось возможным. Андрею всё это не нравилось. Он же точно знал, что здоров. Просто… играл?..

∞*∞*∞*∞*∞

Это был урок физики. Андрей что-то писал на полях тетради, пропуская через себя весь ход слов и формул. Он сидел один на последней парте, и, кроме тихого ветра, ничьего присутствия очень долго не ощущалось. Голос. Глухой, низкий голос. Серебренский посмотрел по сторонам, но, увидев, что никто с ним не говорит, стал постепенно осознавать, что голос у него в голове. Проигнорировав эту мысль, Андрей продолжил оглядываться, пока голос всё настойчивее призывал выполнить сказанное им действие.

Андрей, сколько себя помнил, в мыслях всегда разговаривал с собой во втором лице. Никогда это не казалось чем-то странным или нестандартным. Но слышать голос так, будто с ним разговаривает реальный человек… Нет, это точно было в первый раз. И сопротивляться почему-то становилось всё тяжелее. Он подчинился, находясь в полной уверенности, что это его собственное желание.

Он вырвал из тетради лист. Руки хорошо знали все нужные движения, и действия выходили словно заранее подготовленные и отрепетированные. Длинные пальцы плавно складывали бумагу, будто последние месяца только этим и занимались. Аккуратно сглаживал сгибы костяшками.

Идеальной фигурки оказалось недостаточно. Андрей вытащил из циркуля иголку и воткнул в палец, двигая ей из стороны в сторону, раздирая изнутри.

Вскоре края сложенной бумаги окрасились ярко-красным цветом. Кровоточащего пальца хватило ещё на пару мазков в центре фигурки, после чего Серебренский взял её двумя руками и некоторое время просто рассматривал со всех сторон. Добавил узор чёрной ручкой, а потом внезапно поднялся с места. Не реагируя ни на что, не воспринимая ничего, он подошёл к учительскому столу. Он не замечал на себе взглядов, так же, как до этого никто не замечал его занятия. Всем было всё равно. Пока Андрей не протянул преподавателю белого бумажного ангела, крылья которого были обильно измазаны кровью, а в груди ей же небрежно нарисовано сердце, подробно детализированное чёрным цветом. Видя непонимающие глаза, он негромко, вполголоса сказал:

– Это Падший Ангел. И он скоро придёт за вами всеми. – Серебренский повернулся ко всем присутствующим и слегка оскалил зубы в недоброй улыбке. – Ему нужны чистые души.

И только тут голос замолчал. И Андрей остался один.

Падший Ангел весь в грязной крови,Взамен требует чистой детской души.

∞*∞*∞*∞*∞

– Скрывать свою неадекватность надо было. – отец даже не поднял на него глаз, заполняя какие-то бумаги. – Сам виноват.

Неадекватность… Уже даже не обидно. Странно, но Андрей не ощущал себя сейчас дома ни лучше, ни нужнее, чем в том же самом кабинете школьного психолога, отвечая на совершенно, по его мнению, не относящиеся к ситуации вопросы. И так было уже давно. Выходить из дома не хочется, возвращаться ещё сильнее.