Эльфийское стекло 3

Ром был скверным — старым, выдохшимся, но крепким. Он обжигал горло и почти не давал опьянения, только тяжёлую, мутную пелену в голове, которая не спасала, но хотя бы притупляла тоску. На пару часов. Потом боль возвращалась — тупая, ноющая, неотступная.

Вилл снова поднёс бутылку к губам. Сделал глоток. Поморщился. Какая, к чёрту, разница? Главное — забыться. Хотя бы до утра. Хотя бы на час.

«Лея».

Имя всплыло само собой. Он не звал его, не думал о ней специально, но оно звучало в голове постоянно, как навязчивый мотив, который невозможно выкинуть. Лея. Его княжна. Его первая и единственная любовь.

Вилл стиснул зубы. Перед глазами встало её лицо — не такое, каким он видел его в последний раз, не бледная маска с дьявольским огнём во взоре, а другое. То, из детства. Когда они носились по Змеиной бухте, босые, чумазые, счастливые. Когда мир был простым и понятным: вот море, вот небо, вот Лея, а всё остальное — ерунда.

«Я должен был остаться. Я должен был быть рядом».

Мысль эта, горькая и острая, как осколок стекла, сидела в груди с того самого момента, как Агата вернулась. Вернулась без княжны. С пустыми руками и мокрым от озёрной воды лицом. Вилл помнил, как стоял в воротах замка, смотрел на приближающийся отряд и не видел среди всадников рыжей головы. Как сердце пропустило удар, а потом забилось часто-часто, словно пытаясь вырваться из грудной клетки. Как Агата спешилась и пошла к нему, а он уже знал. По её походке знал. По тому, как она опустила плечи, как не поднимала глаз.

Он тогда не закричал, не заплакал. Просто развернулся и пошёл прочь — в подвал, за бутылками.

С тех пор прошло три дня, а он всё сидел здесь. Выходил только на эту дурацкую церемонию — и то лишь потому, что Агата попросила. «Она бы хотела, чтобы ты был», — сказала воительница. И он пошёл. Стоял, слушал песню о русалке, смотрел, как эльфы кладут белые лилии к пустому постаменту. И молчал. О чём тут говорить? Леи нет. А без неё слова — пустота.

Вилл снова приложился к бутылке. Ром плескался на донышке, и он подумал, что надо бы сходить в подвал за следующей. Но не было сил даже на то, чтобы подняться с пола.

«Остроухий ублюдок».

При мысли о Тариэле внутри поднималась волна ярости — обжигающая, почти приятная. Хоть что-то живое в этом болоте. Вилл вспомнил, как бил его. Вспомнил хруст, с которым кулак врезался в челюсть эльфа. Вспомнил его пустые, мёртвые глаза. Тариэль не сопротивлялся. И это бесило больше всего. Почему он не дрался? Почему не ответил? Было бы легче, если бы эльф дал сдачи, если бы они схватились по-настоящему, если бы можно было выплеснуть эту ярость в драке. Но Тариэль стоял и принимал удары, как жертвенный ягнёнок, и от этого Виллу становилось ещё муторнее.

«Король, мать его. Он же король. У него была власть. У него была магия. Почему он её не уберёг? Почему отпустил с горсткой солдат? Почему сам не пошёл? Почему я не пошёл?»

Вот оно. Последнее — самое страшное. Вилл закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыла картина: пустынный пляж под Драконьим пиком, закатное солнце тонет в море. Лея сидит на песке, обхватив колени, в глазах — упрямство пополам с отчаянием. «Не уплывай, — просит она. — Останься». А он, молодой дурень, которому вчерашний вечер перевернул душу, качает головой и говорит что-то про её княжеское будущее, про то, что её всё равно выдадут замуж за кого-то богатого и знатного, что у них нет будущего. Что отец вернулся — впервые за столько лет! — и он не может упустить этот шанс. Что там, в море, он станет кем-то, а не просто сыном кухарки. Что так будет лучше. Для неё. Для него. Для всех.

Ложь. Он врал тогда, врал себе, врал ей. Не о будущем — о том, что так будет лучше. Ему просто хотелось доказать, что он чего-то стоит. Что он не пустое место. Что он достоин любви княжны. И ради этого он бросил её одну.

Если бы он остался. Если бы не уплыл с отцом, не полез в пираты, не продал бы душу этому проклятому компасу. Если бы остался на Драконьем Пике, рядом с ней. Всё могло быть иначе. Лея не поехала бы в Гутабург. Не согласилась бы на брак с Алгаром. Не попала бы в лапы к эльфам. Не оказалась бы на озере с горсткой солдат против армии снарков.

«Я подставил её. Я, а не остроухий».

Эта мысль обожгла сильнее рома. Вилл застонал и стукнулся затылком о камень. Боль отрезвила на мгновение. А потом нахлынуло другое воспоминание, ещё более страшное — компас.

Он вспомнил тот момент в цеху, когда Лея, Агата и он пытались уничтожить артефакт. Лея коснулась компаса голой рукой. Он узнал её. И тот, кто создал его, — тоже.

«Я сам привёл её к нему. Сам показал. Она коснулась компаса, и он её засёк».

Вилл сжал виски ладонями. Перед глазами снова стояла картина: лицо Леи в тот миг — растерянное, но не испуганное. Она не поняла тогда, что произошло. А он понял. Он понял сразу, как только увидел эту багровую вспышку. Просто не хотел верить. Гнал от себя мысль, уговаривал себя, что показалось, что совпадение, что снарки напали на Линден не из-за неё. Врал самому себе.

«Это я. Я её подставил. Я притащил в её жизнь этот проклятый компас. Я привёл тварей прямо к ней. Если бы не я, она была бы жива».

Глава 3.2. Вильям

Бутылка выпала из ослабевших пальцев и покатилась по каменному полу, разливая остатки рома. Вилл не стал её поднимать. Он сидел, уронив голову на грудь, и дышал тяжело, хрипло, как загнанный зверь.

«Отец…»

Мысль о Гаррете Бёрге пришла незваной. Вилл редко вспоминал отца — в последние годы старался вообще не думать о нём. Но сейчас, в темноте, среди пустых бутылок, образ всплыл сам собой. Высокий, широкоплечий, с обветренным лицом и татуировками на руках. Гаррет Бёрг — гроза южных морей, капитан «Морского дьявола», человек, которого боялись даже бывалые пираты. И человек, который однажды исчез, оставив жену и сына.

Что он знал об отце? Только то, что рассказывала мать. Мира не любила говорить о Гаррете, но иногда, поздно ночью, когда думала, что Вилл уже спит, она стояла у окна и смотрела на море. И в эти минуты её лицо становилось таким, что у мальчика сжималось сердце: тоскливым, бесконечно одиноким. Таким же, каким, наверное, было сейчас его собственное лицо.

«Почему он ушёл? Почему оставил нас?»

Вилл вдруг замер. Мысль, которая давно уже скреблась на задворках сознания, вдруг вылезла наружу, отчётливая и страшная. Компас. Отец ушёл не потому, что разлюбил мать. Не потому, что море звало. Его вынудили. Компас — проклятый, вечный, ненасытный — привязал его к себе так же, как теперь привязал самого Вилла. Гаррет Бёрг не бросил семью. Он бежал, чтобы спасти её. От себя. От того, кто стоял за компасом. Вилл не знал этого наверняка, но чувствовал — каждой костью, каждой каплей крови, доставшейся от отца. И от этого становилось ещё более тошно. Потому что если отец ушёл, чтобы уберечь жену и сына, то он, Вилл, не уберёг никого. Лея мертва. И виноват в этом он сам.

Вилл вспомнил, как мать умирала. Чахла медленно, как свеча, у которой кончается воск. Она не жаловалась, не плакала, только смотрела на сына и повторяла: «Ты не виноват, Вилл. Ты не виноват». А он стоял у её постели, сжимал её руку и думал о том, что никогда не простит отца. Никогда.

И вот теперь он сам стал отцом. Нет, не в буквальном смысле — детей у него не было. Но он стал тем, кто принёс проклятие в дом любимого человека. Как Гаррет.

«Я стал им».

Вилл с силой провёл ладонью по лицу. Пальцы дрожали. Он потянулся за бутылкой, но она была пуста. Тогда он просто закрыл глаза и позволил темноте поглотить себя.

Ему снова вспомнилось детство. Не его собственное, а их общее с Леей. Замок на Драконьем Пике, который тогда казался целым миром. Виноградники, спускающиеся к морю. Змеиная бухта с её вечным базарным шумом, криками чаек и запахом рыбы. Они с Леей носились по берегу, прятались в скалах, строили шалаши из выброшенных морем досок. Он был сыном кухарки, она — княжной, но какая разница, когда тебе десять? Они были просто детьми, лучшими друзьями.

«Почему я уплыл? Она же просила. А я уплыл».

Вилл застонал. Воспоминания, которые он годами прятал где-то глубоко, теперь лезли наружу, как черви после дождя. Он помнил тот день до мельчайших подробностей. Солнце клонилось к закату, красило море в медь. Лея стояла на причале.

— Останься, — просила она.

Он тогда засмеялся. Дурак. Молодой, самоуверенный дурак.

— Я скоро вернусь. Привезу тебе жемчуг с Вольных островов.

Не привёз. И не вернулся. Когда они встретились снова, Лея была уже не ребёнком. И он был не тем мальчишкой, которого она помнила. Между ними стояли годы, море, пиратство, проклятие и чужая магия. И всё же, когда он увидел её на палубе «Морского дьявола» — такую же рыжую, такую же упрямую, — внутри что-то ёкнуло. Старое, давно забытое, но живое.

«Я любил её. Всегда любил. С самого детства. И даже когда понял, что она выбрала остроухого, — всё равно любил. Идиот».

Вилл открыл глаза. Свеча почти догорела. Комната тонула в густом, вязком мраке. Он попытался подняться, но ноги не держали. Бутылки звякнули, когда он задел их сапогом. Перед глазами всё плыло — не то от рома, не то от усталости, не то от слёз, которые он так и не пролил.

Вилл рухнул лицом в постель, даже не раздевшись. Пыльный бархат балдахина нависал над ним, как саван. Веки налились свинцом. Сознание поплыло, цепляясь за обрывки мыслей, но тьма была сильнее. Она накрыла его, как волна, — мягко, но неумолимо. И он провалился в неё, как проваливаются в море, когда сил грести уже нет.

Ему снился замок. Драконий пик — таким, каким он был в детстве. Ещё не обветшалый, не запущенный, не отмеченный печатью упадка. Стены из серого камня, увитые плющом, ярко-синие флаги на башнях, витражи, горящие в лучах закатного солнца.

Вилл шёл по знакомому коридору — и не узнавал его. Здесь пахло не пылью и запустением, а свежим хлебом, лимонным воском и сушёными травами. Где-то гремели кастрюли — мать хлопотала на кухне. Где-то звенел детский смех — неужели его собственный?

Он вышел на балкон. Море, бескрайнее, золотое в лучах заката, расстилалось до горизонта. Внизу, во дворе, Аврора — молодая, счастливая, ещё не убитая горем — играла с маленькой Леей. Девочка визжала от восторга, бегая за бабочкой. Её рыжие волосы горели на солнце, как огонь.

А у кромки прибоя стоял высокий мужчина с обветренным лицом и татуировками на руках. Он смотрел на море — туда, где далеко-далеко, у самого горизонта, исчезал парус. И лицо его было спокойным, но в глазах таилась та самая тоска, которую Вилл так хорошо знал.

Гаррет Бёрг. Отец.

Рядом с ним стояла Мира — молодая, с округлившимся животом, светловолосая. Она держала мужа за руку и молчала. Но Вилл видел, как крепко она сжимает его пальцы. Так, будто пытается удержать. Будто знает, что он уйдёт.

«Не уходи», — шептала она.

Но ветер уносил слова.

Вилл проснулся резко, словно от толчка. Сердце колотилось, в висках стучало. В комнате было совсем темно — свеча догорела и погасла. Он лежал на кровати, не в силах пошевелиться, и смотрел в потолок. Перед глазами всё ещё стоял образ отца — высокий, одинокий, глядящий в море. И матери — с её молчаливой, отчаянной надеждой.

«Что ты наделал, отец? Что ты принёс в нашу семью? И как мне теперь это разгребать?»

Ответа не было. Только тишина — глубокая, как океан, и такая же равнодушная. Вилл закрыл глаза, но сон больше не шёл.

Глава 4. Лирэль

Виноградники на склонах Драконьего края уже начали желтеть, предвещая близкую осень. Солнце клонилось к горизонту, заливая ряды лоз тёплым, медовым светом. В просветах между холмами угадывалось море — гладкое, почти зеркальное.

Лирэль ждала Гаррета Бёрга у старого каменного колодца, что стоял на границе владений Рейнов, там, где виноградники сменялись диким кустарником. Она пришла задолго до назначенного часа, но не пряталась, стояла под сенью развесистой оливы, застыв в той особенной, неподвижной красоте, которая выдавала в ней нечеловеческое начало. Светлые, почти серебряные волосы были стянуты в низкий узел, на плечи накинут простой, но добротный плащ, ничего лишнего, что привлекло бы внимание.

Когда из-за поворота тропы показалась фигура в потёртой кожаной куртке, Лирэль не дрогнула. Только пальцы её чуть сжались.

— Ты не опоздал, — произнесла она, не оборачиваясь.

— Ты не сбежала, — ответил он, останавливаясь в нескольких шагах. Его голос был низким, чуть хриплым — голос человека, привыкшего командовать, но сейчас в нём звучала необычная для него неуверенность. Гаррет пришёл. И это уже было странно. Но ещё более странным было то, что он её не боялся.

Гаррет Бёрг выглядел как типичный обитатель портовых трактиров: широкие плечи, обветренное лицо, глубокие морщины от солёного ветра, на руках — татуировки, стёртые временем и работой. Он провёл в море большую часть жизни.

— Ты сказала, что это важно, — напомнил он. — Я пришёл. Что за спешка?

Лирэль повернулась. В её взгляде не было страха, не было боли. Только предопределённость.

— Я должна отдать тебе кое-что, — произнесла она, и голос её был тихим, но твёрдым. — Это не подарок, Гаррет. Это бремя. Ты можешь отказаться, и я пойму. Но если примешь, назад дороги не будет.

Она протянула руку. В её ладони лежал предмет, завёрнутый в чёрный бархат. Гаррет не сразу решился взять его. Что-то в этом свёртке отдавалось холодом, хотя на дворе стоял тёплый вечер. Он осторожно развернул ткань.

Компас. Его корпус был выточен из тёмного, почти чёрного металла, испещрённого тончайшими серебряными прожилками, которые тускло мерцали в сгущающихся сумерках. Стекло, закрывавшее циферблат, не было прозрачным — под ним клубился густой туман. В глубине, словно в застывшей бездне, угадывались слабые, пульсирующие искры.

— Что это? — хрипло спросил Гаррет.

— Компас, — ответила Лирэль. — Но он не показывает стороны света. Он показывает пути. И плату за них.

Гаррет сжал артефакт в ладони. Металл был тёплым, почти живым. И в тот же миг он почувствовал, как по руке разливается странное, тягучее тепло — не обжигающее, но проникающее глубоко, в самую сердцевину. Что-то шевельнулось в груди, будто эхо далёкого голоса.

— Кто сделал его? — спросил он, не отводя взгляда от пульсирующей глубины.

— Его имя не произносят вслух, — тихо ответила Лирэль. — Он хочет иметь человека в море. Кого-то, кто сможет исполнять его волю, не задавая лишних вопросов. Этот компас даст тебе силу, которой нет у других капитанов. Он поможет найти любой корабль, обойти любой шторм, подчинить себе любую команду. Но за помощь… — она замолчала, подбирая слова, — …нужно платить. Магия и власть не даются просто так.

Гаррет давно пиратствовал, но не заработал себе славы, как и денег. Его корабль был стар, команда — сброд, а удача изменчива, как ветер. С этим артефактом он мог бы стать хозяином морей. Но цена…

— Почему я? — спросил он. — Почему не кто-то другой?

— Потому что ты не трус и не дурак, — просто ответила Лирэль. — Ты — тот, кто сможет носить это бремя. По крайней мере, пока.

Она помедлила, потом добавила:

— И потому что у тебя есть сын. Господину нужен не только капитан, но и тот, у кого есть что терять.

Гаррет стиснул челюсти.

— А если я откажусь? — спросил он.

Лирэль посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах мелькнула тень — не угрозы, скорее печали.

— Тогда тебе придётся забыть, что ты здесь был. Скажу честно: он не прощает отказа. Однако… — она отвела взгляд, — …если ты примешь компас, получишь власть, какой никогда не знал. Но однажды тебе придётся заплатить. Спросишь — чем? Я не знаю. Ты почувствуешь, когда это произойдёт.

Гаррет стоял, сжимая в руке артефакт. Пульсация, что шла от металла, постепенно затихала.

— Завтра на рассвете ты уйдёшь в море, — сказала Лирэль. — И не вернёшься на Драконий пик. Никогда. Если тебе дорог кто-то — скажи, что уходишь по делам. Не прощайся. Не оглядывайся.

Она не стала ждать ответа. Развернулась и пошла обратно к виноградникам, не оборачиваясь. Её фигура, укутанная в серый плащ, быстро исчезла в сумерках. Она знала — Гаррет ещё долго будет стоять, сжимая в руке чёртов компас, который уже начал менять его судьбу.

Ночь опустилась на Драконий край. И никто не видел, как пират спускался к морю, сжимая в руке артефакт.

Глава 5. Гаррет

Бёрг не спал всю ночь. Компас лежал на столе, накрытый тряпицей, но Гаррет чувствовал его даже сквозь ткань — пульсацию, тягучую и настойчивую, будто второе сердце билось в груди. Он пробовал отодвинуть артефакт подальше, засунуть в сундук, накрыть грузом — ничего не помогало. Компас гудел, и этот звук был не слышен ушами, он отдавался в костях, в зубах, в самом нутре.

К утру Гаррет принял решение.

Он вышел на пустынный берег, когда солнце только начинало золотить гребни волн. Взял компас в руку, размахнулся и швырнул его в море. Артефакт описал короткую дугу и с плеском ушёл под воду. На мгновение Гаррету показалось, что он свободен. Что кошмар кончился, не успев начаться.

Но компас не утонул. Он всплыл через минуту, мерцая серебряными прожилками на поверхности воды, и медленно, словно живое существо, поплыл обратно к берегу. Гаррет отступил на шаг, потом на два. Компас лёг на мокрый песок у его ног, и в его глубине, под стеклом, заклубился туман — густой, багровый, пульсирующий.

А потом в голове зазвучал голос, низкий, скрежещущий, как лёд, раздираемый железом:

— Ты мой.

Гаррет рухнул на колени, сжимая виски. Голос не стихал. Это были не словами — ощущение, знание, влитое прямо в сознание. Что бы Гаррет ни делал, куда бы ни бежал, голос не оставлял.

В тот день он понял: компас нельзя выбросить. Его нельзя уничтожить. Он привязывает владельца к тому, кто создал его, к тому, кто ждёт, к владыке бездны. И нет на свете силы, способной разорвать эту связь.

Гаррет вернулся на Драконий пик затемно. Он шёл по коридорам замка, стараясь не встречаться ни с кем из прислуги, но сердце колотилось у горла. В груди клокотала ярость, смешанная с отчаянием. Он знал, что должен уйти, оставить любимую и не родившееся дитя навсегда. Сегодня. Сейчас. Иначе навлечёт беду на всех, кто ему дорог.

Он застал её у плиты. Молодая, с округлившимся животом, Мира сосредоточенно помешивала в чугунном котле. На её щеках играл румянец от жара, светлые, чуть рыжеватые волосы были убраны под платок. Она обернулась на звук шагов, и на её лице расцвела улыбка.

— Гаррет! Ты вернулся. Я уже думала, ты опять ушёл в море без меня.

Он не знал, что сказать. Слова застревали в горле, превращаясь в ком. Она смотрела на него, и в её глазах было столько тепла, столько надежды, что он не выдержал, шагнул к ней, прижал к себе. Грубо, отчаянно, будто хотел впитать её запах, запомнить тепло её тела навсегда.

— Мне нужно уйти, — выдохнул он ей в волосы.

Она замерла. Потом отстранилась, заглянула ему в лицо. В её глазах мелькнула тревога, но она ещё пыталась улыбнуться.

— Надолго?

Он не ответил. Молчание было красноречивее любых слов. Она побледнела, но не заплакала. Только стиснула его руку так, что побелели костяшки.

— Когда вернёшься? — спросила она шёпотом.

— Не знаю, — честно ответил Гаррет. В горле стоял ком. — Может, никогда.

Она не стала спрашивать почему. Мира всегда была сильнее, чем казалась. Просто кивнула, отпустила его руку и отвернулась к плите, делая вид, что занята стряпней.

— Иди, — сказала она, не оборачиваясь.

Гаррет постоял мгновение. Хотел сказать что-то ещё — объяснить, попросить прощения, пообещать, — но понял: слова не нужны. Она всё поняла по-другому. «Ну и пусть, — подумал Гаррет. — Может, так будет легче». Он никогда ничего ей не обещал. Мира знала, что связавшись с пиратом, не жди постоянства. И всё же он её полюбил, как никогда не любил прежде.

— Если будет мальчик, назови его Вильям.

Он вышел. Дверь за ним закрылась с глухим стуком, от которого заныло сердце.

В коридоре Гаррет столкнулся с Нэн, старой служанкой, которая растила не одно поколение Рейнов. Она глянула на его лицо, на пустой взгляд и покачала головой.

— Видно, нелёгкая ноша легла на твои плечи, Гаррет, — тихо сказала она. — Ступай. Я присмотрю за ней.

Он не знал, что ответить. Просто кивнул, сжал руку старухи на миг и пошёл прочь. Там, за дверью, оставалась его жена, его нерождённый ребёнок, его неслучившееся счастье. А впереди была только тьма и компас, пульсирующий в кармане, как живое, голодное сердце.

Гаррет не оглядывался. И когда ноги сами вынесли его к морю, когда солёный ветер ударил в лицо, он позволил себе выдохнуть. Корабль ждал у скал.

На берегу никого не было. Только чайки, да старая Нэн, стоявшая у окна замка и провожавшая его взглядом, пока фигура пирата не растаяла в предрассветном тумане.

Глава 6. Мира

Сын родился в ночь осеннего равноденствия, когда ветер выл в трубах так, что старые стены Драконьего пика вздрагивали, словно живые. Мира назвала его Вильямом. Она хотела, чтобы имя стало якорем для мальчика, чей отец ушёл в море и не вернулся.

Она никому не говорила, кто отец ребёнка. Прислуга перешёптывалась, Нэн хмурилась, но вопросов не задавала. В замке Рейн хватало своих тайн, а секрет кухарки был слишком мелким, чтобы им долго интересоваться.

Мира работала, не поднимая головы. С утра до вечера — плита, кастрюли, квашня. Иногда ей казалось, что руки её живут отдельной жизнью, а мысли бродят где-то далеко. Там, где море встречается с небом, где волны лижут корпуса кораблей и где, возможно, живёт Гаррет.

Она не знала, куда он ушёл. Не знала, почему. Знала только, что Гаррет пират, и с самого начала не стоило надеяться на счастье. Мира понимала: стоит только поверить в его любовь, как он исчезнет. Она почувствовала это в тот миг, когда Гаррет сжал её в объятьях — не как любовник, а как человек, который прощается навсегда. И она не стала его удерживать.

Вилл рос. Тёмно-русый, с карими глазами отца, но характером — весь в неё. Строптивый, любопытный, вечно лезущий туда, куда не следует. Мира часто находила его на кухне в самом неподходящем месте — то он стащил ложку, то сунул пальцы в тесто. Она ругалась, а он смеялся, и в этом смехе было столько жизни, что у неё замирало сердце.

Иногда, когда выдавалась свободная минута, Мира стояла у окна и смотрела на холмы, на море, на дорогу, ведущую к замку. Она не ждала — она знала, что Гаррет не вернётся. Но она смотрела. Привычка. Или надежда, которую не вытравить даже временем.

Глава 7. Лирэль

Корабль мерно покачивался на волнах, когда Лирэль впервые почувствовала, что что-то идёт не так. Не с заданием — с ней самой.

Она стояла на корме, скрестив руки на груди, и смотрела, как Гаррет Бёрг сжимает штурвал. Пират выглядел спокойным, деловитым, но она чувствовала его насквозь. Магия, вплетённая в компас, пульсировала в такт его сердцу — тяжело, надрывно, как у загнанного зверя. Он был связан, крепко, намертво. Задание Аррогана было выполнено. Лирэль могла уходить.

Но она задержалась. Впервые за всё время, что помнила себя, Лирэль не спешила вернуться в ледяную тишину цитадели.

Гаррет стоял у штурвала, и его лицо, обветренное и грубое, было непроницаемо. Но Лирэль видела больше. Она видела, как его пальцы сжимают дерево, как на скулах вздуваются желваки, как взгляд его устремлён в одну точку — туда, где на горизонте таял берег. Она видела, как внутри него, под слоем пиратской бравады и привычной жестокости, бьётся что-то живое, что он не мог вырвать.

Всю ночь тёмная дева следила за ним. Видела, как он выпил почти целую бутылку рома, но не опьянел, как он вышел на палубу и долго стоял, глядя на воду, как его губы шевелились, и Лирэль, прислушавшись, различила одно слово, повторённое снова и снова: «Мира».

Она смотрела на Гаррета и чувствовала странное, непривычное волнение. Будто внутри неё самой, где-то глубоко под слоями тьмы и льда, шевельнулось что-то, что она не могла назвать.

Позже, когда команда разошлась, Лирэль подошла к нему. Он вздрогнул, услышав её шаги, и резко обернулся:

— Ты ещё здесь?

— Я должна убедиться, — ответила Лирэль. — Что связь установлена.

— Установлена, — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Я чувствую. Как будто кто-то зашил мне в грудь эту проклятую штуку.

Он говорил о компасе. Но она знала: Гаррет врал самому себе. То, что билось в его груди, было не магией. Это боль, осязаемая, почти физическая. Лирэль чувствовала её.

— Ты скучаешь по ней? — спросила она.

Гаррет промолчал. Но его молчание говорило громче любых слов. Он отвернулся, уставившись в тёмную воду, Лирэль увидела, как дрогнули его плечи. Всего на мгновение. Он не плакал, просто стоял и смотрел в море, которое уносило его всё дальше от дома.