Читать книгу Эльфийское стекло 3 (Катерина Алёшина) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Эльфийское стекло 3
Эльфийское стекло 3
Оценить:

3

Полная версия:

Эльфийское стекло 3


Глава 3. Вильям

В комнате было темно и душно. Вилл сидел на полу, привалившись спиной к холодному камню стены, и безучастно смотрел на огарок свечи. Пламя металось в заунывном сквозняке, отбрасывая на стены кривые, суетливые тени.

Вокруг него на полу выстроилась батарея бутылок — две пустые и одна початая. Эльфы отродясь не держали в замке крепкого спиртного, но Вилл точно знал, где искать: в глубоких арсенальных подвалах среди припасов и трофеев, доставшихся ещё со времён давних северных походов. Он спустился туда сразу после церемонии, взял первое, что попалось под руку, и заперся у себя. С тех пор прошло несколько часов, а может, целая вечность — Вилл не считал.

Ром был скверным — старым, выдохшимся, но крепким. Он обжигал горло и почти не давал опьянения, только тяжёлую, мутную пелену в голове, которая не спасала, но хотя бы притупляла тоску на пару часов.

Вилл снова поднёс бутылку к губам, сделал глоток и криво поморщился. «Какая, к чёрту, разница? Лишь бы забыться, выключить этот голос в голове».

Её имя всплывало само собой, настойчиво и больно, отбивая ритм в висках: «Лея... Моя княжна. Моя первая и единственная любовь».

Перед глазами стояло её лицо — не такое, каким Вилл видел его в последний раз, а другое — из детства, когда они носились по Змеиной бухте, босые, чумазые, счастливые. Тогда мир был простым и понятным: вот прибой, вот небо, вот Лея рядом, а остальное — сущая ерунда.

«Я должен был остаться. Должен был быть рядом с ней».

Мысль эта, горькая и острая, как осколок стекла, сидела в груди с того самого момента, как Агата вернулась без княжны. С пустыми руками и окаменевшим от горя лицом. Вилл помнил, как стоял в воротах замка, смотрел на приближающийся отряд и не видел среди всадников рыжей головы. Как сердце пропустило удар, а потом забилось часто-часто, словно пытаясь вырваться из грудной клетки. Как Агата спешилась и пошла к нему, а он уже знал: по её походке, по тому, как воительница опустила плечи, как не поднимала глаз. Вилл всё понял без слов.

Тогда он не закричал и не бросился в драку. Капитан просто развернулся и ушёл в подвалы за первой бутылкой.

Прошло уже трое суток. Почти всё это время Вилл просидел в четырёх стенах, выбираясь наружу лишь дважды: вчера вечером, когда ярость переполнила чашу терпения и он сорвал злость кулаками на короле, да сегодня утром — на ту фальшивую церемонию в саду, куда пошёл лишь по личной просьбе Агаты. «Она бы хотела, чтобы ты был там», — сказала воительница. Он и пошёл. Выстоял до конца, слушая прощальную песню Агаты и глядя на то, как чужие люди заваливают пустой постамент белыми лилиями.

Вилл сделал ещё один большой глоток из горлышка.

При воспоминании о Тариэле в груди снова вскипала горячая, почти сладкая волна ненависти. Хоть что-то живое в этом мёртвом оцепенении. Он вспомнил хруст, с которым кулак врезался в челюсть эльфа, и пустые, стеклянные глаза короля. Тот даже не пытался защищаться. Тариэль безропотно принимал удары, словно жертвенный ягнёнок. И это бесило больше всего. Виллу было бы легче, если бы эльф дал сдачи, если бы они схватились по-настоящему, если бы можно было выплеснуть в драке эту ярость и боль.

«Король, мать его. У него власть, магия, армия. Почему он её не уберёг? Почему отпустил с горсткой солдат? Почему сам не пошёл? Почему не пошёл я?!»

Вилл резко зажмурился, и память подбросила ему другой удар — куда более страшный.

Побережье, закат над Драконьим пиком тонет в свинцовой воде. Лея сидит на гальке, обхватив колени руками, а в её глазах — упрямство пополам с детской обидой: «Не уплывай. Останься». А он, молодой самоуверенный дурак, нёс тогда какую-то чушь про её благородное происхождение, про своё пиратское будущее, про то, что на море он наконец станет кем-то значимым, а не просто сыном замковой кухарки. Уверял себя и её, что так будет лучше для всех.

Ложь. Он просто хотел доказать миру, что чего-то стоит. Что он достоин любви настоящей княжны. И ради этой мальчишеской гордыни бросил её одну.

Останься он тогда на Драконьем пике — всё могло сложиться иначе. Лея не уехала бы в Гутабург, не ввязалась бы в брак с Алгаром, не попала бы в лапы к эльфу, не оказалась бы у озера против целой армии снарков.

«Это я подставил её. Я, а не остроухий».

Мысль ударила под дых сильнее любого кулака. Вилл застонал от бессилия и глухо стукнулся затылком о камни стены.

Следом нахлынуло воспоминание о проклятом компасе. В памяти отчётливо вспыхнул момент в цеху, когда Лея коснулась артефакта голой рукой. Компас узнал её. И тот, кто стоял за ним, — тоже.

«Я сам привёл тёмного к ней. Сам показал. Она коснулась компаса, и он её засёк».

Перед глазами снова стояла картина: лицо Леи в тот миг — растерянное, но не испуганное. Она не поняла, что произошло, а Вилл понял. Понял сразу, как только увидел эту багровую вспышку. Просто не хотел верить. Гнал от себя мысль, уговаривал себя, что показалось, что совпадение, что снарки напали на Линден не из-за Леи. Врал самому себе.

«Это я. Я её подставил. Я притащил в её жизнь этот проклятый компас. Я привёл тварей прямо к ней. Если бы не я, она была бы жива».

Бутылка выпала из ослабевших пальцев и покатилась по каменному полу, разливая остатки рома. Вилл не стал её поднимать. Он сидел, уронив голову на грудь, и дышал тяжело, хрипло, как загнанный зверь.

В ушах глухо гудело, а виски сдавило свинцовым обручем. Из липкой темноты непрошенно выплыло суровое, обветренное лицо отца.

«А ведь я всю жизнь ненавидел тебя, Гаррет Бёрг, — с горькой усмешкой подумал Вилл. — Стоял тогда у постели угасающей матери, слушал, как она в бреду шепчет мне: Ты не виноват, Вилл…, — и проклинал того, кто бросил нас одних и сгинул в океане. Помню, как мама ночами напролёт стояла у окна и смотрела на тёмную воду с таким мёртвым, бесконечно одиноким лицом, какое я сам теперь вижу в зеркале. Я смотрел на неё и клялся, что никогда не стану таким, как ты... Боги, каким же слепым дураком я был. Ты ведь не от нас бежал, не потому ушёл, что разлюбил. Тебя приковал к себе проклятый компас — точно так же, как и меня. Ты пытался нас уберечь... А я? Я никого не уберёг. Всю жизнь боялся стать твоей копией — а оказался куда хуже».

Вилл судорожно провёл ладонью по мокрому от холодного пота лицу. Руки крупно дрожали. Пустая бутылка звякнула о каменный пол, покатившись в сторону. Сознание постепенно ускользало, проваливаясь в вязкую, равнодушную темноту.

Внезапно сон подхватил его, унося на юг — в старый замок на Драконьем пике, каким он запомнился из раннего детства. Стены из серого камня ещё не были тронуты разрухой, над башнями полоскались синие стяги, а в коридорах пахло свежим хлебом, воском и сушёными травами.

Вилл видел всё это со стороны: вот молодая, ещё счастливая Аврора играет во дворе с маленькой рыжеволосой девочкой. Малышка заливисто хохочет, гоняясь за порхающей бабочкой. А у самой кромки прибоя стоит высокий широкоплечий мужчина с обветренным лицом и молча смотрит на далёкий парус у горизонта — Гаррет Бёрг. Рядом с ним Мира, сжимает руку мужа так крепко, будто пытается привязать его к земле. И во взгляде отца читается та самая неизбывная тоска, которую Вилл теперь слишком хорошо понимал.

Капитан резко дёрнулся и открыл глаза, проснувшись от собственного тяжёлого дыхания. В комнате стояла непроглядная мгла — фитиль свечи давно прогорел дотла.

«Что ты наделал, отец? Какую тьму ты принёс в нашу семью — и как мне теперь исправить то, что мы оба натворили?»

Вилл закрыл глаза, но сон больше не шёл.

Глава 4. Лирэль

Виноградники на склонах Драконьего края уже начали желтеть, предвещая близкую осень. Солнце клонилось к горизонту, заливая ряды лоз тёплым, медовым светом. В просветах между холмами угадывалось море — гладкое, почти зеркальное.

Лирэль ждала Гаррета Бёрга у старого каменного колодца, что стоял на границе владений Рейнов, там, где виноградники сменялись диким кустарником. Она пришла задолго до назначенного часа, но не пряталась, стояла под сенью развесистой оливы, застыв в той особенной, неподвижной красоте, которая выдавала в ней нечеловеческое начало. Светлые, почти серебряные волосы были стянуты в низкий узел, на плечи накинут простой, но добротный плащ — ничего лишнего, что привлекло бы внимание.

Когда из-за поворота тропы показалась фигура в потёртой кожаной куртке, Лирэль не дрогнула. Только пальцы её чуть сжались.

— Ты не опоздал, — произнесла она не оборачиваясь.

— Ты не сбежала, — ответил он, останавливаясь в нескольких шагах. Его голос был низким, чуть хриплым — голос человека, привыкшего командовать, но сейчас в нём звучала необычная для него неуверенность. Гаррет пришёл. И это уже было странно. Но ещё более странным было то, что он её не боялся.

Гаррет Бёрг выглядел как типичный обитатель портовых трактиров: широкие плечи, обветренное лицо, глубокие морщины от солёного ветра, на руках — татуировки, стёртые временем и работой. Он провёл в море большую часть жизни.

— Ты сказала, что это важно, — напомнил он. — Я пришёл. Что за спешка?

Лирэль повернулась. В её взгляде не было страха, не было боли. Только предопределённость.

— Я должна отдать тебе кое-что, — произнесла она, и голос её был тихим, но твёрдым. — Это не подарок, Гаррет. Это бремя. Ты можешь отказаться, и я пойму. Но если примешь, назад дороги не будет.

Она протянула руку. В её ладони лежал предмет, завёрнутый в чёрный бархат. Гаррет не сразу решился взять его. Что-то в этом свёртке отдавалось холодом, хотя на дворе стоял тёплый вечер. Он осторожно развернул ткань.

Компас. Его корпус был выточен из тёмного, почти чёрного металла, испещрённого тончайшими серебряными прожилками, которые тускло мерцали в сгущающихся сумерках. Стекло, закрывавшее циферблат, не было прозрачным — под ним клубился густой туман. В глубине, словно в застывшей бездне, угадывались слабые, пульсирующие искры.

— Что это? — хрипло спросил Гаррет.

— Компас, — ответила Лирэль. — Но он не показывает стороны света. Он показывает пути. И плату за них.

Гаррет сжал артефакт в ладони. Металл был тёплым, почти живым. И в тот же миг он почувствовал, как по руке разливается странное, тягучее тепло — не обжигающее, но проникающее глубоко, в самую сердцевину. Что-то шевельнулось в груди, будто эхо далёкого голоса.

— Кто сделал его? — спросил он, не отводя взгляда от пульсирующей глубины.

— Его имя не произносят вслух, — тихо ответила Лирэль. — Он хочет иметь человека в море. Кого-то, кто сможет исполнять его волю, не задавая лишних вопросов. Этот компас даст тебе силу, которой нет у других капитанов. Он поможет найти любой корабль, обойти любой шторм, подчинить себе любую команду. Но за помощь… — она замолчала, подбирая слова, — …нужно платить. Магия и власть не даются просто так.

Гаррет давно пиратствовал, но не заработал себе славы, как и денег. Его корабль был стар, команда — сброд, а удача изменчива, как ветер. С этим артефактом он мог бы стать хозяином морей. Но цена…

— Почему я? — спросил он. — Почему не кто-то другой?

— Потому что ты не трус и не дурак, — просто ответила Лирэль. — Ты — тот, кто сможет носить это бремя. По крайней мере, пока.

Она помедлила, потом добавила:

— И потому, что у тебя есть сын. Господину нужен не только капитан, но и тот, кому есть что терять.

Гаррет стиснул челюсти.

— А если я откажусь? — спросил он.

Лирэль посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах мелькнула тень — не угрозы, скорее печали.

— Тогда тебе придётся забыть, что ты здесь был. Скажу честно: он не прощает отказа. Однако… — она отвела взгляд, — …если ты примешь компас, получишь власть, какой никогда не знал. Но однажды тебе придётся заплатить. Спросишь — чем? Я не знаю. Ты почувствуешь, когда это произойдёт.

Гаррет стоял, сжимая в руке артефакт. Пульсация, что шла от металла, постепенно затихала.

— Завтра на рассвете ты уйдёшь в море, — сказала Лирэль. — И не вернёшься на Драконий пик. Никогда. Если тебе дорог кто-то — скажи, что уходишь по делам. Не прощайся. Не оглядывайся.

Она не стала ждать ответа. Развернулась и пошла обратно к виноградникам не оборачиваясь. Её фигура, укутанная в серый плащ, быстро исчезла в сумерках. Она знала: Гаррет ещё долго будет стоять, сжимая в руке чёртов компас, который уже начал менять его судьбу.

Ночь опустилась на Драконий край. И никто не видел, как пират спускался к морю, сжимая в руке артефакт.


Глава 5. Гаррет

Бёрг не спал всю ночь. Компас лежал на столе, накрытый тряпицей, но Гаррет чувствовал его даже сквозь ткань — пульсацию, тягучую и настойчивую, будто второе сердце билось в груди. Он пробовал отодвинуть артефакт подальше, засунуть в сундук, накрыть грузом — ничего не помогало. Компас гудел, и этот звук был не слышен ушами, он отдавался в костях, в зубах, в самом нутре.

К утру Гаррет принял решение.

Он вышел на пустынный берег, когда солнце только начинало золотить гребни волн. Взял компас в руку, размахнулся и швырнул его в море. Артефакт описал короткую дугу и с плеском ушёл под воду. На мгновение Гаррету показалось, что он свободен. Что кошмар кончился, не успев начаться.

Но компас не утонул. Он всплыл через минуту, мерцая серебряными прожилками на поверхности воды, и медленно, словно живое существо, поплыл обратно к берегу. Гаррет отступил на шаг, потом на два. Компас лёг на мокрый песок у его ног, и в его глубине, под стеклом, заклубился туман — густой, багровый, пульсирующий.

А потом в голове зазвучал голос, низкий, скрежещущий, как лёд, раздираемый железом:

— Ты мой.

Гаррет рухнул на колени, сжимая виски. Голос не стихал. Это были не словами — ощущение, знание, влитое прямо в сознание. Что бы Гаррет ни делал, куда бы ни бежал, голос не оставлял.

В тот день он понял: компас нельзя выбросить. Его нельзя уничтожить. Он привязывает владельца к тому, кто создал его, к тому, кто ждёт, к владыке бездны. И нет на свете силы, способной разорвать эту связь.

Гаррет вернулся на Драконий пик затемно. Он шёл по коридорам замка, стараясь не встречаться ни с кем из прислуги, но сердце колотилось у горла. В груди клокотала ярость, смешанная с отчаянием. Он знал, что должен уйти, оставить любимую и не родившееся дитя навсегда. Сегодня. Сейчас. Иначе навлечёт беду на всех, кто ему дорог.

Он застал её у плиты. Молодая, с округлившимся животом, Мира сосредоточенно помешивала в чугунном котле. На её щеках играл румянец от жара, светлые, чуть рыжеватые волосы были убраны под платок. Она обернулась на звук шагов, и на её лице расцвела улыбка.

— Гаррет! Ты вернулся. Я уже думала, ты опять ушёл в море без меня.

Он не знал, что сказать. Слова застревали в горле, превращаясь в ком. Она смотрела на него, и в её глазах было столько тепла, столько надежды, что он не выдержал, шагнул к ней, прижал к себе. Грубо, отчаянно, будто хотел впитать её запах, запомнить тепло её тела навсегда.

— Мне нужно уйти, — выдохнул он ей в волосы.

Она замерла. Потом отстранилась, заглянула ему в лицо. В её глазах мелькнула тревога, но она ещё пыталась улыбнуться.

— Надолго?

Он не ответил. Молчание было красноречивее любых слов. Она побледнела, но не заплакала. Только стиснула его руку так, что побелели костяшки.

— Когда вернёшься? — спросила она шёпотом.

— Не знаю, — честно ответил Гаррет. В горле стоял ком. — Может, никогда.

Она не стала спрашивать почему. Мира всегда была сильнее, чем казалась. Просто кивнула, отпустила его руку и отвернулась к плите, делая вид, что занята стряпней.

— Иди, — сказала она, не оборачиваясь.

Гаррет постоял мгновение. Хотел сказать что-то ещё — объяснить, попросить прощения, пообещать, — но понял: слова не нужны. Она всё поняла по-другому. «Ну и пусть, — подумал Гаррет. — Может, так будет легче». Он никогда ничего ей не обещал. Мира знала, что связавшись с пиратом, не жди постоянства. И всё же он её полюбил, как никогда не любил прежде.

— Если будет мальчик, назови его Вильям.

Он вышел. Дверь за ним закрылась с глухим стуком, от которого заныло сердце.

В коридоре Гаррет столкнулся с Нэн, старой служанкой, которая растила не одно поколение Рейнов. Она глянула на его лицо, на пустой взгляд и покачала головой.

— Видно, нелёгкая ноша легла на твои плечи, Гаррет, — тихо сказала она. — Ступай. Я присмотрю за ней.

Он не знал, что ответить. Просто кивнул, сжал руку старухи на миг и пошёл прочь. Там, за дверью, оставалась его жена, его нерождённый ребёнок, его неслучившееся счастье. А впереди была только тьма и компас, пульсирующий в кармане, как живое, голодное сердце.

Гаррет не оглядывался. И когда ноги сами вынесли его к морю, когда солёный ветер ударил в лицо, он позволил себе выдохнуть. Корабль ждал у скал.

На берегу никого не было. Только чайки, да старая Нэн, стоявшая у окна замка и провожавшая его взглядом, пока фигура пирата не растаяла в предрассветном тумане.

Глава 6. Мира

Сын родился в ночь осеннего равноденствия, когда ветер выл в трубах так, что старые стены Драконьего пика вздрагивали, словно живые. Мира назвала его Вильямом. Она хотела, чтобы имя стало якорем для мальчика, чей отец ушёл в море и не вернулся.

Она никому не говорила, кто отец ребёнка. Прислуга перешёптывалась, Нэн хмурилась, но вопросов не задавала. В замке Рейн хватало своих тайн, а секрет кухарки был слишком мелким, чтобы им долго интересоваться.

Мира работала, не поднимая головы. С утра до вечера — плита, кастрюли, квашня. Иногда ей казалось, что руки её живут отдельной жизнью, а мысли бродят где-то далеко. Там, где море встречается с небом, где волны лижут корпуса кораблей и где, возможно, живёт Гаррет.

Она не знала, куда он ушёл. Не знала, почему. Знала только, что Гаррет пират, и с самого начала не стоило надеяться на счастье. Мира понимала: стоит только поверить в его любовь, как он исчезнет. Она почувствовала это в тот миг, когда Гаррет сжал её в объятьях — не как любовник, а как человек, который прощается навсегда. И она не стала его удерживать.

Вилл рос. Тёмно-русый, с карими глазами отца, но характером — весь в неё. Строптивый, любопытный, вечно лезущий туда, куда не следует. Мира часто находила его на кухне в самом неподходящем месте — то он стащил ложку, то сунул пальцы в тесто. Она ругалась, а он смеялся, и в этом смехе было столько жизни, что у неё замирало сердце.

Иногда, когда выдавалась свободная минута, Мира стояла у окна и смотрела на холмы, на море, на дорогу, ведущую к замку. Она не ждала — она знала, что Гаррет не вернётся. Но она смотрела. Привычка. Или надежда, которую не вытравить даже временем.


Глава 7. Лирэль

Корабль мерно покачивался на волнах, когда Лирэль впервые почувствовала, что что-то идёт не так. Не с заданием — с ней самой.

Она стояла на корме, скрестив руки на груди, и смотрела, как Гаррет Бёрг сжимает штурвал. Пират выглядел спокойным, деловитым, но она чувствовала его насквозь. Магия, вплетённая в компас, пульсировала в такт его сердцу — тяжело, надрывно, как у загнанного зверя. Он был связан, крепко, намертво. Задание Аррогана было выполнено. Лирэль могла уходить.

Но она задержалась. Впервые за всё время, что помнила себя, Лирэль не спешила вернуться в ледяную тишину цитадели.

Гаррет стоял у штурвала, и его лицо, обветренное и грубое, было непроницаемо. Но Лирэль видела больше. Она видела, как его пальцы сжимают дерево, как на скулах вздуваются желваки, как взгляд его устремлён в одну точку — туда, где на горизонте таял берег. Она видела, как внутри него, под слоем пиратской бравады и привычной жестокости, бьётся что-то живое, что он не мог вырвать.

Всю ночь тёмная дева следила за ним. Видела, как он выпил почти целую бутылку рома, но не опьянел, как он вышел на палубу и долго стоял, глядя на воду, как его губы шевелились, и Лирэль, прислушавшись, различила одно слово, повторённое снова и снова: «Мира».

Она смотрела на Гаррета и чувствовала странное, непривычное волнение. Будто внутри неё самой, где-то глубоко под слоями тьмы и льда, шевельнулось что-то, что она не могла назвать.

Позже, когда команда разошлась, Лирэль подошла к нему. Он вздрогнул, услышав её шаги, и резко обернулся:

— Ты ещё здесь?

— Я должна убедиться, — ответила Лирэль. — Что связь установлена.

— Установлена, — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Я чувствую. Как будто кто-то зашил мне в грудь эту проклятую штуку.

Он говорил о компасе. Но она знала: Гаррет врал самому себе. То, что билось в его груди, было не магией. Это боль, осязаемая, почти физическая. Лирэль чувствовала её.

— Ты скучаешь по ней? — спросила она.

Гаррет промолчал. Но его молчание говорило громче любых слов. Он отвернулся, уставившись в тёмную воду, Лирэль увидела, как дрогнули его плечи. Всего на мгновение. Он не плакал, просто стоял и смотрел в море, которое уносило его всё дальше от дома.

Лирэль отошла, оставив его наедине с тоской.

Она не знала, сколько прошло времени. Несколько часов? Может, день? Она стояла у борта, глядя на воду, и в голове её крутились обрывки мыслей, которые она не могла собрать воедино. Впервые за всю свою жизнь она чувствовала что-то, кроме холода. Что-то, что не имело отношения к Аррогану. Это было похоже на дрожь. На слабость. На то, что она не могла объяснить.

Лирэль знала, что компас работает, связь установлена. Она могла уходить. Но сначала решила сделать то, чего хотела с самого начала. Лирэль нырнула за борт.

Она знала, что это глупо, что это слабость, что Арроган не прощает своенравность. Но впервые за всю свою жизнь Лирэль хотела сделать что-то не потому, что ей приказали. А потому, что она сама этого хотела.

Она хотела побыть одна, вдохнуть воздух, который не пахнет льдом и магией. Хотела почувствовать под ногами землю, а не палубу, которая качается в такт чужой воле. Хотела увидеть тот самый берег, на который Гаррет смотрел с такой тоской, что у неё самой защемило в груди. Она не понимала, что это за чувство. Но оно тянуло её туда, где её не ждали, где она была никем, где она могла стать кем-то новым.

Лирэль знала точно: если она сейчас вернётся в цитадель, не попытавшись хотя бы раз почувствовать то, что чувствуют живые, она никогда себе этого не простит.

Вода была ледяной. Она плыла легко, почти не касаясь поверхности, и вскоре берег начал приближаться. Корабль не успел отойти далеко. Лирэль вышла на берег, когда солнце только начинало золотить гребни волн. Мокрые волосы облепили плечи, платье потяжелело от воды. Лирэль не ощущала холода, она чувствовала только странное, щемящее предвкушение.

И тогда она увидела его.

Он стоял на берегу, глядя на море. Высокий, с широкими плечами, в дорогом, но простом охотничьем костюме. Ветер трепал его рыжие волосы, и он смотрел на воду так, будто ждал чего-то. Будто знал, что она появится.

Лирэль вышла из воды медленно, не скрываясь. Платье облепило тело, вода стекала по волосам и лицу. Она знала, как выглядит — прекрасной, нечеловеческой, почти нереальной. Она видела его глаза, когда он поднял голову. В них не было страха. Не было удивления. Только восхищение, смешанное с благоговением.

Он смотрел на неё так, будто видел богиню. Будто она сошла с картины, которую он когда-то видел во сне.

— Кто ты? — спросил он, и голос его был хриплым.

Лирэль остановилась. Она стояла на влажном песке, и волны лизали её босые ноги. Она посмотрела ему в глаза и ответила так, как не ответила бы ни одному смертному:

— Та, кого море принесло.

Она не знала, что скажет дальше. Но когда он шагнул к ней, протянул руку, она поняла — это не случайность. Что-то внутри неё, что шевельнулось впервые, когда она смотрела на Гаррета, теперь распустилось, как цветок, пробудившись от долгой зимы.

Лирэль смотрела на него. Он стоял на мокром песке, и ветер трепал его волосы. Глаза серые, как море перед штормом, смотрели с любопытством и восхищением. Лирэль почувствовала, как вечный лёд в её груди начал таять. Князь Рейн был очень хорош собой.


Глава 8. Алистер

Он не знал, зачем пришёл на берег. Просто не спалось. В замке было душно, даже при распахнутых окнах, а в голове шумело после вечернего совета с управляющим. Виноградники в этом году давали мало, арендаторы жаловались на засуху, а море, как назло, стояло тихое и неподвижное, будто сама природа ждала чего-то. Алистер вышел к скалам, когда небо на востоке только начинало светлеть. Он любил эти часы — тишину, когда мир ещё не проснулся, и только чайки кричат где-то вдалеке, да вода шепчет о чём-то своём, древнем и непостижимом.

Край неба на востоке начал светлеть, разливаясь бледной, едва уловимой акварелью. Там, где море смыкалось с горизонтом, вода сначала посерела, потом налилась густым, тягучим кобальтом, а уже через минуту по её поверхности пробежала первая, робкая золотая искра. Солнце ещё не поднялось, но уже дышало теплом, пробиваясь сквозь пелену утреннего тумана. Волны, мгновение назад казавшиеся чёрными, теперь мягко переливались, ловили свет, отражали небо, которое медленно розовело, наливаясь перламутром и охрой. Где-то вдалеке крикнула чайка — пронзительно, одиноко, будто она одна в этом огромном, пробуждающемся мире. Алистер зажмурился на миг, втянул носом солёный влажный воздух и понял: сегодня будет особенный день. Он не знал, откуда взялось это чувство.

bannerbanner