
Полная версия:
Эльфийское стекло 3

Катерина Алёшина
Эльфийское стекло 3
Глава 1. Тариэль
Кулак с глухим стуком врезался в скулу. Голова Тариэля мотнулась в сторону, перед глазами полыхнуло багровым, а рот мгновенно наполнился густым металлическим привкусом. Следующий удар пришёлся под дых. Воздух с хрипом вышибло из лёгких, король согнулся пополам, но даже не попытался поднять руки и закрыться.
— Вставай! — прорычал Вилл, сгребая его за воротник камзола. — Вставай, остроухий ублюдок!
Лицо капитана — багровое, перекошенное от ярости, со вздувшимися на лбу жилами — оказалось совсем близко. От него несло крепким ромом, потом и каким-то диким, звериным отчаянием.
Рейдан бросился было вперёд, пытаясь оттащить обезумевшего пирата, но Вилл не глядя отмахнулся локтем, угодив эльфу прямо в скулу. Рейдан качнулся, рука его рефлекторно легла на эфес меча, однако Тариэль коротким, резким движением головы велел другу оставаться на месте. «Пусть бьёт». Физическая боль была понятной и простой — единственным, что хоть на миг заглушало выжигающую пустоту внутри.
— Ты должен был её защищать! — Новый удар впечатался в челюсть. — Ты, грёбаный король! Ответь мне! Что ты за правитель такой, если даже собственную женщину уберечь не сумел?!
На этот раз Тариэль не устоял на ногах и тяжело опустился на одно колено. Из разбитой губы текла кровь, капая на белый шёлк рубашки и холодные каменные плиты. Перед глазами плыли мутные круги. Тариэль сплюнул кровь на пол и с глухой горечью подумал, что полностью заслужил это. Он сам позволил Лее уйти в тот день. Поверил в надёжность плана, в то, что двух дюжин отборных воинов хватит для прикрытия. А их не хватило. И теперь Леи больше нет.
У стены, вжав голову в плечи, неподвижно стояла Агата. На её осунувшемся лице чернели ссадины, висок стягивала повязка с проступившим бурым пятном, а пальцы до белизны впивались в ладони. При каждом глухом ударе воительница вздрагивала всем телом, но не смела поднять глаз.
— Вилл, прекрати, — наконец глухо выдавила она.
Капитан даже не обернулся. Тяжело дыша, он схватил Тариэля за светлые волосы, силой заставляя запрокинуть голову:
— Что ты молчишь?! Скажи хоть что-нибудь!
Тариэль посмотрел на него снизу вверх потемневшими, остановившимися глазами.
— Бей, — тихо произнёс он.
Рука пирата, занесённая для очередного удара, вдруг дрогнула и замерла в воздухе. Вилл с минуту вглядывался в окровавленное, безучастное лицо эльфа, и сквозь слепую ярость в его карих глазах проступила глухая растерянность — должно быть, понял, что выбивать раскаяние тут ни к чему: король уже сам казнил себя тысячу раз.
Вилл со злостью разжал пальцы и оттолкнул его от себя. В сводчатом зале повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь хриплым, прерывистым дыханием.
— Будь ты проклят, — выдохнул капитан и, пошатнувшись, широким шагом вышел вон.
Рейдан тут же кинулся к Тариэлю, попытался подхватить под локоть, но тот молча отвёл руку друга.
— Лекаря? — спросил Рейдан.
Король поднялся с колена сам, вытер кровь с разбитой губы тыльной стороной ладони и, не удостоив ответом вопрос о лекаре, направился к выходу. Он шёл по длинным переходам замка словно в дурном сне, не разбирая лиц встречной стражи и не слыша чужих голосов — только в висках глухо стучала кровь да в груди разрастался мертвящий холод.
Той ночью он так и не сомкнул глаз, а когда рассвело, вышел на открытый балкон своих покоев.
В лицо бил пронизывающий северный ветер, но Тариэль не замечал стужи. Распухшая скула и разбитая губа ныли тупой, тянущей болью, однако это казалось сущим пустяком по сравнению с тем, как выворачивало душу при одной мысли о случившемся у озера. Перед мысленным взором раз за разом вставало одно и то же: почему он отпустил её? Почему решил, что они справятся? Боги, каким же слепцом он был.
Снизу, из дворцового сада, донеслись приглушённые голоса. Тариэль опустил взгляд за резную балюстраду — и внутри всё похолодело ещё сильнее. По расчищенным дорожкам между деревьев медленно стекались эльфы в траурных плащах. В руках у каждого белели живые лилии, а в центре поляны возвышался затянутый белоснежным шёлком постамент.
Они собирались хоронить её. Хоронить ту, чьё тело даже не было найдено.
Тариэль до хруста в суставах вцепился пальцами в каменные перила. Всё его существо восставало против этого нелепого, лживого спектакля. Он быстро обвёл взглядом толпу: ни Авроры, ни Марка Торна. Мать Леи сейчас наверняка спокойно занималась делами на своём Драконьем пике, а генерал отдавал приказы в Гутабурге — на юг страшная весть дойти ещё не успела. И, пожалуй, к лучшему.
Церемония началась, но Тариэль не тронулся с места. Он знал, что обязан спуститься к своему народу как правитель и как мужчина, потерявший любимую, однако ноги словно приросли к холодным плитам балкона. Он просто не вынес бы этих скорбных взглядов, дежурных соболезнований и высоких речей о великой жертве. Что все они знали о ней? Никто из них не чувствовал тепла её торопливого дыхания на своей коже, не видел, как упрямо вспыхивают янтарём её глаза в минуты гнева и какими беззащитно-нежными они становятся в полумраке спальни. Для Линдена ушла Огненная дева из древних легенд — для него же погас весь мир.
В первом ряду, у самого постамента, вытянувшись в струну, стояла Агата. За три бессонных дня её лицо осунулось и посерело, под глазами залегли глубокие тени, а пальцы, сжимавшие стебель цветка, мелко дрожали. Чуть в стороне, скрестив руки на груди, мрачной тенью застыл Вилл. Даже с высоты балкона было видно, как ходят желваки на скулах капитана; после вчерашней стычки в зале он ни разу не поднял головы к дворцовым окнам.
Когда над садом повисла тишина, Агата шагнула вперёд, обвела взглядом притихших эльфов и запела. Её низкий, грудной голос поплыл над заснеженными кронами, заставляя невольно вздрогнуть даже тех, кто не понимал ни единого слова. Воительница пела на старом наречии гномов, но Тариэль, знавший немало языков, разбирал каждое слово:
«Спустилась русалка к холодной воде,
Распутала косы на мёрзлой скале.
Она не глядела на лунный чертог —
Всё чудился берег, где милый продрог.
Ой, море, не мучай, ой, ветер, не рви —
Верни мне его хоть на каплю любви.
Я выменять душу за жизнь не боюсь,
Я пеной солёной к ногам опущусь.
Но море молчало, и ветер стихал,
Лишь берег пустой тишину колыхал.
Растаяла дева в седой глубине —
Остался лишь голос, дрожащий во тьме».
Голос Агаты дрогнул на последней строке. Она замолчала, и тишина после песни показалась оглушительной. Кто-то из эльфиек всхлипнул. Воительница опустила голову, плечи её затряслись.
Тариэль слушал, чувствуя, как каждое слово песни бьёт наотмашь по живому. Это была песня о Лее — о той, что шагнула навстречу гибели и растворилась в ослепительной вспышке, не оставив после себя даже горсти пепла.
Внизу к постаменту вышли двое служителей в церемониальных одеяниях и зажгли погребальные чаши. Сизые струйки дыма потянулись к небу, и ветер донёс до балкона густой, сладковатый аромат мирры и сушёной лумелии. От этого запаха к горлу Тариэля подступила дурнота. Запах похорон. Запах лжи.
«Она не умерла, — в тысячный раз за эти трое суток упрямо повторил он про себя. — Она не могла умереть».
Его пальцы сами собой коснулись массивного серебряного перстня, который он носил не снимая. В тяжёлой оправе темнел парный лунный обсидиан — такой же камень, созданный древними мастерами и связанный с жизненной силой владельца, был вправлен в кулон, подаренный им Лее.
Тариэль поднёс руку к глазам. Если бы её сердце остановилось, обсидиан давно бы потух, превратившись в мёртвый кусок породы. Но сейчас в самой глубине камня, словно крохотный уголёк под толстым слоем золы, всё ещё теплился и едва заметно пульсировал слабый свет. Камень не лгал. Где бы она ни находилась, что бы с ней ни стряслось — в Лее ещё теплилась жизнь.
В саду тем временем к алтарю выступил верховный жрец и завёл размеренную, певучую заупокойную молитву:
— ...ибо нет большей жертвы, чем пламя, отданное во имя жизни, и возвращается плоть в землю, а дух — к предвечным истокам магии...
«Нет, — мысленно отрезал Тариэль, не отрывая взгляда от мерцающей точки в перстне и цепляясь за неё, как утопающий за обломок мачты. — Никуда она не возвращается».
Перед глазами вдруг отчётливо всплыло утро накануне боя. Лея стояла у стрельчатого окна их спальни, кутаясь в мягкую шаль; первые лучи рассвета плавили её распущенные волосы в чистую медь. Почувствовав его взгляд, она обернулась и улыбнулась той самой живой, чуть дерзкой улыбкой, от которой у него всякий раз перехватывало дыхание. Почему он тогда не запер её в башне силой? Почему вообще допустил её к этой проклятой войне? Ответ он знал и сам: потому что удержать Лорелею Рейн против её воли не смогли бы никакие стены — упрямства в этой девчонке хватило бы на тысячу демонов.
— Ри? — негромко позвали за спиной.
Тариэль вздрогнул, выныривая из забытья, и полуобернулся. В дверном проёме стоял Рейдан. Лицо друга было хмурым, а на левой скуле наливался свежий кровоподтёк — след вчерашнего знакомства с локтем пирата.
— Ты должен спуститься к ним, — тихо произнёс Рейдан, подходя к балюстраде. — Эльфы ждут слова своего короля.
— Пусть ждут.
— Тариэль...
— Я сказал: пусть ждут.
Рейдан тяжело вздохнул и помрачнел ещё сильнее — было видно, что бередить рану друга ему не хочется, но и молчать он больше не может.
— Ты хоть представляешь, что уже говорят в городе? — осторожно спросил он. — Народ ропщет. Король, который даже не соизволил выйти на прощание с Огненной девой... Линден такого не поймёт.
— Мне плевать.
— Зря, — покачал головой Рейдан. — Ты прячешься здесь, на балконе, пока они там, в саду, провожают твою женщину.
— Они провожают пустоту, — жёстко оборвал его Тариэль и вскинул руку с перстнем. — Посмотри сюда. Видишь?
Рейдан нахмурился и подался ближе, всматриваясь в тёмную грань обсидиана:
— Это ещё ничего не доказывает, Ри. Свечение почти угасло.
— Доказывает, — с нажимом произнёс Тариэль. — Она жива. Я чувствую это.
— Любой артефакт может дать сбой, ты же сам знаешь...
— Не в этот раз.
Тариэль отвернулся к саду, где жрец уже возлагал на белый шёлк венок из лилий, а следом потянулись с цветами горожане и воины.
— Посмотри на это безумие, — сквозь зубы проговорил король. — Нет ни тела, ни единого доказательства её гибели, а они уже торопятся читать над ней молитвы.
— Агата видела всё своими глазами, — мягко напомнил Рейдан. — Ри, мы с тобой сами видели то зарево за лесом. Взрыв был такой силы, что вывернул берег...
— Агата сказала лишь то, что нашла на снегу оплавленный клинок! — резко перебил его Тариэль, поворачиваясь к другу с лихорадочным блеском в глазах. — Мы обыскали воронку и тоже не нашли тела. Этого мало, чтобы хоронить её!
— Этого более чем достаточно, Ри. Ты просто отказываешься принять правду.
— Я найду её, — твёрдо отчеканил Тариэль, пропуская слова друга мимо ушей. — Не знаю как, но из-под земли достану.
Рейдан устало потёр переносицу:
— Даже если допустить возможность чуда и поверить, что она уцелела... Где ты собираешься её искать?
Тариэль не ответил. Внизу поляна постепенно пустела: люди расходились, оставляя у подножия постамента целые сугробы белых лилий. Лишь Агата осталась стоять в стороне, привалившись плечом к стволу старого дуба и низко опустив голову.
«Тоже казнит себя», — мрачно подумал Тариэль, глядя на ссутулившуюся фигуру гномки. В этом они были похожи. Каждый из них нёс свою вину.
Тариэль сжал пальцы в кулак, ощущая кожей слабый, но упрямый ритм внутри камня — совсем как далёкое биение родного сердца.
— Завтра на рассвете я ухожу на поиски, — не оборачиваясь бросил он.
— Куда именно? — насторожился Рейдан.
— К озеру. На место взрыва.
— Тариэль, с того дня прошло уже трое суток! Если Лея каким-то чудом выжила, её там давно нет.
— Значит, возьму след оттуда.
Рейдан хотел было снова возразить, но, взглянув на разбитое лицо друга и на то, как судорожно тот сжимает заветный перстень, только глухо выругался себе под нос:
— Ладно. Я иду с тобой.
— Нет, — отрезал Тариэль. — Ты останешься в Линдене. Присмотришь за пиратом, пока он сгоряча не наломал дров.
— За Виллом пусть вон Агата присматривает, у неё это лучше выходит. А я нужен тебе в дороге.
— Ты нужен мне здесь, Рей. Как мой голос и мои глаза в совете, — покачал головой король. — С бумагами Булгур справится, но войну никто не отменял. Мы отбросили снарков от стен лишь на время, и оставлять столицу без командования нельзя.
— Вот именно, что идёт война! — вспылил Рейдан, скрипнув зубами. — Куда ты сам-то собрался в такое время в одиночку?!
— Я не могу иначе, — тихо ответил Тариэль.
Сад внизу окончательно опустел, только ветер трепал белые шёлковые ленты на ветвях да шевелил лепестки лилий. Тариэль в последний раз посмотрел на ненавистный постамент и отвернулся к дверям: видеть это было выше его сил.
— Слушай, Ри... А тебе самому-то нападение не показалось странным? — вдруг задумчиво окликнул его Рейдан.
Тариэль остановился на пороге:
— Показалось.
— Слишком уж слаженно для безмозглых тварей, — нахмурился друг. — Будто удар по городу был лишь отвлекающим манёвром, а настоящей целью с самого начала был вовсе не Линден, а княжна.
— Возможно. Если за снарками действительно стоит разум тёмного, — глухо отозвался Тариэль.
— Но откуда он мог прознать, что Лея находится здесь?
— Чёрт его разберёт! — с досадой поморщился король. — Может, до поры и не знал, а потом почуял всплеск её силы, когда она работала со стеклом, — недаром же эти твари полезли прямиком к мастерским. К чёрту, Рей, не хочу сейчас об этом думать.
Не дожидаясь ответа, Тариэль развернулся и зашагал прочь с балкона, оставив друга одного на ветру. Рейдан не двинулся следом — лишь проводил его тяжёлым взглядом, пока шаги короля гулким эхом затихали под сводами пустого зала.
Поднявшись по крутым ступеням в северную башню, Тариэль толкнул дверь собственной спальни. Внутри стоял густой, холодный полумрак. Не зажигая огня, он подошёл к широкой постели, тяжело опустился на край — на ту половину, где ещё недавно спала Лея, — и провёл ладонью по смятому шёлку подушки. Тонкий, тёплый запах её рыжих волос уже почти выветрился, уступив место пустоте.
Король поднёс руку к губам и прижался к холодному серебру перстня. В глубине тёмного обсидиана всё так же еле уловимо теплилась живая искра.
— Где ты, Лея? — одними губами прошептал он в темноту.
Тариэль цеплялся за последнюю надежду, как безумец. Только она придавала ему сил.
Глава 2. Агата
Церемония подошла к концу. Эльфы расходились молча, опустив головы и ступая по мягкой траве так осторожно, словно боялись нарушать покой умершей. Белые лилии сплошным ковром укрывали основание постамента
Агата продолжала стоять у старого дуба, не в силах сдвинуться с места. Горло сдавило так, будто она проглотила острый камень.
Её правая рука машинально дёрнулась к поясу — по привычке, чтобы опереться на привычную тяжесть топора. Пальцы наткнулись на пустоту. Оружие осталось там, на дне чёрного озера, утащив с собой остатки иллюзии, будто она способна контролировать хоть что-то в этом мире.
«Дура. Какая же я дура».
Агата не сразу услышала, как рядом остановился Вилл. Капитан встал рядом, молча глядяна белые цветы. От него разило ромом. Агата поморщилась от едкого запаха, но промолчала — объяснять что-либо не было сил, да и каждый в этот день глушил боль по-своему.
— Хорошо пела, — наконец хрипло обронил пират.
Агата не ответила. Песня казалась ей частью неуместного, горького фарса — красивого, но совершенно бесполезного. Никакие голоса и самые чистые ноты не вернут Лею.
— Я серьёзно, — чуть громче повторил Вилл. — Она бы оценила.
— Замолчи, — тихо бросила Агата.
Они так и стояли вдвоём под раскидистой кроной, пока последние скорбные фигуры не скрылись за поворотом аллеи. Лишь ветер шуршал белыми шёлковыми лентами на ветвях да покачивал лепестки лилий. Агата до боли сжала челюсти.
— Я пойду, — глухо сказал Вилл.
— Иди.
Он потоптался на месте, словно собираясь добавить что-то ещё, но передумал. Агата проводила взглядом его сутулую спину и, когда шаги затихли на гравии, наконец позволила себе выдохнуть — судорожно, тяжело, с застрявшим в горле всхлипом.
В замок она возвращалась длинными кружными тропами, сторонясь парадных коридоров и людей. Редкие встречные стражники и слуги, едва завидев её застывшее лицо и синяки, испуганно жались к стенам и исчезали в проёмах. Ноги сами привели её к тяжёлым створкам оружейной.
Внутри царил прохладный полумрак. Вдоль стен выстроились оружейные стойки: строгие эльфийские клинки соседствовали с массивными боевыми топорами, выкованными под горой. Агата подошла к одной из стоек, сняла короткую гномью секиру и взвесила в руке. Чужая. Рукоять лежала непривычно, баланс не тот. Положив оружие на место, она тяжело опустилась на широкую деревянную скамью у стены, уставившись в пустой пол. Здесь, в тишине и запахе оружейной стали, было проще дышать — никто не ждал от неё мудрых решений или утешений.
«Я должна была её удержать».
Эта мысль крутилась в голове с той самой минуты, как она, израненная и захлёбывающаяся ледяной водой, выкарабкалась на берег у разодранной взрывом воронки. Она звала Лею, срывая голос, раздирая пальцы в кровь, пытаясь отыскать хоть что-то: лоскут ткани, прядь рыжих волос. Ничего. Только оплавленный меч, торчавший из земли, словно памятник.
Агата прикрыла глаза. Перед мысленным взором снова встала та проклятая секунда: бледное лицо княжны, безумный огонь в глазах и алмазный стержень, зажатый между зубами. И её последний приказ: «Хочешь жить — беги».
И Агата побежала.
«Я должна была остаться. Должна была вырвать у неё этот чёртов стержень. Оглушить, связать, утащить силой — что угодно. Но не бежать».
Воительница с размаху ударила кулаком по деревянному краю скамьи. Боль пронзила разбитые костяшки, отрезвляя лучше всяких слов. На сбитой коже выступили капли крови.
— Дура, — вслух проговорила она. — Ты не смогла бы её утащить, упрямства в ней было на десятерых.
Голос прозвучал глухо в пустом зале. Агата поднесла разбитую руку к лицу, посмотрела на кровь. Боль была настоящей, понятной. Не такой, что грызла изнутри.
«Ты рубишь, а я жгу. Слушай меня. Договорились?» — Агата помнила эти слова. Лея произнесла их перед самой атакой, когда снарки сжимали кольцо. И Агата согласилась. Она слушалась и выполняла приказ. Но от этого было не легче.
«Ты сделала то, что она велела. Ты спасла свою шкуру. Поздравляю. Геройская смерть досталась рыжей, а тебе — жизнь и этот чёртов камень на душе».
Агата встала, подошла к стойке с топорами и снова взяла один — на этот раз одноручный, с широким лезвием и короткой рукоятью, тоже работы гномов. Взвесила: «Не мой, но сойдёт. Конечно, ни этот топор, ни тот, что сгинул в озере, не заменят самый первый. Тот был со мной от самого побега из-под горы до злополучного порта в Таргалине. Им я убила отчима».
Агата сжала рукоять до побелевших костяшек. Она почти не вспоминала отчима в последнее время. Та жизнь осталась где-то далеко, под сводами гномьих пещер, в сердце горы. Тогда она тоже бежала. Только не от снарков, а от того, что натворила сама.
«Я убила его. Он был чудовищем, но это не меняет сути».
Старая вина смешалась с новой, и Агата вдруг поняла, что не может разделить их. Они были как два ручья, сливающихся в один мутный поток. Тогда — убийство отчима. Теперь — бегство от Леи. Там и там она выбирала себя.
«Нет. Там я выбирала свободу. А здесь — выполняла приказ. Но разве от этого легче?»
Агата стиснула топор и вдруг с размаху вонзила его в деревянный стеллаж. Лезвие вошло глубоко, расщепив доску. Дыхание сбилось. Сердце колотилось так, будто она снова была там — у озера, в гуще битвы.
— Агата?
Голос заставил её вздрогнуть. В дверях стоял Рейдан и смотрел на неё с жалостью. От этого Агате стало ещё хуже.
— Чего тебе? — хрипло бросила она, не поворачивая головы.
— Шум услышал. Зашёл проверить.
— Проверил? Теперь иди.
Рейдан не сдвинулся с места. Аккуратно прикрыв за собой дверь, он неспешно прошёл вглубь зала и оперся плечом о соседнюю стойку с алебардами.
— Ты не виновата, Агата, — негромко сказал он.
Воительница криво усмехнулась:
— Ты понятия не имеешь, о чём я думаю.
— Догадываюсь. Ты винишь себя за то, что выжила, а она нет. Я прав?
Агата промолчала. Вместо ответа она резко размахнулась и вонзила тяжёлый топор в деревянный стеллаж — лезвие со свистом вошло в доску по самую лунку.
— Это не твоя вина, — повторил эльф. — Лея сделала выбор сама.
— Она сделала выбор, потому что я не дала ей другого! — вспылила Агата. — Потому что вокруг не было никого, кто мог бы её защитить! Потому что твой венценосный друг отпустил её одну с горсткой солдат!
— Ты тоже была там.
— Да. И я не справилась. — Голос Агаты сорвался, она закашлялась, сглотнула. — Я не справилась, Рейдан. Она смотрела на меня и ждала, пока я добегу до озера. Я видела её глаза. Она знала, что умрёт. И я знала. И всё равно побежала.
Рейдан помолчал, затем оттолкнулся от стойки:
— Знаешь, что сказал Тариэль? Обсидиан в его перстне ещё жив. Парный камень. Тот самый, что у Леи в кулоне.
Агата резко вскинула голову:
— Это правда?
— Он так утверждает.
— Но это может быть... ошибкой.
— Может. Но он верит. Хочет верить. И хочет искать.
Агата сокрушённо качнула головой. Ей тоже отчаянно хотелось верить в чудо. Но перед глазами стояла та жуткая воронка и выжженная земля на сотни метров вокруг. Выжить в эпицентре было нельзя.
— Если бы там было что искать, я бы нашла, — глухо сказала она. — Я перерыла каждый дюйм той проклятой воронки.
— Ты была изранена и едва держалась на ногах. Ты могла что-то пропустить.
— Я ничего не упустила. Только меч, оплавленный, как свечной огарок.
Агата обессиленно опустилась на пол, закрыв лицо ладонями. Рейдан молча уселся рядом — не слишком близко, сохраняя необходимую дистанцию. Какое-то время они провели в тишине. Каждый думал о своём. За окнами темнело.
— Тариэль действительно собирается на поиски? — глухо спросила Агата спустя пару минут.
— Да.
— Один?
— Один. Меня оставляет здесь — следить за порядком и присматривать за Виллом.
Агата горько усмехнулась:
— За Виллом не нужно присматривать. Он просто зол.
— Он избил короля.
— Он бил того, кого считает главным виновником. Я его понимаю.
Рейдан искоса глянул на неё:
— Ты тоже винишь Тариэля?
Агата помрачнела, вспоминая сцену в зале: то, как озверевший пират вколачивал кулаки в короля, а тот даже не пытался защищаться, принимая удары с пугающей обречённостью. В том молчании было столько боли, что ей сделалось не по себе.
— Не знаю, — наконец ответила она. — Наверное, виноваты все мы. Но ему сейчас больнее всех.
— Почему это?
— Потому что он король. Ему нельзя напиться до беспамятства, как Виллу, или прийти крушить стеллажи в подвал, как мне. Он обязан держать лицо перед всеми. Только лицо разбито, и удержать эту маску уже не выходит.
Рейдан тяжело вздохнул.
Агата поднялась со скамьи, решительно выдернула топор из деревянной стойки и закинула на плечо:
— Передай своему королю, что я иду с ним.
Рейдан удивлённо вскинул брови:
— Куда с ним? Ты о чём?
— Если он вздумал прочёсывать пустоши в поисках призраков, ему понадобится тот, кто видел всё своими глазами, — отрезала воительница. — К тому же что мне теперь делать в Линдене? Сидеть и жалеть себя? И кто-то же должен присматривать за этим остроухим безумцем.
Рейдан помедлил секунду, затем кивнул, принимая её решение без лишних слов. В конце концов, каждый из них пытался искупить вину по-своему: кто-то топил её в вине, а кто-то шёл в безнадёжный путь за призрачной надеждой.
Когда Агата вышла из оружейной, в коридоре горели редкие светильники. Их мягкий свет ложился на каменные стены, отражался в витражах. Воительница остановилась у одного — с изображением дракона, пронзённого копьём. Агата провела пальцами по холодному стеклу. Дракон застыл в вечном падении. Она сжала рукоять нового топора и зашагала прочь.

