Читать книгу Неизбежность. Книга 4. Крещендо (Кассандра Лэйтс) онлайн бесплатно на Bookz
Неизбежность. Книга 4. Крещендо
Неизбежность. Книга 4. Крещендо
Оценить:

5

Полная версия:

Неизбежность. Книга 4. Крещендо

Кассандра Лэйтс

Неизбежность. Книга 4. Крещендо

Глава 1

Неизбежность. Книга 4. Крещендо.

Понять это сложно

Нам просто всё можно

Любить это больно

Ты будешь довольна

Omnimar "Садизм"


Глава 1.

Город Из Дыма


«В нём всегда было это... пламя. Такое, что либо греет, либо сжигает заживо. Третьего не дано».


Сильвана

1

Дорога до лагеря растягивалась, как признание, которое держишь под языком до последнего. Мы ехали через поля, леса, фермерские угодья и земли лебронского дворянства. Война и разрушение сюда ещё не добрались, и я молилась про себя, чтобы их здесь никогда не было. Где-то впереди, за серой пеленой дождя, угадывался лагерь — невидимый, но ощутимый, как зверь, притаившийся за холмами.

Ночь мы провели на постоялом дворе — в разных комнатах. Я лежала в холодной постели, слушала, как дождь барабанит по крыше, и думала о нём. О том, что он сейчас где-то там, впереди. Злой. Возможно, не спит. Возможно, уже знает, что я еду.

Утром мы снова сели на лошадей и двинулись дальше. Роланд держался чуть впереди, но не настолько, чтобы между нами легло расстояние. Он всегда так делал — не вёл, а сопровождал. Его спина, затянутая в дорожный кожаный доспех, оставалась прямой, но не напряжённой. Он выглядел так, словно мы ехали не на войну, а в отдалённое имение, где подадут слишком много вина и слишком мало правды.

— Расскажи что-нибудь, — попросила я, когда тишина стала плотной, как вода перед грозой. — Только не о войне.

Роланд усмехнулся, не оборачиваясь. Ухмылка у него была ленивая, но не злая — так улыбается человек, который давно перестал бояться чужих мертвецов и собственных воспоминаний.

— О детстве? — уточнил он.

— О нём. Вы ведь росли вместе.

Он молчал, покачиваясь в седле. Пальцы рассеянно перебирали поводья. Наконец заговорил — тем тоном, каким вспоминают чужие грехи, за которые сам же и расплатился.

— Когда Диаманту было лет десять, он решил, что мы должны пройти обряд посвящения в мужчины. Сам придумал. Надо было ночью пробраться в конюшню, стащить у королевского конюха жеребца и проскакать вдоль стены Морвена, не попавшись. Я, конечно, должен был держать факел.

Он хмыкнул, покачал головой. В голосе прорезалась та особая интонация, с которой говорят о старых обидах, уже не причиняющих боли.

— В итоге конь сбросил меня в навоз. Прямо в свежий, Сильвана. Я лежал в темноте и слушал, как Диамант доскакал до самых ворот, будто принц из легенды. Стражники подняли тревогу, зажгли факелы. А он сидел в седле, весь такой величественный, и даже не смотрел в мою сторону. Потом, конечно, нас повязали. Меня высекли за кражу. А он пришёл ко мне в лазарет и сказал: «Ты не прошёл, но сражался достойно». Ему было десять. Десять, Сильвана.

Я засмеялась, откидывая голову, и на мгновение забыла, куда мы едем. Перед глазами встала картина: маленький Диамант с королевской осанкой и наглостью, от которой у взрослых опускались руки. От этой мысли стало тепло — будто я прикоснулась к чему-то, что принадлежало только ему. До меня. До всей той грязи, что между нами была.

— Он всегда был таким? — спросила я, всё ещё улыбаясь.

— Хуже, — ответил Роланд, и в его голосе звучала не злоба, а почти братская привязанность. — Гораздо хуже. Но именно поэтому за ним шли. Он не умел отступать. Даже когда был неправ. Особенно когда был неправ. В нём всегда было это… — он замялся, подбирая слово, и наконец произнёс с лёгкой усмешкой: — пламя. Такое, что либо греет, либо сжигает заживо. Третьего не дано.

Я молчала. Я знала это пламя слишком хорошо. Оно оставляло на мне следы. Я носила их на теле, как карту, по которой можно было прочесть всю историю моей гибели и воскрешения.

Ветер усилился, принёс запах дыма и машинного масла. Лагерь всё ещё прятался за холмами, но я уже чувствовала его — тяжёлый, гудящий, как паровой котёл перед взрывом. Где-то там был человек, ради которого я бросила всё. И у которого не было причин встречать меня с распростёртыми объятиями.

— Как думаешь, как он нас встретит? — спросила я, глядя вперёд.

Роланд повернул голову, и в его синих глазах блеснуло что-то похожее на веселье. Но только наполовину.

— Я же сказал: тебя изнасилует, а меня убьёт. — Он выдержал короткую паузу и добавил, почти нежно: — Хорошо, что не наоборот.

Я фыркнула, прикусив губу, но смех вырвался сам — нервный, лёгкий, как удар колокола в тишине. Ветер подхватил его и унёс в сторону лагеря, к палаткам и кострам, к человеку, который, возможно, уже знал о нашем приближении.

Страха не было. Он остался где-то в прошлом, среди сломанных зеркал и железных клейм. Вместо него в груди разгоралось иное — горячее, тёмное, как уголь в топке. Азарт. Предвкушение. Почти безумие. Я поймала себя на том, что улыбаюсь, глядя на серую линию горизонта. Улыбка была странная, чужая — будто принадлежала не мне, а той, кем я стала за эти месяцы. И от этого становилось ещё слаще.

— Ты не боишься, — сказал Роланд. Это не было вопросом.

— Нет, — ответила я. — И это пугает меня больше всего.

Он хмыкнул, но ничего не сказал. Лишь пришпорил коня, и мы поехали быстрее — навстречу дыму, железу и тому, кто умел сжигать заживо, не оставляя пепла.

2

Лагерь вынырнул из дыма, как зверь, ощетинившийся копьями и паровыми трубами. Сначала — лишь серая пелена, подсвеченная оранжевыми всполохами костров. Потом ветер на мгновение разорвал завесу, и перед нами раскинулся целый город: военный, грязный, живой. Палатки из промасленной кожи стояли ровными рядами, их тёмные бока блестели от влаги. Между ними вились проходы, утоптанные сотнями сапог до каменной твёрдости. Костры горели повсюду, выбрасывая в небо жирные клубы дыма, и в их неверном свете двигались фигуры солдат — кожаные доспехи с медными заклёпками, грубые шрамы, усталые глаза. Над лагерем развевались флаги с гербом рода Валентайн: змея, обвивающая меч. Пахло дымом, мужским потом, мокрой землёй и тем сладковато-химическим, что я научилась распознавать за время войны, — паровые котлы, масло, раскалённый металл, озон от электрических разрядов.

Нас заметили сразу. Часовые выросли из-за баррикады, перекрывавшей дорогу, — трое, с короткими клинками наголо. Лица в тенях, но по тому, как они двигались, я поняла: напряжены до предела. Пальцы лежали на спусковых крючках паровых винтовок, и лёгкий пар, поднимавшийся от стволов, казался дыханием змей, готовых ужалить.

— Стоять! — рявкнул тот, что стоял впереди, и ствол уставился мне в грудь. — Назовитесь!

Роланд осадил коня и поднял руку, показывая, что безоружен. Ладонь открытая, но я знала: он может выхватить клинок быстрее, чем часовой успеет моргнуть.

— Лорд Роланд Вейл, телохранитель его величества. Со мной леди Сильвана. Мы к королю. Немедленно.

Часовой не опустил оружие. Медленно перевёл взгляд с Роланда на меня, и я увидела, как сузились его глаза. Узнавание пришло почти мгновенно — сначала сомнение, потом что-то тёмное, скользкое, как масляное пятно. Он разглядывал меня так, как разглядывают трофей — с жадностью, к которой примешивалось презрение.

— Рабыня короля, — произнёс он тихо, и это прозвучало не как обращение, а как приговор.

— Клеймёная, — шепнул кто-то за его спиной, и шёпот пополз дальше, как огонь по сухой траве.

Я не опустила глаз. Сидела в седле с прямой спиной, позволяя им смотреть. Пусть видят. Пусть шепчутся. Когда-то их слова могли сломать меня. Теперь — только разжигали тот самый огонь, что тлел в груди с самого утра.

— Пропустите, — повторил Роланд, и в его голосе прорезался металл. — Или ответите перед королём за то, что задержали его телохранителя и его женщину.

Последнее слово он выделил едва заметно, но я услышала. Часовой тоже. Он нехотя опустил винтовку и отступил в сторону, но взгляда не отвёл. Я чувствовала его спиной, когда мы проезжали мимо.

— Оружие оставьте при себе, — буркнул он. — Но если дёрнетесь — пристрелим обоих.

Роланд тронул коня, и мы въехали в лагерь. Вблизи он оказался ещё уродливее и величественнее одновременно. Повсюду громоздились бочки с порохом и маслом, ящики с боеприпасами, сломанные механизмы, ожидающие починки. Ржавые шестерни валялись прямо на земле, и на них наступали сапогами, даже не замечая. В воздухе висел низкий гул — где-то работали паровые насосы, качающие воду, и время от времени его перекрывал резкий лязг металла. Над всем этим висел смог — жирный, плотный, он оседал на языке горьким привкусом и щипал глаза.

Солдаты оборачивались нам вслед. Я ловила их взгляды — любопытные, брезгливые, завистливые. Кто-то откровенно разглядывал, кто-то спешил отвести глаза, будто я могла быть заразной. Я слышала обрывки шёпота, и каждое слово прилипало к коже, как сажа.

— Это она?..

— Да, та самая. Говорят, он её приковал к кровати на неделю.

— А клеймо у неё где? На бедре? На шее?

— Да какая разница. Король её по кругу пускал. Или она его.

— Она сама приехала? Совсем больная.

— Едет, как королева. Хотя по сути — шлюха с клеймом.

Я улыбнулась краем губ, но ничего не ответила. Пусть говорят. Их слова — лишь дым, а я давно перестала задыхаться. Впрочем, внутри что-то всё же сжалось — не от обиды, а от странного, тёмного удовольствия. Они боялись. Завидовали. Презирали. И всё это значило одно: я всё ещё имела над ними ту власть, которую даёт близость к королю.

Мы ехали через лагерь, и он казался бесконечным. Ряды палаток сменялись площадками с осадными орудиями — паровые катапульты, чьи металлические суставы блестели в свете костров, как кости доисторических чудовищ. Дальше — кузни, где работали молоты, выбивая искры из раскалённого железа. Звук был ритмичный, тяжёлый, и от него гудело в груди.

В центре лагеря, на небольшом возвышении, стоял шатёр Диаманта. Он больше походил на передвижной командный пункт, чем на королевскую резиденцию: огромный, из тёмной прорезиненной ткани, усиленный металлическими опорами, с вентиляционными трубами, из которых струился пар. Вокруг — гвардейцы в полной броне, с алебардами, увенчанными не только лезвиями, но и электрическими разрядами, потрескивавшими в сгущающихся сумерках. Над входом горел масляный фонарь в медной оправе, и его свет дрожал на ветру, как беспокойное сердце.

Роланд спешился первым, я последовала за ним. Ноги после долгой езды были ватными, но я не позволила себе пошатнуться. Спина прямая, подбородок приподнят. Я знала, что за нами наблюдают — гвардейцы, солдаты, офицеры, выглядывавшие из-за палаток. Знала и то, что каждое моё движение будет передано из уст в уста ещё до наступления ночи.

Нас снова остановили — уже у самого входа. На этот раз гвардеец узнал Роланда, коротко кивнул, но всё же скользнул по мне цепким взглядом.

— Оружие оставите здесь. И вы, и… она.

Роланд без слов отстегнул пояс с мечом. Я расстегнула ремешок на запястье, где прятался тонкий стилет, и положила его на поднос у входа. Гвардеец приподнял бровь, но промолчал. Его взгляд стал ещё более изучающим.

— Доложите королю, — приказал Роланд. — Скажите, прибыли. Скажите, что она здесь.

Сердце ударило в рёбра — сильно, жарко. Я сжала пальцы в кулаки, вонзая ногти в ладони, чтобы не выдать волнения. Нет, это не страх. Это предвкушение, острое, как лезвие, прижатое к коже.

Полог шатра откинули. Изнутри пахнуло теплом, маслом и чем-то ещё — едким, как озон перед грозой. И ещё — им. Диамантом. Этот запах я узнала бы из тысячи: сталь, кожа, вино, гвоздика, корица и лёгкий, почти неуловимый мускус, от которого у меня подкашивались колени ещё в Рокуэлле.

Нас впустили внутрь. Шатёр оказался таким, как я представляла, и одновременно — больше, чем могла вообразить. Внутри было светло от масляных светильников, развешанных на металлических шестах. Тёплый свет падал на грубый стол, заваленный картами, свитками и механическими чертежами. В углу жужжали шестерёнки передатчика, отбивая какой-то неслышный ритм, и от этого жужжания воздух казался наэлектризованным. Пол устилали грубые ковры, приглушавшие шаги. У стен стояли стойки с оружием, сундуки с печатями, механизмы, о назначении которых я могла только догадываться. Всё здесь дышало властью, порядком и чем-то мрачным, что всегда окружало Диаманта, как тень.

Я не сразу осмелилась поднять взгляд. Сначала увидела его тень на полотне шатра — длинную, искажённую, будто сам шатёр не мог удержать его целиком. Потом услышала голос. Низкий, спокойный, как гром за холмами.

— Ты всё-таки приехала.

И только тогда я подняла глаза. Диамант стоял у стола, небрежно опираясь на край, и смотрел на меня так, будто я была картой, на которой он уже выиграл одну войну и собирался начать другую. Без камзола, в одной рубашке, расстёгнутой у горла, — я видела, как под тканью ходят мышцы. Волосы распущены, на скулах — тени от светильников, в глазах — тьма, смешанная с пламенем. Он не двинулся с места. Просто смотрел. И в этом взгляде было всё: гнев, облегчение и голод. Я сглотнула, но не отвела глаз.

— Я всё же приехала, — сказала я тихо, но твёрдо. — И тебе придётся с этим смириться.

Он медленно улыбнулся. Улыбка вышла кривой, тёмной, как трещина в камне. Я видела, как дрогнул уголок его рта, как в глазах вспыхнуло что-то опасное — то самое пламя, о котором говорил Роланд.

— Ну, — протянул он, и голос прозвучал ниже, почти вкрадчиво, — наконец-то война стала интересной.

Диамант

1

Я не смотрел на неё. Стоял у стола, опираясь бедром о край, и разглядывал карту так, будто на ней были начертаны судьбы всего континента. Отчасти так и было. Но сейчас линии границ и расстановка фигурок интересовали меня куда меньше, чем собственная способность дышать ровно. Злость поднималась от солнечного сплетения — густая, горячая. Растекалась по венам, оседала на языке горечью, и мне стоило немалых усилий держать лицо неподвижным. Не показывать ничего. Ни ярости, ни облегчения, ни того липкого страха, который сжал горло при виде её — живой, невредимой, стоящей в моём шатре с таким видом, будто это она выиграла войну одним своим появлением.

Пальцы сами потянулись к пачке сигарет. Я достал еë медленно, потянул время, собирая себя в кулак. Поднёс к губам. Пламя лизнуло кончик, и я затянулся, чувствуя, как дым обжигает лёгкие и притупляет остроту момента.

Роланд стоял в двух шагах от входа, прямой, с той особенной упрямой физиономией, которую я ненавидел с детства. Сильвана — чуть позади него. Я чувствовал её присутствие каждой клеткой, как чувствуют приближение грозы: воздух становился плотнее, искрил, цеплял за нервы. Её запах — пыль, дорога, разгорячённая кожа — пробивался даже сквозь табачный дым. И это бесило сильнее всего.

Я выпустил дым и заговорил, не глядя на неё. Только на Роланда.

— Какого чёрта тот, кого я оставил наместником, притащил сюда эту навязчивую суку?

Слова упали в тишину, как камни в колодец. Я услышал, как Сильвана резко втянула воздух. Услышал, как её пальцы сжались в кулаки — по едва уловимому шороху ткани. Но не повернулся. Не доставил ей этого удовольствия.

Роланд выдержал мой взгляд. В его глазах не было ни страха, ни раскаяния.

— Ты не спрашивал моего мнения, когда подсовывал мне эту ненавистную должность, — произнёс он ровно. — Значит, и я имею право поступать так, как мне вздумается.

Я медленно выдохнул дым, не сводя с него глаз.

— Наместником оставили Брестона, — добавил Роланд, и в его голосе впервые прорезалась тень усмешки.

Вот, значит, как. Брестон. Я мысленно произнёс это имя, пробуя на вкус, и почувствовал, как злость отступает на полшага, сменяясь досадой. Брестон — один из немногих, кому я доверял по-настоящему. Старый слуга, прямой, как клинок, и такой же несгибаемый. Он не станет сдавать город, не станет интриговать за моей спиной. Ладно. Уже легче.

— Брестон, — повторил я задумчиво, и в голосе зазвенел холод. — Значит, даже старый пёс не удержал поводок.

— Брестон — хороший наместник, — сказал Роланд. — А я не умею противостоять женщинам, которые решили ехать на войну.

Он осмелился улыбнуться. Я не ответил. Лишь затянулся глубже, позволяя дыму наполнить лёгкие до отказа.

Сильвана шагнула вперёд, открыла рот, чтобы что-то сказать, но я поднял руку — резко, не глядя в её сторону. Жест короткий, как удар. Она не сказала ни слова. Я чувствовал её взгляд на своей щеке, как прикосновение раскалённой иглы.

— Значит, ты привёз её сюда, — проговорил я, по-прежнему обращаясь только к Роланду. — Мимо патрулей. Мимо вражеских лазутчиков. И тебе даже в голову не пришло, что за это полагается?

— Пришло, — признал Роланд. — Но я решил, что лучше получить наказание от тебя, чем смотреть, как ты сходишь с ума в одиночку.

Я усмехнулся. Коротко, зло. Дым вился между нами, как недосказанное признание.

— А ты, значит, эксперт по моему безумию? — я сделал шаг вперёд, и полог шатра качнулся от сквозняка. — По моему гневу? По тому, что бывает с теми, кто ослушался?

Роланд не отступил. Это было достойно уважения — и невероятно раздражало.

— Я знаю, что ты можешь сделать с человеком, — ответил он. — Видел. Не раз. Но я также знаю, что ты никогда не наказывал того, кто приводил к тебе твою женщину. Особенно когда ты сам не мог перестать о ней думать.

Сильвана дёрнулась, будто хотела вмешаться, но я снова остановил её — теперь уже словом, не жестом.

— Молчи.

Она умолкла. Я наконец позволил себе повернуть голову и посмотреть на неё — короткий, хлёсткий взгляд, как пощёчина. Она стояла с горящими глазами, с приоткрытыми губами, и я видел, как в ней боролся стыд с гневом. Видел и то, как она сжимала бёдра, как дышала чаще, чем следовало бы. Даже сейчас. Особенно сейчас.

Я отвернулся. Подошёл к столу. Сбил пепел в бронзовую чашу.

— Ты хоть понимаешь, что привёз её в зону боевых действий? — спросил я глухо. — Что здесь не замок, не сад с фонтанами. Здесь смерть. И если её ранят…

Я осёкся. Не закончил. Потому что окончание этой фразы прозвучало бы признанием.

Роланд молчал. Сильвана тоже. Я чувствовал, как они оба смотрят на меня — он с пониманием, она с чем-то большим. От этого становилось только хуже.

— А что бывает с теми, кто тебя ослушался? — неожиданно спросила она, и её голос прозвучал тихо, но отчётливо. — Со мной. Что ты сделаешь со мной?

Я медленно повернулся. Она стояла, приподняв подбородок, и смотрела мне в глаза с той самой дерзостью, которую я не мог выбить из неё даже тогда, когда ломал её. И не хотел выбивать. В этом и была беда.

— А ты как думаешь? — спросил я, шагнув к ней. — Что я делаю с женщинами, которые ослушиваются меня? С женщинами, которые врываются туда, куда их не звали?

Она не отшатнулась. Наоборот — подалась вперёд, будто приглашая.

— Накажи меня, — прошептала она. — Я приехала за этим.

Я не двинулся. Внутри всё сжалось в тугой узел — злость, похоть, страх, облегчение. Она играла со мной. Играла так, как не смел играть никто. И хуже всего было то, что я позволял ей это.

— Ты понимаешь, что говоришь? — произнёс я тихо, почти у самого её лица.

— Понимаю.

— Здесь не спальня. Здесь мой лагерь. Мои люди.

— Я знаю.

— И ты хочешь, чтобы я наказал тебя при всех? Чтобы каждый солдат знал, что ты — моя шлюха, которую можно выпороть на глазах у всего войска?

Она не дрогнула.

— Я и так твоя шлюха. Все это знают. Так какая разница?

Я усмехнулся. Медленно, не отрывая от неё взгляда.

— Разница есть. И ты её узнаешь.

Я шагнул ещё ближе. Теперь между нами не было и ладони. Я чувствовал её дыхание — частое, тёплое. Чувствовал, как она дрожит — не от страха, от предвкушения. Она приехала. Она знала, на что шла. И она хотела этого так же сильно, как я.

— Хорошо, — сказал я, и голос прозвучал глухо, почти ласково. — Ты приехала за наказанием? Ты его получишь. Но не здесь. Не сейчас. Сначала — война. А потом — я. И тогда ты пожалеешь, что ослушалась.

Она смотрела на меня, не отводя глаз. В её взгляде не было ни капли страха. Только голод. Тот самый, который я в ней разжёг. Тот самый, который теперь пожирал нас обоих.

— Тогда, может, начнём? — прошептала она.

Я не ответил. Только улыбнулся. И от этой улыбки у неё перехватило дыхание. Я видел. И наслаждался.

Сильвана

1

Он смотрел на меня так, как смотрят на трофей, от которого пока не решили — избавиться или оставить на виду. В его глазах плясали отсветы масляных ламп, и я видела: он уже принял решение. И это решение мне не понравится.

Диамант холодно усмехнулся — одними губами, не разжимая челюстей — и сделал шаг назад, увеличивая расстояние между нами. Я почувствовала это как пощёчину. Будто он только что стоял вплотную, а теперь отстранился, чтобы лучше разглядеть мою реакцию.

— Боюсь, на этот раз наказание тебе не понравится, — произнёс он, и голос прозвучал ровно, почти скучающе.

Так он говорил, когда хотел унизить сильнее, чем криком. Когда хотел показать, что я для него — не угроза, не страсть, а всего лишь досадная помеха, от которой нужно избавиться с наименьшими потерями.

Он повернулся ко входу и коротко, не повышая голоса, окликнул:

— Лейтенант Айкен!

Полог шатра откинулся почти мгновенно, будто за ним всё это время стояли и ждали. Вошёл офицер — высокий, сутуловатый, с безликим лицом человека, привыкшего не задавать вопросов. Кожаный нагрудник скрипнул, когда он вытянулся по стойке, и этот звук резанул по нервам, как скрип несмазанной петли.

— Ваше Величество.

Диамант даже не взглянул на него, продолжая смотреть куда-то сквозь меня. Словно я уже перестала существовать, словно он вычеркнул меня из реальности одним движением.

— Проводишь леди Сильвану в отдельную палатку. Под охрану. Свобода передвижения — до линии кухни. Ни шагу дальше. Отвечаешь головой.

Каждое слово падало, как камень. Я слушала и чувствовала, как внутри поднимается знакомый, почти забытый гнев. Не тот, что кричит и ломает вещи. А тот, что застывает в груди ледяной коркой и заставляет улыбаться. Я не удержалась. Слова сорвались с языка раньше, чем я успела их обдумать.

— И шаг влево или вправо — попытка побега, а прыжок на месте рассматривается как попытка улететь?

Диамант медленно перевёл взгляд на меня. В уголках его губ дрогнуло что-то почти весёлое — крошечная трещинка в маске холода, — но тут же исчезло, как дым на ветру.

— Именно, — ответил он сухо. — Рад, что ты усвоила правила. Не рад, что пришлось повторять.

Он сделал паузу, и я почувствовала, как воздух в шатре становится плотнее, словно перед грозой.

— И раз уж Роланд оказался такой тряпкой, что повелся на уговоры хитрой маленькой сучки, — продолжил он, растягивая слова, как ядовитый мёд, — с этого момента он понижен до звания твоего сопровождающего.

Я услышала, как Роланд за моей спиной едва слышно выдохнул — не то сдержал смешок, не то скрипнул зубами. Но когда он заговорил, голос его был спокоен, лишь с лёгкой ленцой, будто весь этот разговор его забавлял не меньше, чем меня:

— Вообще-то я — твой телохранитель. И это, если мне не изменяет память, тоже твой приказ. Или уже нет?

Диамант повернулся к нему, и на его лице появилось выражение, которое я слишком хорошо знала: насмешка, смешанная с жестокостью, как вино с ядом.

— Телохранитель, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Телохранитель защищает тело короля. А ты не уберёг даже собственное достоинство. Куда тебе до моего тела?

Он сделал шаг к Роланду, но смотрел при этом на меня. Это была игра на два фронта, и он вёл её безжалостно, как полководец, который знает, где фланг тоньше всего.

— Будешь нянчиться с ней. Следить, чтобы не сбежала, не порезалась, не натворила глупостей. В конце концов, — он склонил голову чуть набок, и в голосе прорезалась та особая, издевательская ласковость, — у тебя отлично выходит быть мальчиком на побегушках. Вспомни детство.

Роланд не ответил. Только поджал губы, и я увидела, как на его скулах заходили желваки. Он не злился. Он копил. Собирал каждое слово, как монету, чтобы однажды вернуть долг с процентами. Но вслух ничего не сказал — лишь коротко кивнул, будто принимая приказ. Я знала: он сделает это. Не потому, что сломлен. А потому, что понимает — сейчас любое слово было лишним шагом к краю.

Лейтенант Айкен кашлянул и повернулся к выходу, придерживая полог. Снаружи пахло холодом и дымом, и этот запах почему-то принёс с собой странное спокойствие.

bannerbanner