Читать книгу Чёрное Солнце. Книга 1. (Кассандра Лэйтс) онлайн бесплатно на Bookz
Чёрное Солнце. Книга 1.
Чёрное Солнце. Книга 1.
Оценить:

4

Полная версия:

Чёрное Солнце. Книга 1.

Кассандра Лэйтс

Чёрное Солнце. Книга 1.

Глава 1

Пролог


В далеких землях жил садовник, который не любил цветы. Ему нравился их запах, густой и тяжелый, как из открытого погреба. Нравился цвет. А больше всего он любил смотреть, как они умирают у него в руках: как клонится головка, как осыпается пыльца, как лепесток теряет упругость.

Однажды он вырастил Розу. Она вышла прекрасной и дикой: шипы драли ему пальцы, стебель гнулся в ту сторону, которую он не выбирал. Садовник ходил вокруг нее неделю, потом взял нож.

Он не срезал ее. Он подрезал ей корни, обрубал ветви, которые тянулись не туда, и привязывал стебель к железному колышку, затягивая веревку так туго, что кора лопалась. Он делал ей больно, чтобы получилось красиво.

Роза плакала. Сок выступал из надрезов, стекал по его рукам, и он пил его, слизывал с ладоней. Он говорил ей: «Ты не знаешь, что такое красота. Я покажу тебе». А когда она тянулась в сторону, он загибал ее шипы внутрь, к стеблю, и она колола сама себя.

К концу лета Роза перестала сопротивляться. Стебель стоял ровно, ветви лежали по нитке, шипы торчали в одну сторону. Она стала идеальной. И больше не пахла.

Садовник обошел ее кругом, присел, потрогал лепестки, наклонился вдохнуть. Ничего. Он смотрел на свою работу и понимал, что дикость, которая держала его в этом мире, кончилась у него в руках, как кончалось все, что он любил.

Глава 2

Глава 1


1

Осень в Кейрн-Холлоу всегда пахла сырой землей, прелой листвой и дымом. Деревня просыпалась медленно, укутанная в серое утреннее марево, и даже крики петухов здесь звучали приглушенно, словно боялись нарушить тишину древнего леса.

Я стояла под старой яблоней на краю нашего двора, прислонившись спиной к шершавому стволу. Листва на дереве уже почти облетела, и редкие красные яблоки висели на ветвях, как капли застывшей крови. Я ждала Кайла.

Утро выдалось на удивление теплым. Солнце, хоть и бледное, пригревало плечи через тонкую ткань моего платья. Но если поднять голову, можно было заметить, как с севера, от самых Черных скал, медленно наползают тяжелые, свинцовые тучи. Они казались плотными, как мокрое одеяло, и обещали, что скоро небо разверзнется.

Я поежилась, хотя холодно не было. Просто в такие дни, когда тепло и свет боролись с надвигающейся тьмой, во мне всегда просыпалось странное чувство. Предчувствие. Бабушка говорила, что это дар нашей крови — чувствовать, когда мир готовится сделать вдох перед ударом.

Мой взгляд скользнул по нашему дому. Покосившаяся крыша, забитые досками окна на втором этаже, просевшее крыльцо. Я знала каждый скрип в этих стенах. Знала, как стонет дверь, когда отчим возвращается пьяным. Знала, как тихо плачет мать в подушку, чтобы не разбудить младших.

Мать... Бриджит. В окне за бычьим пузырем ее не было видно, но я знала: она лежит в каморке за занавеской, лицом к стене, и слушает, как в доме ходят. Когда-то она была красивой женщиной. Роды, один за другим, выпили из нее жизнь: после рождения младших двойняшек, Мэй и Уилла, она слегла и с тех пор почти не вставала. Я была старшей. Я помнила другой дом. Тот, который был до Гарта.

В том доме пахло травами. Пучки висели под потолком, сухие и пыльные, и я, маленькая, любила смотреть, как отец снимает их, когда в дверь стучал кто-нибудь из деревни. Тэрена уважали: к нему шли за травами и за советом. Он учил меня различать травы по запаху — полынь я и теперь узнаю с закрытыми глазами, — находить коренья под снегом, заговаривать боль. Моего дара он не боялся. Говорил, что телепатия не проклятие, а умение слышать то, что другие пропускают.

Он умер, когда мне было десять. Я до сих пор помню, как это случилось. Он пошел в лес за редкой травой для матери, которая тогда тяжело болела, и не вернулся. Нашли его только через три дня. Сердце остановилось, сказали люди. Просто остановилось.

После его смерти в доме поселилась нищета. А потом и Гарт.

Я невольно поморщилась. Пропитанный дешевым пойлом и злобой, он женился на матери ради крыши над головой, но с первого же дня возненавидел нас — меня и младших. Особенно меня.

Гарт боялся меня.

Однажды, когда он был особенно пьян и замахнулся на меня кулаком, я не выдержала. Я просто позволила своему разуму коснуться его. Я не хотела сделать ему больно. Просто показала то, что он боялся больше всего — собственное отражение в зеркале, которое начало смотреть на него с укором. Я заставила его увидеть, что его душа так же грязна, как его сапоги.

Он не спал неделю. Он кричал, что в доме завелась нечисть. С тех пор он обходил меня стороной, но я знала: он ждет момента, чтобы избавиться от меня. Отдать кому-нибудь. Продать.

— О чем задумалась?

Знакомый голос вырвал меня из тяжелых мыслей. Я подняла голову и улыбнулась.

Кайл стоял в нескольких шагах от меня, держа в руках небольшой сверток. В свои двадцать два года он был высоким, широкоплечим, с мягкими каштановыми волосами, которые падали на лоб. В его карих глазах было столько тепла, что на мгновение мне показалось, будто тучи над головой расступились.

Он был в рабочей рубахе, перепачканной углем — он работал подмастерьем у кузнеца, — и в стоптанных сапогах. Но для меня он был самым красивым парнем в Кейрн-Холлоу.

— Думала, как поскорее тебя дождаться, — ответила я, отталкиваясь от дерева. — Ты опоздал.

Кайл подошел ближе и виновато улыбнулся.

— Прости. Отец заставил доделать заказ. Но я кое-что принес. — Он протянул мне сверток. — Это тебе.

Я развернула плотную ткань. Внутри лежало небольшое, румяное яблоко. Не из нашего сада — у нас таких не было. Оно было идеальным, без единой червоточины, с гладкой кожурой.

— Украл из сада старосты? — усмехнулась я, принимая подарок.

— Купил на ярмарке вчера. — Кайл гордо выпрямился. — У меня была пара медяков с заказов. Я знаю, ты любишь сладкие.

Я прикусила щеку изнутри, чтобы не показать, как сильно меня это тронуло. Он покупал мне яблоко на свои скудные деньги. Пока Гарт пропивал все, что зарабатывала я, Кайл думал, как сделать мне приятно.

— Спасибо, — тихо сказала я, убирая яблоко в карман платья. — Ты меня балуешь.

— Ты заслуживаешь, чтобы тебя баловали, Ровена, — просто ответил он.

Мы уселись на старую поваленную колоду у края двора. Земля под ногами была усыпана желтыми листьями, и они шуршали, когда мы устраивались поудобнее. Кайл сел так, чтобы наши плечи соприкасались. Я чувствовала тепло его тела и запах кузницы, который всегда от него исходил — запах металла и огня.

— Как мама? — спросил он, беря меня за руку. Его ладонь была грубой, мозолистой, но такой надежной.

— Лучше. Я собрала настой из корня девясила, ей стало легче дышать. Тэрен и Лисса помогают по дому, хотя у них получается скорее мешать.

— А Гарт?

Я замолчала на секунду. Пальцы Кайла на моей руке сжались крепче, словно он уже знал ответ.

— Вчера вернулся поздно. Разбил горшок. Кричал, что дом — это дырявая корзина, в которую он бросает деньги.

— Он снова поднимал на тебя руку?

— Нет. — Я посмотрела ему в глаза. — Он боится меня. Ты же знаешь.

Кайл кивнул, но в его взгляде осталась тень. Он всегда немного робел перед моим даром. Он любил меня, но где-то в глубине души боялся, что я могу увидеть в его мыслях. Хотя я никогда не читала его без разрешения. Мне не нужно было. Он был честным. Он был открытым.

— Я бы хотел, чтобы ты жила в другом месте, — тихо сказал он, глядя куда-то вдаль, на лес. — Где тебе не придется собирать травы, чтобы мать не умерла, и терпеть этого ублюдка.

— Я тоже, Кайл.

Он повернулся ко мне. В его глазах была та самая нежность, от которой у меня всегда сжималось сердце. И что-то еще. Осторожность.

Я знала, о чем он думает. Я всегда знала.

— Ты хочешь меня поцеловать, — сказала я с легкой улыбкой.

Кайл моргнул, и его щеки залились румянцем. Он до сих пор смущался, когда я вот так, в лоб, озвучивала его мысли.

— Я... это так заметно?

— Ты уже целую минуту смотришь на мои губы. И твои мысли звучат очень громко. Мне не нужно их читать, чтобы понять, что ты замышляешь.

Он тихо рассмеялся, качая головой. Но смех вышел каким-то натянутым. Он смотрел на меня, и в его глазах, вместе с нежностью, промелькнуло что-то еще. Что-то, от чего у меня внутри неприятно кольнуло.

— Мне иногда кажется, что ты читаешь меня без спроса, — тихо сказал он. — Что тебе не надо меня целовать, чтобы узнать, что я чувствую.

Он тут же пожалел об этом. Я увидела, как его лицо изменилось, как он поспешил взять мою руку и сжать крепче, словно пытаясь стереть сказанное.

— Прости. Я не то имел в виду. Я просто... — он замолчал, не находя слов.

— Я знаю, — ответила я и улыбнулась, хотя внутри что-то сжалось. — Ты не первый, кто так думает.

Он хотел сказать что-то еще, оправдаться, но я не дала ему. Я наклонилась вперед сама, сократив расстояние между нами.

— Секреты — для трусов, — сказала я мягко. — А ты не трус.

Он наклонился ко мне. Медленно. Осторожно. Его дыхание коснулось моего лица, и я почувствовала, как он ждет. Он всегда ждал. Он никогда не брал сам.

Его губы коснулись моих. Легко, невесомо, как падающий лист. Поцелуй был невинным, почти детским. Он не требовал, не настаивал, не шел дальше. Он просто был.

Я закрыла глаза.

И ничего не почувствовала.

Не то чтобы мне было неприятно. Нет. Его губы были мягкими, его руки, которые он положил мне на плечи, были теплыми. Это было... правильно. Так, как должно быть. Как в историях, которые рассказывают младшим на ночь: о принцессах и рыцарях.

Но где-то в глубине меня, там, где жил мой дар, где жили мои чувства, что-то оставалось неподвижным. Я ждала, что внутри вспыхнет огонь, что земля уйдет из-под ног, что я забуду, как дышать.

Этого не случилось.

Когда Кайл отстранился, я открыла глаза и улыбнулась ему. Потому что он смотрел на меня с таким ожиданием, с такой надеждой, что я не могла позволить себе показать свое разочарование. Он был хорошим. Он был лучшим из всех, кого я знала. Я любила его. Я была уверена, что люблю.

Просто... любовь, наверное, ощущается именно так. Тихо. Спокойно. Безопасно.

И его страх перед тем, что я могу увидеть в его голове, — это была не его вина. Это была моя. Я слишком часто показывала, что вижу больше, чем следовало.

Он обнял меня, притянув к груди. Я положила голову ему на плечо, вдыхая запах угля и осеннего ветра.

— Я накоплю денег, — пробормотал он мне в волосы. — К весне у меня будет достаточно. Я поговорю с отцом, он даст мне участок. Мы построим маленький дом на краю деревни. У нас будет сад. Ты сможешь выращивать свои травы, а я буду работать в кузнице.

Я слушала его голос и представляла эту картину. Маленький дом. Сад. Никакого Гарта. Никаких криков по ночам. Только тишина и покой.

Это было все, чего я хотела. Разве нет?

— А дети? — тихо спросила я.

Кайл улыбнулся, и я почувствовала, как его подбородок коснулся моей макушки.

— Двое. Мальчик и девочка. Мальчика назовем в честь твоего отца. Тэрен. А девочку... как ты хочешь.

— Бриджит, — прошептала я. — В честь мамы.

— Бриджит, — согласился он. — Звучит красиво.

Мы сидели так долго. Я слушала, как бьется его сердце, и пыталась убедить себя, что это и есть счастье. Что мне больше ничего не нужно.

Но где-то на краю сознания, там, где я всегда чувствовала чужие мысли, я ощущала смутное беспокойство. Оно не было связано с Кайлом. Оно шло откуда-то извне, из леса, с дороги, из надвигающихся туч.

Я подняла голову.

Небо действительно изменилось. Теплое утро уходило, уступая место серой, тяжелой хмари. Ветер усилился, пригибая ветви яблони к земле. Где-то вдалеке, на главной дороге, ведущей в деревню, поднялась пыль.

— Что это? — Кайл тоже посмотрел в ту сторону.

Я прищурилась, всматриваясь вдаль. По дороге двигались всадники. Их было двое. Они были одеты в одинаковые темные плащи, и даже издалека я чувствовала исходящую от них силу. Не тепло, как от Кайла, а холод. Расчетливый, острый холод.

— Не знаю, — сказала я, и мой голос прозвучал напряженнее, чем мне хотелось. — Но они едут сюда.

Кайл отпустил меня и поднялся, заслоняя меня плечом, словно невидимая угроза уже была рядом.

— Вербовщики? — предположил он. — Слышал, в соседних деревнях они искали девушек с даром.

Сердце пропустило удар.

— С даром, — повторила я.

— Это просто слухи, — быстро сказал Кайл, поворачиваясь ко мне. — Они не заберут тебя. Ты не какая-то там... Ты здесь, со мной.

Он взял меня за руки, и в его глазах был страх. Настоящий, животный страх. Он знал, что мой дар — не просто умение слышать мысли. Это редкость. Это ценность.

Всадники скрылись за поворотом, направляясь к дому старосты. Но я знала: они приехали не просто так.

Я посмотрела на Кайла, на его доброе лицо, на его руки, которые держали меня так крепко.

— Я знаю, — сказала я, пытаясь улыбнуться. — Я здесь.

Но свинцовые тучи над Кейрн-Холлоу становились все тяжелее, и где-то в глубине души я уже знала: это теплое утро было последним.

2

Дверь в нашу хижину скрипнула так, как скрипела всегда — протяжно, с надрывом, словно у нее болело горло. Я вошла внутрь, и привычный запах ударил в нос: сырость, немытая посуда, дешевое пойло и трава, которую я сжигала в жаровне, чтобы хоть как-то отогнать плесень.

Дом был маленьким: одна общая комната, где мы ели и спали, и крошечная каморка за занавеской, где лежала мать. Окна были затянуты бычьим пузырем, потому что на стекло денег не было. Свет проникал внутрь скупо, и даже в теплый день здесь царил полумрак.

Мать лежала на тюфяке. Бриджит была бледной, почти прозрачной, с запавшими щеками и волосами, которые когда-то были такими же рыжими, как у меня, а теперь стали тусклыми и седыми. Она дышала тяжело, с хрипом, и при каждом вдохе ее грудь поднималась с трудом.

Я подошла и опустилась на колени рядом с ней.

— Мама, — тихо позвала я. — Я вернулась.

Она открыла глаза. В них было столько усталости, что у меня защемило сердце.

— Ровена... — Ее голос был слабым, как шелест сухих листьев. — Ты долго...

— Я была у яблони. С Кайлом. — Я взяла ее руку. Кожа была сухой и горячей — жар никак не отпускал ее. — Я принесла еще корня девясила. Заварю тебе отвар, и к ночи станет легче.

Она слабо улыбнулась.

— Ты всегда... всегда знаешь, что делать...

Я не ответила. Просто сжала ее руку и встала, чтобы взяться за дела.

Двойняшки Тэрен и Лисса сидели на полу у очага. Им было по шесть лет, и они были похожи на маленьких воробьев — худые, большеглазые, с вечно испачканными руками. Тэрен что-то чертил угольком на доске, которую я ему дала, а Лисса пыталась шить из старых лоскутов куклу.

Увидев меня, они оба вскинули головы.

— Ровена! — Лисса бросила куклу и подбежала ко мне, обхватывая мне ноги. — А Гарт сегодня злой. Он проснулся и кричал.

Я погладила ее по волосам.

— Он всегда злой, Лисса. Это не твоя вина.

— Он разбил кувшин, — добавил Тэрен, не поднимая головы от рисунка. Он был более замкнутым, чем сестра, и в шесть лет уже понимал, что лучше не привлекать к себе внимания. — Я убрал осколки, чтобы ты не порезалась.

— Спасибо, малыш. — Я подошла и присела рядом с ним. — Что ты рисуешь?

Он показал мне доску. Там были нарисованы какие-то палочки, похожие на деревья, и маленькие фигурки.

— Это мы, — сказал он. — Это ты, это мама, это Лисса, это я. И папа. — Он ткнул пальцем в фигурку, нарисованную отдельно. — Он на небе. Он смотрит на нас.

Я почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Мой отец. Тэрен был лучшим человеком в моей жизни. Я до сих пор помню его руки, его голос, его смех. Он не был похож на Гарта. Он никогда не поднимал руку на мать. Он никогда не кричал. Он просто... был. И его не стало.

— Да, — тихо сказала я. — Он смотрит на нас.

Мэй и Уилл, дети Гарта, были на улице. Им было по три года, и они еще не понимали, что происходит в доме. Они просто играли в грязи, как щенки, и радовались, когда я приносила им что-то сладкое. Я иногда думала: как можно быть детьми Гарта и не стать такими жестокими, как он? А потом смотрела на них и понимала: они не виноваты. Они не выбрали такого отца.

Я занялась делами. Заварила матери отвар, дала ей несколько глотков. Потом почистила горшки, вымыла пол, развела огонь в очаге, чтобы сварить похлебку из того, что осталось. В доме было убого и пусто. Стены были черными от копоти, крыша протекала в углу, и там стояло ведро, чтобы вода не заливала пол.

И все это время в моей голове не переставала звучать одна мысль: всадники.

Серые Псы.

Я слышала о них сколько себя помню. В Кейрн-Холлоу это имя передавали шепотом, у колодца, за спиной, чтобы не услышали дети. Говорили, что Псы служат Цитадели Багрового Рассвета, академии в Обсидиане, и ищут девушек с даром. Не для того, чтобы учить их доброму.

Про саму Цитадель рассказывали по-разному, и каждый рассказ был страшнее предыдущего. Торговец, который привозил в деревню соль, хвалил ее: там, мол, учат магии, кормят досыта, дают кров и знания, а девушки выходят оттуда образованными и уважаемыми. Говорил он это громко, за столом, и сам себе верил.

Тише говорили другое. Что Цитадель — не школа, а рынок. Что девушек привозят туда не учиться, а «обкатывать». Что у них заведено: провинившуюся студентку наказывают, а после наказания она уже не студентка, а собственность. Ее продают, кому угодно из педагогов, у кого есть деньги. А педагоги — черные маги.

Про черных магов я слышала еще в детстве, и от этих рассказов хотелось забиться в угол. Они не просто убивают и не просто подчиняют. Они играют — с болью, со страхом, с телами. Те, кто к ним попадал, становились рабынями. И не только рабынями: игрушками.

Кто-то говорил, что все это ложь, что Цитадель — элитное заведение для благородных девиц и туда берут только лучших. Говорили, что лица у них холодные, сосредоточенные, без эмоций. Смотрели не на людей, а на товар. И я знала: если в деревне появились Псы, добра не жди.

И они ехали к дому старосты.

— Ровена? — Лисса дернула меня за рукав. — Ты почему замерла?

Я очнулась. Я стояла у очага, держа ложку, которой мешала похлебку.

— Все хорошо, — сказала я, выдавив улыбку. — Просто задумалась.

— А ты меня научишь варить зелья? — спросила она. — Как бабушка?

Я посмотрела на нее. На ее наивное, чистое лицо.

— Научу, — сказала я. — Обязательно научу.

Я не знала тогда, что не успею.

Время шло к полудню. Я почти закончила с делами, когда услышала шаги за дверью. Тяжелые, неуверенные. Шаги человека, который пил с самого утра.

Дверь распахнулась, и на пороге появился Гарт.

Он был высоким, но уже обрюзгшим от пьянства. Его лицо было красным, с сеткой лопнувших сосудов на щеках. От него разило перегаром так сильно, что я поморщилась. Он стоял, покачиваясь, и смотрел на меня с той злобой, какая бывала у него всегда, когда он пил.

Но не только он вошел в дом.

За его спиной, в дверном проеме, стояли двое. Мужчины в темно-серых плащах с капюшонами, которые скрывали их лица.

3

— Вот она, — Гарт ткнул в меня грязным пальцем, и его ухмылка стала шире. — Ровена. Старшая. Колдунья. Читает мысли, как я пью воду. Ведьма.

Я замерла. Ложка в моей руке дрогнула.

— Я не ведьма, — сказала я, и голос мой прозвучал тише, чем я хотела. — Гарт, ты пьян. Иди проспись.

— Не смей мне указывать! — он шагнул вперед, покачиваясь. — Я знаю, что ты делаешь. Ты слышишь, что я думаю. Ты в голову мне залезаешь, дрянь. Ты и детей моих пугаешь. Ты мне всю жизнь испортила!

Один из Псов повернул голову к Гарту, и в его голосе не было ни капли сочувствия.

— Ты продаешь свою падчерицу. Почему?

Гарт оскалился, и в его глазах промелькнул страх.

— Она мне в голову залезла, — прохрипел он. — Я неделю спать не мог. Думал, сдохну. Каждую ночь видел себя в зеркале, и это отражение на меня смотрело. Как живое. Забирайте ее, пока она меня не убила!

Второй Пёс тихо усмехнулся, и от этого звука мне стало по-настоящему страшно.

Пёс поднял руку. Это движение было таким спокойным, таким ленивым, что я сначала не поняла, что произошло. Но Гарт замолчал. Просто замолчал, как будто у него отняли голос. Он открыл рот, но оттуда не вырвалось ни звука.

— Замолчи, — сказал Пес. Голос был ровным, без эмоций. — Ты уже сказал достаточно.

Гарт побледнел. Даже сквозь хмель он понял, что лучше не спорить.

Первый Пес — тот, что стоял ближе, — откинул капюшон. Я увидела молодое лицо, жесткое, с холодными глазами. Он смотрел на меня так, как мясник смотрит на тушу: оценивающе.

— Сколько тебе лет? — спросил он.

Я хотела соврать. Хотела сказать, что мне шестнадцать, что я больна, что я бесполезна. Но я чувствовала его магию — она давила на меня, как каменная плита, и я понимала: он почувствует ложь. Он маг. А значит, у меня нет шансов.

— Восемнадцать, — ответила я.

Второй Пес, который до этого молчал, наклонил голову набок, рассматривая меня. В отличие от первого, он не скрывал лица — у него была гладкая кожа, тонкие губы и глаза, которые раздевали меня взглядом.

— А если ее отмыть и приодеть, — сказал он задумчиво, — она будет очень даже ничего. Даже симпатичной. Рыжая. Редкость.

Я сжала зубы так сильно, что челюсть заныла.

— У меня нет никакого дара, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Просто моему отчиму опять не хватает денег на выпивку. Он готов продать любого, кто под руку попадется.

Первый Пес посмотрел на меня долгим взглядом. Потом усмехнулся.

— Сейчас проверим.

Он подошел ко мне. Я хотела отшатнуться, но ноги не слушались. Он остановился в шаге от меня и поднял руку. В его пальцах что-то блеснуло — маленький черный кристалл на цепочке. Он покачивался, как маятник, и я почувствовала, как от него исходит холод. Настоящий, физический холод, от которого у меня по спине поползли мурашки.

— Смотри на камень, — приказал он.

Я не хотела. Но мои глаза сами устремились к кристаллу. Он был черным, как сама ночь, но внутри него что-то двигалось, переливалось, как масло в воде. И чем дольше я смотрела, тем громче становились голоса в моей голове.

Чужие голоса.

Я услышала, как Лисса думает о кукле. Как Тэрен боится, что его снова ударят. Как мать молится, чтобы все обошлось. Как Гарт думает о деньгах, которые получит. И как Псы думают обо мне — один о том, сколько за меня дадут, второй о том, как я буду выглядеть без этой грязной одежды.

Я зажмурилась и тряхнула головой. Голоса были слишком громкими. Они давили со всех сторон, и я не могла их оттолкнуть. Но я должна была. Если я покажу, что слышу, они заберут меня.

— Я ничего не слышу, — прошептала я. — Я не...

Кристалл в его руке вспыхнул. Ярко, ослепительно, как молния. И в тот же миг моя рука дернулась сама собой. Я не хотела этого. Я пыталась ее остановить, но она тянулась к кристаллу, как будто он был магнитом, а я — железом. Пальцы дрожали, и я чувствовала, как от напряжения начинает гореть запястье.

— Смотрите-ка, — с удовлетворением протянул первый Пес. — Она даже не может сопротивляться.

Я хотела закричать, что это не так, что я контролирую себя. Но вместо этого губы открылись сами, и изо рта вырвался чужой голос. Голос Гарта.

— Деньги... — прошептала я его мыслями. — Наконец-то я избавлюсь от этой ведьмы...

Я замолчала, прижав ладонь ко рту. Меня затрясло. Я никогда не теряла контроль над своим телом. Никогда. Я всегда могла отгородиться, закрыться, спрятаться. Но этот кристалл вывернул меня наизнанку, как мешок с зерном, и высыпал наружу все, что я так старательно прятала.

Второй Пёс засмеялся — тихо, с искренним удовольствием.

— Ох, какая прелесть. Она даже не понимает, что с ней происходит.

Первый Пес кивнул. Он убрал кристалл в карман плаща и посмотрел на Гарта.

— Он не врет, — сказал он. — Дар есть. Телепатия. Редкий случай.

Второй Пес усмехнулся.

— Отлично. Заберем ее.

— Нет! — я попятилась, упираясь спиной в стену. — Нет, пожалуйста. У меня мать больная. У меня братья и сестры. Я не могу...

Я не договорила. Первый Пес шагнул вперед и схватил меня за руку. Его хватка была железной.

— Тише, — сказал он. — Не заставляй нас применять силу.

— Ровена! — Лисса закричала и бросилась ко мне, цепляясь за платье. — Не забирайте ее! Не забирайте!

bannerbanner