Истоки национализма

Однако, вопреки его собственному восприятию себя, было бы целесообразно описать этот тип ученого как специалиста по риторике и литературе, выступающего в роли хранителя прошлого. Его исторический «прототип» можно найти в гуманизме эпохи Возрождения, и уже тогда он был разделен на роли поэта, оратора и словесника. Позже, в XVIII и XIX вв., эти роли трансформировались в романиста, журналиста и историка, при этом связующим звеном оставалась претензия на власть над коллективным прошлым. Создание национальных мифов, а вместе с ними и формирование национальных «биографий» и «характеров» находилось почти исключительно в руках исторически образованных интеллектуалов.

Влияние научно подготовленных элит на формирование наций признается многими историками, однако до сих пор сильна тенденция недооценивать его. Одна из причин этого заключается в том, что большинство модернистских теорий понимают национализм как массовый и в основном посвящены вопросу о том, как он мог получить широкое распространение. Как это бы ни было правомерно, я не думаю, что критерий массовости национализма особенно полезен для понимания исторического развития наций. Возможно, было бы более наглядно использовать близость националистов к власти в качестве ведущего ориентира. Я хочу сказать, что националисты всегда говорили и действовали от имени народа, но зачастую в народной поддержке для достижения своих целей не нуждались. Даже те националистические движения, которые привели к созданию национальных государств, как в Европе, так и на других континентах, осуществлялись преимущественно элитными меньшинствами, которые могли состоять из очень небольшого числа людей. Они искали доступа к власти, но не обязательно народной поддержки. За исключением некоторых долгосрочных, но неудачных сепаратистских движений, национализм как массовое явление обычно возникал после того, как основная политическая работа была уже выполнена. И лишь за некоторыми исключениями, такими как Великобритания, Нидерланды и Швейцария, это охватило все социальные классы только в XX в., когда Первая мировая война стала самым мощным фактором государственного строительства.

1.5. Национализм: движущая сила исторической науки?

Если научная элита (в целом) и исторические писатели (в частности) оказали значительное влияние на формирование наций, то можно утверждать и обратное. Национализм стал важным импульсом для развития исторических наук в Европе. Конечно, националистические построения прошлого следует расценивать как мифологические (в функционалистском понимании этого термина), поскольку они представляют историю как нечто в высшей степени осмысленное и склонны отбрасывать события и процессы, которые не служат их идеологическим целям. Тем не менее они могут быть методологически изощренными и в действительности часто таковыми являются. В конце концов, солидная ученость всегда способствовала авторитету.

Будучи ключевыми игроками в борьбе за национальную честь, многие не могли устоять перед соблазном сфабриковать славное национальное прошлое, но в то же время полезно было и как-то подтвердить свои изыскания. Ведь в противном случае иностранные историки-националисты были готовы высмеять их как баснописцев и осудить как позор для своей нации. Поэтому мифотворчество и критическое мышление часто шли рука об руку, практикуемые одними и теми же учеными. И то и другое могло способствовать методологическому совершенствованию. В национальных историях от гуманизма до историцизма для критики и мифотворчества обычно использовались одни и те же методы. Дерзкие проекты, такие как подделка исходного материала, оказались особенно успешными в плане методологической проработки и инноваций просто потому, что требования к маскировке были более высокими[14]. Исследование истории досовременного национализма, таким образом, дает возможность рассмотреть историю собственной дисциплины с несколько подрывной точки зрения и тоже поучаствовать в охоте за мифами: говоря буквально, идея о том, что поиск истины является главной мотивацией создания современной историографии, сама по себе является великим мифом.

Если история национализма так тесно переплетена с историей науки и особенно с исторической наукой, кажется самонадеянной попытка написать историю национализма с внешней и объективной точки зрения. Однако другие ученые, похоже, нашли такой способ. По крайней мере, для Хобсбаума эта задача была легкой: единственное, что имело для него значение, – это то, что «историк <..> оставляет собственные убеждения за порогом кабинета или библиотеки»[15]. Он полагал, что для кого-то это будет сложнее, чем для других, добавляя, что «некоторым историкам-националистам сделать этого так и не удалось»[16]. К счастью, он видел себя в счастливом положении, когда ему даже не нужно было оставлять свои «неисторические убеждения», когда он садился писать свою книгу о национализме.

Действительно ли это так просто? Сомневаюсь. Почему история наций и национализма, написанная националистом, будет более пристрастной, чем история интернационалистов? В отличие от других, более или более «мертвых» исследовательских тем, при изучении национализма едва ли можно избежать собственных убеждений; лучшим доказательством этого является современная литература по данному вопросу, которая, как правило, в любом случае раскрывает взгляды своих авторов. С этой точки зрения отрицание влияния личных убеждений фактически является предвзятым подходом.

Что отличает научное исследование от других форм интеллектуальной работы, так это стремление тщательно проанализировать каждое утверждение и сделать его доступным для критического анализа другими людьми. В этом отношении выяснение личных интересов и ограничений перед тем, как взяться за предмет, – не помеха серьезному исследованию, а важное его условие. Причина, по которой это делается так редко или даже высмеивается как проявление личного тщеславия, заключается лишь в том, что это не соответствует научной риторике объективности и нейтральности и, следовательно, выглядит как угроза основе основ науки.

Высказав мысль, подобную этой, автор данной книги должен объяснить читателю свою собственную позицию в отношении наций и национализма и мотивы, побудившие его заняться этой темой в качестве историка. Я рос в Швейцарии как швейцарский гражданин в 1980–1990-е гг., и национализм был для меня наиболее привычен в виде якобы самоочевидной и тихой гордости за богатую и мирную страну, которая долгое время не переживала никаких серьезных потрясений и почти никогда не испытывала необходимости оправдываться перед другими народами.

В молодости, когда я был студентом, обладающим скудными и не отражающими националистическую позицию взглядами, знакомство с модернистскими теориями оказало на меня воздействие побуждающее и освежающее. Только когда несколько лет спустя я стал специализироваться на немецком гуманизме эпохи Возрождения, начались мои трудности с модернизмом. В гуманистической литературе – в основном написанной на латыни – я столкнулся с навязчивой озабоченностью национальной честью, национальным характером и национальной политикой, которую я просто не мог примирить с центральными положениями модернистских теорий. Основная причина, по которой я занимаюсь этой проблемой в течение последних десяти лет, заключается в том, что моя специализация на досовременной истории всегда была отчасти продиктована моим восприятием широко распространенной близорукости в объяснениях современных исторических явлений. Предложение альтернативных толкований, которые погружаются в вопрос немного глубже, кажется мне первоочередным источником правомерности для работы медиевистов и ранних модернистов, по отношению как к специалистам различных областей, так к непрофессиональным читателям. По этой причине написание книги о национализме до современной нам эпохи показалось мне весьма разумным.

Я не думаю, что политический национализм всегда так сильно противоречил политическим реалиям, как сегодня. То, что сейчас является чрезмерно упрощенной идеологией, когда-то представлялось более сложным и более уместным, чем конкурирующие политические идеологии. Например, в эпоху позднего Средневековья и начала Нового времени старый идеал единой вселенской империи неизбежно вступал в противоречие с реальным соотношением сил, в то время как концепция множественности наций отражала его гораздо лучше. В XVIII и XIX вв. национализм мог даже стать условием демократизации, особенно когда его использовали оппозиционные движения против правящих классов. Аналогичный вывод можно сделать и в отношении некоторых африканских и азиатских колоний в XX в.

В итоге можно сказать, что мое личное высказывание в определенной степени объясняет, почему я считаю целесообразным искать средний путь в оценке национализма – где-то между негативным подходом ведущих модернистов и позитивным отношением, принятым многими теоретиками коллективной памяти и самобытности.

2. Модернистская парадигма: достоинства и недостатки

Аграрного человека можно сравнить с созданными природой видами, которые могут существовать в естественном окружении. Индустриального человека можно сравнить с искусственно выведенными или выращенными видами, которые уже не могут нормально дышать в природной атмосфере, а могут жить и нормально функционировать только в новой, специально подготовленной и искусственно поддерживаемой атмосфере или среде[17].

Эрнест Геллнер («Nations and Nationalism» / «Нации и национализм», 1983)

На самом деле, все сообщества крупнее первобытных деревень, объединенных контактом лицом к лицу (а может быть, даже и они), – воображаемые[18].

Бенедикт Андерсон («Imagined Communities» / «Воображаемые сообщества», 1983)

Изучение национализма претерпело глубокие изменения благодаря трем публикациям, появившимся независимо друг от друга в 1983 г.: Nations and Nationalism («Нации и национализм») Эрнеста Геллнера, Imagined Communities («Воображаемые сообщества») Бенедикта Андерсона и The Invention of Tradition («Изобретение традиции») – сборник эссе под редакцией Эрика Хобсбаума и Теренса Рейнджера. Эти книги, конечно, не возникли неожиданно. Геллнер и Хобсбаум имели ряд публикаций на эту тему с 1960-х гг., а некоторые из их основных тем уже были представлены ранее другими учеными – Карлом Дойчем[19] в 1950-х гг. и Карлтоном Хейсом[20] еще в 1920-х. Тем не менее, благодаря своему успеху у критиков и покупателей, книги стали переломным моментом и оказали огромное влияние на бурное развитие исследований национализма и подготовили триумф модернистской парадигмы на последующие десятилетия.

Хотя с тех пор теоретический дискурс о нациях и национализме значительно расширился и разнообразился, эти три работы по-прежнему считаются наиболее наглядными представителями модернистского подхода, и уже за ними следуют другие классические исследования, такие как Nationalism and the State («Национализм и государство») Джона Брейли и поздние лекции Эрика Хобсбаума Nations and Nationalism since 1780 («Нации и национализм с 1780 г.»). Именно поэтому они должны быть поставлены в центр любой критики модернистского подхода. Интересно, что книги сильно различаются как по аргументации, так и по содержанию.

Теория национализма Геллнера основана на сопоставлении аграрного и индустриального общества и утверждает, что национализм возникает только тогда, когда он становится социально необходимым. По его мнению, именно так обстоит дело в постоянно движущемся обществе современного индустриализма с его универсальной и стандартизированной системой образования, монополизированной государством; функция же национализма заключалась в отождествлении старой или придуманной высокой культуры с государством и всеми его гражданами и, таким образом, в обеспечении эгалитарности, необходимой для социальной мобильности[21].

Андерсон связывает подъем национализма с упадком традиционной религии, вызванным тремя модернизирующими силами: заменой священных литературных языков светскими вернакулярами; разочарованием в монархии, приведшим к разделению государства и династии; изменением ощущения времени от магического единства прошлого, настоящего и будущего к механической расстановке часов и календаря. По его мнению, решающее значение для изобретения нации имели новые формы коммуникации, созданные «печатным капитализмом» XVIII и XIX вв. Средства массовой информации, такие как газеты и художественные новеллы, позволили читателям представить себя обменивающимися информацией и ценностями с другими людьми, которых они не знали. Для Андерсона эта идея анонимной синхронности имела решающее значение, чтобы изобразить нацию как «глубокое, горизонтальное товарищество»[22]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Michaelmas Term – Михайловский (Рождественский) семестр в Кембридже, длится с начала учебного года и до Рождества. – Примеч. ред.

2

Вдвоем (фр.) – Примеч. ред.

3

Цитаты из произведений, не переведенных на русский, даны в переводе с оригинала. – Примеч. ред.

4

Цит. по: Роттердамский Э. Жалоба мира / пер. Ф.Л. Мендельсона. – М.: Советская Россия. – Примеч. ред.

5

Erdmann, Die Ökumene der Historiker, 66.

6

Kohn, The Idea of Nationalism.

7

Gellner, Nations and Nationalism, 55.

8

Hobsbawm, Nations and Nationalism, 183.

9

Smith and Kim, National Pride, 3.

10

Englund, The Ghost of Nation Past.

11

Ibid, 311.

12

Я надеюсь, что вам станет ясно, почему книга рассказывает об истории раннего немецкого национализма без каких-либо стремлений добавить еще одну бесполезную главу к дебатам о немецком особом пути или ответить на вводящий в заблуждение вопрос: «Какая нация в истории – первая?»

13

В XVI в. авторитетным руководством по использованию национальных особенностей в литературе была книга Скалигера Poetices Libri Septem («Поэтические листки»); в XVII в. Скалигера частично заменил Меснардьер, La Poёtique (содержал пересмотренный список стереотипов французов). См. также: Maurer, Nationalcharakter.

14

Здесь показателен пример Джованни Нанни из Витербо (ок. 1432–1502), чьи софистические подделки «утраченных» древних текстов, возможно, и не были продиктованы националистическими амбициями, но, безусловно, удовлетворяли такие амбиции, бытовавшие по всей Европе в период раннего Нового времени.

15

Цит. по: Хобсбаум Э. Нации и национализм после 1780 года / пер. с англ. А.А. Васильева. – СПб.: Алетейя, 1998. – Примеч. ред.

16

Там же.

17

Цит. по: Геллер Э. Нации и национализм / пер. с англ. Т.В. Бердиковой, М.К. Тюнькиной. – М.: Прогресс, 1991. – Примеч. ред.

18

Цит. по: Андерсон Б. Воображаемые сообщества / пер. с англ. В.Г. Николаева. – М.: Канон-пресс-Ц; Кучково поле, 2001. – Примеч. ред.

19

Deutsch, Nationalism and Social Communication.

20

Хейс предвосхитил основную идею Геллнера, приписывающего национализм индустриализации: «Ближайшее рассмотрение промышленной революции должно раскрыть тот факт, что ее последствия, хотя они и были важны для мира в целом, оказались гораздо важнее в территориальных пределах национальных государств… Только радикальное улучшение средств транспорта и связи и революционные изменения в социальной жизни масс могли ввести такой тип политической демократии, который способствовал бы развитию национализма. Национализм как мировой феномен мог появиться, так сказать, только с помощью техники, и, собственно, с помощью техники промышленной революции он и появился» (Hayes, Essays on Nationalism, 50–52).

21

Gellner, Nations and Nationalism, 19–38.

22

Anderson, Imagined Communities, 7. Цит. по: Андерсон Б. Воображаемые сообщества / пер. с англ. В.Г. Николаева. – М.: Канон-пресс-Ц; Кучково поле, 2001. – Примеч. ред.