Марионетка

Алиса протиснулась между стоящими. Сначала осторожно, извиваясь. Потом, когда звук захватил ее полностью, она стала расталкивать людей локтями, не извиняясь. Ее движения были резкими, почти агрессивными. Ей нужно было видеть источник. Видеть лицо, которое издает эти звуки.

«Эй, полегче!» – буркнул кто-то.

«Чего прёшь?» – донеслось сбоку.

Она не реагировала. Ее сознание сузилось до точки, до звука и до потребности быть ближе к нему. Она пробралась вперед, в первый ряд.

И увидела их. Четверо. Трое парней и девчонка. Все в простой, поношенной одежде, но в этой простоте была какая-то небрежная, уличная аутентичность. Один бил по барабанам, закрыв глаза, полностью уйдя в ритм. Двое других с гитарами – один вел основную партию, другой – подголоски. И она. Девчонка. Лет двадцати, не больше. Темные, коротко стриженные волосы, лицо без макияжа, тонкая, почти хрупкая фигура в черной футболке и рваных джинсах. В ее руках не было микрофона, только голос, который она выкладывала на всю улицу.

«Пожалуйста, только живи…»

Она пела не для публики. Она пела для себя. Выкрикивала эту боль, выплёскивала ее в холодный вечерний воздух. Ее лицо искажалось, когда она брала высокие ноты, на шее натягивались жилы. В ее глазах горел огонь – то ли отчаяния, то ли гнева, то ли дикой, неукротимой жажды жизни. Она была полной противоположностью Алисе. Где внутри Алисы был лед и пустота, там, внутри этой девчонки, бушевал пожар.

Музыка обволакивала Алису, проникала сквозь стеклянные стены ее онемения. Она не думала о словах, она чувствовала их. Этот хриплый крик о любви, которая «как нож», о желании, которое разрывает изнутри. Это был звук той самой раны, которая была и у нее. Только у нее она молчала, а здесь – кричала, рвалась наружу в каждом аккорде, в каждом ударе барабанов.

По щекам Алисы потекли слезы. Тихие, без всхлипов, почти без ее ведома. Они просто катились, смешиваясь с моросью на ее лице. Она не плакала о себе, не плакала о Вике. Она плакала от этого звука. От этой чужой, но такой узнаваемой боли, вынесенной на всеобщее обозрение и превращенной во что-то мощное, почти прекрасное в своем отчаянии. Это был плач облегчения – кто-то еще чувствует это. Кто-то еще может это выразить.

Она стояла, завороженная, позволяя звуковым волнам биться о ее внутренний лед, пытаясь его расколоть.

И вдруг – грубое, физическое вмешательство. Чья-то рука схватила ее за локоть, резко потянув на себя, из круга слушателей назад.

Алису вырвали из транса с такой силой, что у нее захватило дух. Музыка, люди, свет – всё поплыло. Включился инстинкт, древний и яростный. Она дернула руку на себя с такой силой, что почти вырвала ее из захвата, и резко развернулась, готовая ударить, оттолкнуть, убежать.

Перед ней стоял парень. Лет двадцати пяти, в темной худи с капюшоном, накинутом на голову, и потрепанной джинсовой куртке. У него было открытое, скуластое лицо, коротко стриженные светлые волосы и странно знакомые, очень светлые, почти прозрачные глаза, в которых сейчас читалось беспокойство.

«Оу-оу, полегче!» – сказал он, поднимая руки в успокаивающем жесте. Голос у него был низким, немного хрипловатым.

Алиса смотрела на него, дыхание сбилось от адреналина. Она не узнавала его. Ничего. Пустота.

«Алиса, это я, Максим, – сказал он, медленно, как говорят с пугливым животным. – Мы… мы вместе находились. В «Возрождении». Недолго, правда. Меня выписали через две недели после того ка тебя привезли. Мы пару раз на групповой пересекались. Помнишь?»

Он улыбнулся. Улыбка была осторожной, но в ней не было фальши. В его взгляде была какая-то настороженная узнаваемость. Он смотрел на нее не как на странную девушку в толпе, а как на кого-то, чье лицо он видел в другом месте, в других, тяжелых обстоятельствах.

Алиса молчала. Она лихорадочно рылась в памяти. «Возрождение». Общая комната. Групповая терапия. Десятки лиц, размытых болью, страхом, злостью. Она старалась ни с кем не сближаться, это было ее правилом. Но это лицо… эти светлые глаза… Да, было. Парень, который всегда сидел в углу, почти не говорил. Только один раз он вдруг разрыдался, рассказывая о том, как потерял из-за своей зависимости сестру. Она тогда смотрела на него и видела в его глазах ту же пропасть, что была в ней.

«Максим?» – неуверенно выдохнула она.

Он кивнул, явно обрадовавшись. «Да. Вот именно. Я тебя сразу узнал. Стоишь тут, как вкопанная, вся в слезах…» Его взгляд стал профессионально-оценивающим. «Ты в порядке?»

Она не ответила.

«Ты трезвая?» – спросил он тише, наклоняясь ближе, и его глаза внимательно изучили ее лицо, остановившись на зрачках.

Вопрос, заданный так прямо, здесь, на улице, под звуки рок-баллады, вызвал у Алисы волну раздражения. Острое, живое чувство прорвало ледяную корку.

«Чё надо?» – бросила она холодно, отстраняясь.

Максим не смутился. Он видел эту защитную реакцию миллион раз. На себе и на других.

«Ничего, – пожал он плечами. – Просто рад тебя видеть. Честно. Если ты занята, я пойду». Он сделал шаг назад, давая ей пространство.

Он не лез, не требовал ничего, не пытался спасать. В этом была какая-то неожиданная порядочность. Он просто был. И видел. И узнал. В этом городе, полном слепых и равнодушных людей, кто-то увидел ее и узнал. Не как дочь Геннадия и Ларисы, не как наркоманку, не как пациентку. А как Алису из центра. Как человека, прошедшего тот же ад.

И в этот момент камень под ребрами чуть сдвинулся. Не растворился. Но дал крошечную трещину, сквозь которую хлынуло что-то другое. Одиночество. Но уже не абсолютное. Потому что этот парень, Максим, стоял здесь и был… своим. Из того же племени потерпевших кораблекрушение.

«Нет, – сказала она, и ее голос прозвучал хрипло после долгого молчания. – Подожди».

Он остановился.

Она отвернулась, смахнула с щеки влагу – от дождя или слез, уже было не разобрать. Музыканты заканчивали песню на мощном, ломаном аккорде. Толпа зааплодировала. Звук разорвал заклинание.

«Извини, – пробормотала она, все еще глядя в сторону. – Сегодня день… не очень».

«Бывает, – просто ответил Максим. – У меня таких – каждый второй».

Она повернулась к нему. Взгляд был прямым, без прикрас.

«У тебя есть деньги?»

Он приподнял бровь. «Смотря на что».

«На сладкую вату, – язвительно бросила Алиса, и в углу ее рта дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. – Я есть хочу, а денег нет».

Максим смотрел на нее несколько секунд, и вдруг его лицо озарила настоящая, широкая улыбка. Она преобразила его, сделала моложе, сняла налет уличной усталости.

«Конечно, – сказал он. – Пойдем поедим. Я знаю одно место. Не пафосное. Но кормят сносно».

Он не спросил, почему у нее нет денег. Не спросил, что случилось. Он просто принял ее условие – еда в обмен на компанию. В этой простоте была невероятная, почти целительная нормальность.

Он повернулся и пошел, не проверяя, идет ли она за ним. Уверенный, что она последует. Алиса постояла секунду, глядя на его спину. Потом сделала шаг. Еще один. Ее ноги, замерзшие и одеревеневшие, с трудом слушались. Она догнала его, и они зашагали рядом по мокрому тротуару, минуя толпу, расходящуюся после концерта. Гитара и барабаны сменились на далекий гул города, но теперь этот гул был не белым шумом, а просто фоном.

Она шла рядом с человеком, который знал, каково это – быть на дне. И который сейчас просто вел ее поесть. Это было так мало. И так много.

В кармане куртки ее рука сжала телефон. Тот самый, с которого она звонила матери Вики. Он был мертвым грузом. Но в другом кармане лежала смятая бумажка с номером Марины Борисовны. И теперь, шагая в ногу с Максимом, Алиса впервые за этот вечер подумала не о том, чтобы исчезнуть, а о том, что, возможно, завтра стоит позвонить. Просто чтобы сказать: «Я жива. Я не употребила. И я только что слушала уличных музыкантов и пошла ужинать с парнем из центра».

Это не было надеждой. Это была констатация факта. Хрупкого, зыбкого, но факта. Она дышала. Она шла. И она была не совсем одна.

И пока они сворачивали в узкий переулок, к теплому свету витрины небольшого, дешевого кафе, этот факт казался самым важным открытием за весь бесконечно долгий день.