Марионетка

Чувство безысходности росло. Мысли о работе вызывали панику – кто возьмет бывшую наркоманку с дырой в биографии? Учеба казалась бессмысленной. Силы, которую она почувствовала в изоляторе – той холодной злости – как будто не осталось. Ее снова захлестывала апатия, страшная, знакомая, предвестница срыва.

И тогда случился новый инцидент.

Мать не могла найти свои золотые серёжки с жемчугом – подарок отца на двадцатилетие. Они искали везде: в шкатулке, по всем углам, под кроватями. На лице Ларисы было просто огорчение. Но на лице Геннадия – нарастающая, мрачная убежденность.

Он зашел в комнату к Алисе без стука. Она сидела на кровати и смотрела в потолок.

«Алиса. Серьги матери. Ты их брала?»

Вопрос был задан ровным, ледяным тоном. Тоном следователя.

Она медленно перевела на него взгляд. «Нет».

«Не ври. Где они? Тебе нужны были деньги? На что?»

Внутри у нее что-то оборвалось. Тихий, тонкий звук – последней надежды на то, что что-то может быть иначе.

«Я не брала серьги, папа».

«Лариса никуда их не девала! В доме кроме нас никого!» – его голос загремел. Он подошел ближе, и она увидела в его глазах не просто подозрение, а готовность верить в худшее. Это было хуже гнева. Это было крушение. Крушение его хрупкой, выстраданной веры в ее «исправление». – «Ты взялась за старое, да? Снова связалась с кем-то? Говори!»

Алиса встала. Ее трясло, но голос вдруг стал странно спокойным, почти бесстрастным. «Я не употребляю. И серьги не брала. Вы с ума сошли».

«Я сошел? Я?! – он захохотал, коротко и зло. – Я последние три года жил, боясь получить звонок, что ты валяешься в грязи в подъезде! Я платил бешеные деньги за эту вашу клинику! Я выбивался из сил, чтобы дать тебе шанс! А ты… ты даже месяца не можешь продержаться! Воровка!»

Последнее слово повисло в воздухе, тяжелое, как гиря. Мать вбежала в комнату, заплаканная.

«Гена, перестань! Что ты говоришь!»

«Молчи! Я вижу, она уже вся на иголках! Глаза стеклянные, руки трясутся!»

Алиса посмотрела на свои руки. Они и правда дрожали. От унижения. От бессильной ярости. От краха всего, чего она так боялась.

«У меня руки трясутся, потому что мой отец считает меня воровкой и наркоманкой, – произнесла она, и каждый звук давался ей как порез. – Потому что для тебя я навсегда гнилая. Исправиться нельзя, да? Оступился раз – и все, конец? Ты так и ждал этого, да? Чтобы доказать себе, что был прав! Что я – отброс!»

«Да как ты смеешь! – отец побагровел. – Я тебе жизнь спасал! А ты… я тебя сдам обратно! Завтра же! И на этот раз, будь уверена, тебя продержат столько, сколько нужно! Пока не выбьют из тебя всю эту дрянь!»

«Геннадий, нет! – закричала мать, встав между ними. – Она не брала! Я… я, кажется, вспомнила…»

Но их крики уже не имели значения. Алиса стояла, оглушенная собственным падением. Он сказал «сдам». Как вещь. Как собаку, которую возвращают в питомник за плохое поведение. Вся ее ярость схлынула, оставив ледяное, пустое безразличие. Ей было все равно. На всё.

И в этот момент, поверх криков матери и тяжелого дыхания отца, прозвучал звонок в дверь. Резкий, настойчивый, как удар ножом по струне.

Все замерли на секунду. Алиса, движимая чистейшим автоматизмом, развернулась и пошла в прихожую. Она шла сквозь сцену своего крушения, как сквозь дым. Ей нужно было просто открыть дверь. Чтобы воздух с лестничной клетки ворвался в эту удушливую атмосферу.

«…ничего не понимаешь! Ей нужна помощь, а не твои упреки!» – кричала мать.

«А тебе нужно снять розовые очки! Она нас загонит в могилу!» – рычал отец.

Алиса потянула ручку. Дверь распахнулась.

На пороге стоял Михаил.

Он был в темной куртке, на плече висела сумка. Лицо было сосредоточенным, он что-то собирался сказать, но его слова застряли, когда он увидел и услышал происходящее за ее спиной. Его взгляд скользнул по ее лицу, по ее искаженному гримасе немого крика губам, перешел вглубь квартиры, где бушевала ссора.

Алиса просто стояла. Мир сузился до прямоугольника двери и фигуры в нем. Шум за ее спиной превратился в отдаленный гул, словно доносившийся из-под толстого слоя воды. Она не могла пошевелиться, не могла издать звук. Она просто смотрела на него. На его живые, удивленные, чуть настороженные глаза. На морщинку у переносицы. На каплю дождя, застрявшую в его темных волосах. Он был здесь. Реальный. Плоть и кровь. Не мираж. И он видел ее вот такой: в момент самого жалкого, самого унизительного краха.

Он тоже молчал, застигнутый врасплох этой частной, громкой драмой. Они стояли друг напротив друга в немой сцене, разделенные порогом, но объединенные странным, неловким моментом взаимного наблюдения за катастрофой.

Это длилось вечность. Две или три секунды.

Затем тяжелые шаги отца приблизились. Его рука грубо обхватила Алису за плечо и оттащила в сторону.

«Что хотел?» – рявкнул Геннадий, заполняя собой проем двери. Его лицо было багровым, дыхание прерывистым.

Михаил, слегка опешив от такой встречи, быстро собрался. Его лицо приняло нейтральное, вежливое выражение

«Здравствуйте. Я к Алисе».

«Алиса занята!» – отрезал отец и, не дав никому ничего сказать, захлопнул дверь прямо перед лицом Михаила. Звук был громким, финальным, как щелчок затвора.

Алиса не сопротивлялась. Она позволила отцу оттащить себя. Она все так же молча стояла посреди прихожей. Крик родителей снова нарастал вокруг нее, но она его не слышала. Она слышала только тишину после того хлопка. И видела его глаза. Увидевшие. Увидевшие всё.

И в этой тишине, среди обломков, пророс первый живой, острый, невероятно болезненный шип. Не злости. Нет. Жалости. К себе. К той девочке за решеткой, которая кричала ему вслед. И к этой женщине в прихожей, чей позор он только что засвидетельствовал.

Он пришел. К ней. Зачем?

Этот вопрос, наконец, пробил ледяной панцирь. Он пришел. Сам. Не она его искала. Он нашел ее. И застал ее в самом дне.

Она медленно подняла голову и посмотрела на ссорящихся родителей, не видя их. Внутри что-то щелкнуло. Как будто сломался последний хрупкий механизм, удерживавший ее в роли послушной, виноватой дочери.

В голове пронеслось, четко и ясно: Он видел. Он все видел. И теперь он знает. Он знает, какая я на самом деле. Какой меня видят они.

И это знание, странным образом, было освобождением.

Глава 4. Звонок в пустоту

После хлопка двери мир не вернулся в прежнее состояние. Он раскололся. С одной стороны осталась квартира с ее воплями, взаимными обвинениями, запахом несчастья и старой мебели. С другой – лестничная клетка, где, как Алиса знала с абсолютной, животной уверенностью, он все еще стоял. Сумка на плече. Капля дождя в волосах. Молча.

«…тебе мало? Мало того, что она едва выкарабкалась, ты еще и при посторонних устраиваешь цирк!» – голос матери был пронзительным, истеричным.

«Посторонний? Кто этот тип? Откуда он знает ее? А? Ты знаешь? Она знает! – отец тряс Алису за плечо, пытаясь поймать ее взгляд. – Кто это был? Говори! Это один из твоих? Он принес тебе дрянь? Серьги пропали, и тут же явка! Это он, да?»

Алиса медленно, как в замедленной съемке, подняла на него глаза. В ее взгляде не было ни страха, ни злости, только ледяная, усталая пустота.

– Его зовут Миша, он мой старый знакомый.

Имя, произнесенное вслух в этих стенах, повисло в воздухе. Для родителей оно ничего не значило. Просто имя. Для нее – целая вселенная боли. И теперь – ключ.

«Какой еще Миша? Откуда?» – не унимался отец.

«Из прошлой жизни, – тихо сказала Алиса и сняла его руку со своего плеча. Движение было спокойным, но таким окончательным, что он на секунду замер. – И серьги, мама, – она повернулась к матери, – ты вчера, когда мыла раковину в ванной, сняла их, потому что боялась уронить в слив. Положила на полку со стиральным порошком. Иди проверь».

Лариса смотрела на нее широко раскрытыми глазами, потом метнулась в ванную. Через мгновение оттуда донесся полусдавленный крик облегчения.

Отец стоял, раздавленный. Его гнев, такой монументальный секунду назад, рассыпался, обнажив жалкий, испуганный каркас. «Я… я просто…» Его голос, еще недавно ревущий, стал сиплым, сдавленным. Он был похож на мальчика, пойманного на месте преступления. «Я переживаю».

Эти слова уже ничего не меняли. Они были просто звуком. Алиса смотрела не на него, а сквозь него, на ту самую дверь. Дерево, окрашенное белой краской, с небольшим сколом внизу – он появился, когда она лет в десять впустила в дом промокшую собаку, и та отряхнулась. Скол был частью истории этой семьи. Сейчас дверь была просто барьером. За ней стоял Михаил. Он дышал тем же воздухом подъезда, что и она. Он был в двух метрах.

И все, что произошло – его приход, его взгляд, увидевший ее позор, признание отца в том, что он снова «сдаст» ее, – сплавилось в один раскаленный шар в груди Алисы. Ей нужно было исчезнуть. Сейчас.

Не говоря ни слова, она развернулась и пошла по коридору. Шаги ее были механическими, ровными. Она услышала за спиной голос матери: «Алиса, подожди, давай поговорим…» Но это был шум, белый шум.

Она вошла в свою комнату, ту самую, похожую на стерильный номер. И закрыла дверь. Не захлопнула. Закрыла. Медленно, но уверенно, с сухим стуком. Звук был тихим, но он отрезал ее от остального мира.

Алиса села спиной к двери, она съехала на пол и обхватила колени руками. Тишина комнаты была гулкой, звенящей. Но она была иллюзорной. Сквозь тонкую дверь сразу же начали просачиваться звуки.

Сначала – шепот. Беспокойный, прерывистый. Потом голоса начали набирать громкость.

«…видел? Видел, как она посмотрела? Это как будто не она…» – голос матери, полный слез. «А ты хотела, чтобы она бросилась нам на шею после того, как я… Лариса, я же не хотел! Я с ума схожу от страха! Каждый день жду, что всё начнется снова!» – отец, его голос был грубым, но в нем слышалась дрожь.

«Так мы же её и подталкиваем! Ты её уже сдал обратно, в её же глазах! Ты назвал её воровкой! Геннадий, мы же должны её поддерживать, а не пинать!»

«А как поддерживать? Как? Я не знаю, как с ней теперь говорить! Она чужая! И этот… Миша. Кто это? Откуда он взялся? Надо было его не отпускать, надо было всё выяснить!»

Их слова, как раскаленные иглы, впивались сквозь дверь. Каждое «сдал», «воровка» вонзалось в Алису, и она физически сжималась, пытаясь стать меньше. Голова начала раскалываться. Тупая, давящая боль зародилась у висков и поползла к затылку, сжимая череп железным обручем. Она зажмурилась, но это не помогало.

Дышать стало тяжело. Воздух в комнате казался спертым, густым, как сироп. Он не наполнял легкие, а давил на грудную клетку. Словно невидимый пресс медленно, неумолимо сжимал ее. Сердце колотилось неровно, с перебоями, отдаваясь болезненными толчками в горле. Это был знакомый ужас. Предчувствие паники. Панической атаки, которую она научилась распознавать еще в центре. Но тогда рядом была Марина Борисовна или дежурный врач. А здесь была только она, эта комната и голоса за дверью.

Она поднялась с пола, пошатываясь, и подошла к окну. Руки дрожали, когда она откинула шпингалет и распахнула створку. Осенний холодный воздух ворвался в комнату, пахнущий сыростью, опавшими листьями и далеким дымом. Она жадно вдохнула, прислонившись лбом к холодному стеклу. Немного полегчало. Физически. Но внутреннее давление не отпускало.

Мысли неслись каскадом, обрывками, криками.

Он пришел. Он видел. Видел меня такой. Униженной. Совсем дном.

Отец хочет сдать меня обратно.

Мама боится. Все они боятся. А я… я боюсь самой себя.

Мне нужно… мне нужно…

И тут, сквозь этот хаос, прорвалось другое чувство. Острое, знакомое, зовущее. Физическая тоска. Не по Михаилу – уже нет. А по тому, что могло на время убить все эти чувства. Убить страх, стыд, боль, эту невыносимую тяжесть в груди. По химическому забвению.

«Нет, – прошептала она себе. – Нет, нет, нет».

Но тело уже вспоминало. Нервные окончания, привыкшие к искусственному покою, взвыли от жажды. Ладони стали влажными, во рту пересохло. Этот ужасный, предательский зов был сильнее всех доводов разума. Он был инстинктом загнанного зверя, готового на все, чтобы прекратить мучение.

Ей нужна была доза. Не завтра, не потом. Сейчас.

Разум, еще сохранявший островок ясности, отчаянно искал выход. Кричать родителям? Они не поймут. Они испугаются еще больше. Позвонить Марине Борисовне? Было поздно, и что она скажет? Слова не остановят эту физическую потребность.

И тогда, в отчаянной попытке найти хоть какое-то спасение, ее мозг выхватил из памяти другое имя. Вика. Подруга. Та самая, с которой они вместе скатывались вниз, делили дозы, вместе ненавидели себя по утрам. Вика, которая говорила, когда Алису забирали на реабилитацию: «Держись там, дура. Вылезай. Я тоже… я тоже попробую. Обязательно». В ее тогдашних глазах была та же надежда, что и у Алисы. Хрупкая, но настоящая.

Может, Вика выкарабкалась? Может, она сейчас чистая? Она поймет. Она сможет просто поговорить. Удержать ее за руку на расстоянии. Потому что она знает, каково это.

Алиса, почти не осознавая своих действий, схватила телефон. Ее пальцы, неуклюжие и дрожащие, с трудом нашли старый, несохраненный номер в списке вызовов. Последний раз они говорили больше года назад. Она нажала на вызов.

Гудки. Длинные, бесконечные. Один. Два. Пять. Десять. Никто не берет. Тишина в трубке была хуее, чем любой отказ.

«Возьми, возьми, пожалуйста, возьми…» – шептала Алиса, впиваясь взглядом в экран, как будто силой воли могла заставить телефон заработать.

Она сбросила и набрала снова. Опять гудки. Она представляла себе телефон Вики. Старый, в потрепанном чехле, вечно разряженный. Может, она его не слышит? Может, на улице?

Третий звонок. Четвертый. Она уже почти потеряла надежду, когда на пятом гудке связь установилась. В трубке послышался шум, а потом – женский голос. Но не Викин. Голос был старше, уставший, безжизненный.

«Алло?»

Алиса замерла. Она не узнавала этот голос.

«Вика?» – выдохнула она, и собственный голос показался ей писком чужого испуганного ребенка.

В трубке наступила пауза. Такая долгая, что Алисе показалось, связь прервалась. «Нет, – наконец произнес тот голос. Он звучал плоско, без интонаций. – Это не Вика. Это её мама».

Сердце Алисы упало куда-то в бездну. Но мозг, отказываясь понимать, выдал автоматический, идиотский вопрос:

«А… а Вика дома? Можно её?»

Еще одна пауза. Потом в голосе женщины что-то дрогнуло. В нем появилась трещина, сквозь которую хлынула бездонная, выжженная боль. «Вики, нет. Её нет уже месяц. Она умерла».

Слова не доходили сразу. Они были как удары тупым предметом по онемевшему телу. Сначала – просто звук.

«Что?»

«Умерла, – повторила женщина, и ее голос наконец сорвался, стал влажным от слез. – Передозировка. Умерла одна, в съемной квартире. Её нашли через три дня». Она замолчала, и Алиса услышала, как на том конце провода женщина с трудно сдерживает рыдания. «Вы… вы кто?»

Алиса не могла ответить. Горло сжалось. Она лишь глухо прохрипела.

«Не звоните сюда, пожалуйста, больше. Пожалуйста, – проговорила женщина, и в ее просьбе не было злобы. Только бесконечная усталость и желание прекратить эту пытку воспоминаниями. – Не надо».

Щелчок. Короткие гудки.

Алиса продолжала держать телефон у уха. Звуки из трубки сменились на мерный, равнодушный сигнал «занято». Она не опускала руку. Она смотрела в стену перед собой, но не видела ее.

Она знала. Она всегда знала, что этим всё может кончится. У Вики никогда не было чувства меры. Она бросалась в омут с головой, будь то любовь, ненависть или химический кайф. Она смеялась громче всех и плакала горше всех. «Прорвемся!» – кричала она тогда, когда за Алисой приехали родители с бригадой из центра. Вика стояла на обочине, худая, как тень, но с улыбкой до ушей. «Я без тебя тоже буду чистая! Скучно будет одной грести! Будет у меня свой рехаб, домашний. А ты выйдешь – и мы вместе, как два супермена, начнем новую жизнь с нуля!» Она тогда помахала ей рукой, и этот образ – ее улыбка, полная безумной, наивной веры – навсегда врезался в память.

И вот этой веры не стало. Месяц назад. Пока Алиса училась в центре правильно дышать и прощать себя, Вика уже ушла. Навсегда. В тишине и одиночестве.

Знание обрушилось на нее не гневом, не слезами сразу. Оно пришло как абсолютная, леденящая пустота. Как вакуум, вырывающий из груди последний глоток воздуха. Это не было абстрактной смертью. Это была смерть ее прошлого, ее отражения, ее возможного будущего. Это была фотография ее собственного конца, проявленная и предъявленная безжалостно и четко.

Тишина в комнате стала оглушительной. Голоса родителей за дверью смолкли – должно быть, они услышали, что она звонила, и затаились, прислушиваясь.

А потом из самой глубины этой пустоты, из того места, где копились все невыплаканные слезы, вся невыкрикнутая боль за семь лет, поднялся звук. Сначала это был низкий стон, похожий на рычание раненого зверя. Потом он вырвался наружу, превратившись в дикий, нечеловеческий вой. В нем была смерть Вики. Предательство Михаила. И приговор отца. И собственное бессилие. И страх, вечный, всепроникающий страх перед самой собой.

Она выла, уткнувшись лицом в колени, не в силах остановиться. Слезы хлестали ручьями, смешиваясь со слюной, ее трясло в конвульсивных рыданиях.

Дверь распахнулась. В проеме стояли родители, бледные, с лицами, искаженными ужасом.

«Алиса! Доченька! Что случилось?» – мать бросилась к ней, но Алиса отшатнулась, как от огня.

«НЕТ! УЙДИТЕ!» – закричала она, и в крике этом была такая первобытная, ярость и боль, что Лариса отпрянула. – «УЙДИТЕ ОТ МЕНЯ! НУ ПОЖАЛУЙСТА! ДАЙТЕ МНЕ ВОЗДУХА! ВЫ ЖЕ ДУШИТЕ МЕНЯ! ВЫ ВСЕ ДУШИТЕ!»

Она не видела их лиц. Она видела только тени, давящие на нее со всех сторон. Тень Михаила с равнодушными глазами. Тень отца с его «сдам». Тень матери с ее вечным страхом. И теперь – тень Вики, навсегда ушедшую в темноту.

«Мы хотим помочь…» – начал отец, голос его был беспомощным, потерянным.

«НЕНАВИЖУ!» – выкрикнула она, и это было не к ним конкретно. Это было ко всему. К миру, устроенному так, что единственным выходом из боли становилась смерть – медленная или быстрая. – «УЙДИТЕ! ЗАКРОЙТЕ ДВЕРЬ! НЕ МОЖЕТЕ ВЫ ПОМОЧЬ! НИКТО НЕ МОЖЕТ!»

Они замерли на пороге, два испуганных, сломленных человека. Они не знали, что делать. Обнять ее – означало спровоцировать новый взрыв. Уйти – казалось предательством. Они просто стояли, и в их глазах читался полный крах всех родительских программ, всех представлений о том, как спасать свое дитя.

В конце концов, это мать потянула отца за рукав. Молча. Ее глаза были полны такой бездонной печали, что стало страшно. Они отступили. Медленно, как по минному полю. И закрыли дверь. Не полностью. Оставили щель. Символическую щель для воздуха, для возможности вернуться.

Алиса осталась одна. Рыдания постепенно стихли, перейдя в сухие, надрывные всхлипы. Потом и они прекратились. Она сидела на полу, прислонившись к кровати, и смотрела в полутьму. Телефон валялся рядом. Экран был темным.

Боль не ушла. Она кристаллизовалась. Стала тяжелым, холодным камнем где-то под ребрами. Смерть Вики перестала быть просто известием. Она стала фактом. Зеркалом. Вариантом.

Мысли, еще недавно метавшиеся, теперь текли медленно, густо, как расплавленный металл.

Значит, так. Значит, можно просто не выдержать. И всё кончится. И будет тишина.

Миша где-то там. Живёт. Отец боится. Мама плачет. А Вики нет.

И я здесь. Одна. В этой комнате. И завтра будет тоже самое. И послезавтра. И этот камень будет внутри всегда.

Она посмотрела на щель в двери. За ней была жизнь. Та самая, которая душила. С родителями, которые не знали, как любить, не ломая. С прошлым, которое догоняло и убивало, как убило Вику.

Нужно было сделать шаг. Выйти за дверь. Или… не выйти. Остаться здесь навсегда, в этой кристаллизованной тишине.

Она не знала, что выберет. Но впервые за этот бесконечный вечер она это четко осознавала. Это был ее выбор. Только ее. Не родителей, не психолога. Не Вики, которая свой уже сделала.

Она медленно подняла голову. Глаза были сухими и горячими. В груди камень. В голове – ледяная ясность крайней точки.

Глава заканчивалась. Но история – нет. Она висела на волоске над пропастью, и этот волосок была она сама. Алиса. Оставшаяся в живых. Пока что.

Глава 5. Шум, чтобы заглушить тишину

Ледяная ясность, наступившая после истошного крика, была не облегчением. Это было состояние шока, глубокого и всепоглощающего. Алиса чувствовала себя как стеклянная колба, из которой начисто выкачали воздух. Внутри – вакуум, холодный и звенящий. Снаружи – мир, который потерял все краски, запахи, объем. Он стал плоским, как декорация.

Она поднялась с пола. Движения были плавными, почти бесшумными, лишенными привычной резкости или нервной дрожи. Камень под ребрами никуда не делся, он стал частью анатомии, новым органом, отвечающим за тяжесть существования.

Она открыла дверь. Щель, оставленную родителями, превратилась в проход. В гостиной, притворяясь, что смотрят телевизор с выключенным звуком, сидели мать и отец. Они вздрогнули, когда она вышла, и их взгляды, полные опасливой, животной тревоги, прилипли к ней. Они видели следы слез на ее лице, взгляд, ушедший куда-то вовнутрь, и эту новую, пугающую плавность движений. Они открыли рты, чтобы что-то сказать – может, извиниться, может, спросить. Но слова застряли у них в горле. Что можно сказать после такого? Они просто смотрели, как их дочь, похожая на призрак, проходит мимо.

Алиса не смотрела на них. Она видела их краем зрения, как два тревожных пятна на фоне узорчатых обоев. Их молчание было громче любого крика, и оно идеально гармонировало с тишиной внутри нее.

В прихожей она наклонилась, надела потрепанные кеды, не развязывая шнурков. Движения были автоматическими. Потом сняла с крючка первую попавшуюся куртку – легкую, осеннюю, темно-синюю. Она не чувствовала холода, но понимала, что на улице он есть.

Дверь квартиры закрылась за ней с глухим щелчком. Лестничная клетка пахла, как всегда, пылью, сыростью и капустой из квартиры на первом этаже. Она спустилась, не касаясь перил. Ее шаги эхом отдавались в бетонном колодце подъезда.

Улица встретила ее промозглым вечером. Небо было низким, свинцово-серым, накрапывал мелкий, почти невидимый дождь-морось, превращавший свет фонарей в размытые ореолы. Воздух был влажным и холодным, но Алиса лишь глубже засунула руки в карманы куртки. Физический дискомфорт был чем-то далеким, как сигнал из другого измерения.

Она пошла. Без цели. Просто вперед. Ноги сами несли ее по знакомым маршрутам, но сегодня она не искала следов Михаила. Сегодня она хотела одного – раствориться. Исчезнуть в городской массе, стать частью шума, движения, безликого людского потока. Дом душил тишиной и страхом. Улица, с ее равнодушием, казалась единственным убежищем.

Она свернула на более широкий проспект, ведущий в центр. Машин стало больше, их фары разрезали сырую мглу, шины шипели по мокрому асфальту. Пешеходы спешили по своим делам, сгорбленные под зонтами, уткнувшиеся в телефоны. Их лица мелькали, как кадры немого кино – усталые, озабоченные, пустые. Она влилась в этот поток, стала еще одной темной фигурой в вечерней толпе.

Шум города – гул двигателей, обрывки разговоров, далекая сирена – обволакивал ее. Этот постоянный, низкочастотный гул был похож на белый шум. Он заглушал внутреннюю тишину, ту самую, что стала невыносимой после звонка матери Вики. Она шла, и шум заменял мысли. Он был щитом.

Центр был ярче, навязчивее. Неоновые вывески, витрины, переполненные людьми кафе. Веселье здесь казалось таким же искусственным и плоским, как и ее собственное безразличие. Она шла мимо, глядя сквозь витрины, не видя товаров или лиц. Она стала призраком, блуждающим среди живых.

И тогда, на одной из пешеходных улочек, забитой ресторанами, она услышала далекий, смазанный звук гитарного боя. Потом – четкий, ритмичный удар барабанов. И наконец – голос. Женский, сипловатый, полный такой неистовой, хриплой боли и вызова, что он прорезал городской гул, как нож.

«Пожалуйста не умирай…»

Алиса замедлила шаг. Ноги сами повернули в сторону звука. Он исходил из небольшого амфитеатра перед старым кинотеатром – традиционное место для уличных музыкантов. Вокруг, кольцом, стояли люди. Кто-то прислонился к стенам, кто-то сидел на ступеньках, кто-то просто замер посреди прохода.

Она подошла к краю толпы. Музыка стала громче, плотнее. Она узнала песню. Земфира. «Хочешь». Она ничего не хотела. Не могла хотеть. А этот голос кричал о желании, о страсти, о боли так, будто это единственное, что имеет значение в мире.