Баба Яга и (не) ее оборотень

Через полчаса жидкость в реторте сменила мутновато-зеленый цвет на ярко-бирюзовый, а по поверхности пошли искры.

– Готово! – удовлетворенно сообщил Костик. Он перелил зелье во флакон, накрутил насадку-распылитель и пшикнул на ложку. Раздалось тихое шипение, и дегтя на серебре не осталось — ложка сияла, как новая.

– Костик, ты гений! – обрадованно чмокнула я друга в щеку, схватила флакон и умчалась обратно.

В кабинете Берты я вдохновенно начала опрыскивать помещение. Бирюзовая взвесь оседала на мебели и стенах, и деготь тут же растворялся, стекая на пол безобидной серой водой, которая тут же испарялась. Но вот перья никуда не девались. Обнаружилась еще одна, куда более серьезная проблема. Средство странно подействовало на элитный ковер, лежащий посреди кабинета. Видимо, Берта, хваставшаяся, что ковер «ручной работы из шерсти карпатских троллей», купила дешевую подделку на синтетическом клее. Растворитель Костика с легкостью пробил эту алхимическую защиту. Прямо на глазах ковер начал распадаться на короткие разноцветные нитки, которые тут же перемешались с белыми перьями, превратившись в жуткий винегрет.

– Ну вот, – вздохнула я. – Филя, твоя очередь!

Я открыла рюкзак и выпустила на волю свой пылесос. Филя, приняв форму компактного робота-цилиндра, радостно пискнул.

– Ого! Сколько еды! – проскрипел он динамиком и ринулся в бой, жадно всасывая перья, нитки и остатки магической слизи.

Через полчаса раздувшийся, потяжелевший и явно обожравшийся пылесос уже не мог двигаться. Он стоял в углу идеально чистого помещения, тихо икая и периодически выпуская из небольшого отверстия на крышке мыльные пузыри с застрявшими внутри перышками.

На полу, освобожденном не только от мусора, но и от ковра, что-то блеснуло. Я наклонилась и увидела небольшое, тоненькое колечко. Металл был тусклым, похожим на старую медь, но когда я коснулась его пальцами, по коже пробежал легкий, почти незаметный разряд статического электричества. Простенькая вещица, но с явным магическим фоном. Я сунула кольцо в карман джинсов: потом отдам Берте, пусть радуется, что хоть что-то уцелело.

С чувством выполненного долга я вышла на улицу. Филя, уменьшившийся до размеров тарелки, лежал у меня в рюкзаке. На мою просьбу трансформироваться в самокат и довезти меня до дома он ответил категорическим отказом.

– Я не в состоянии! – возмутился он из-за пазухи. – Я обожрался тролль-шерсти, у меня изжога!

Всю дорогу он время от времени громко икал в моем рюкзаке, заставляя меня вздрагивать.

Прохожие оборачивались. Один мужчина в костюме, проходя мимо, одобрительно кивнул на мой рюкзак и сказал:

– Интересный у вас звук на уведомления в смартфоне настроен. Очень... оригинально.

– Да, – устало улыбнулась я, похлопывая икающий рюкзак. – Эксклюзивная прошивка.

Глава 8

Я уже почти подошла к своему дому, когда из густых зарослей сирени недалеко от парадной вдруг раздалось тихое, но настойчивое:

– Пссс… Яга!

Я замерла, всматриваясь в кусты. Ветви раздвинулись, и в глубине куста я с трудом разглядела светлую вихрастую голову. С худенького, слегка перепачканного лица на меня смотрели яркие, неестественно синие глаза. Кешка, как и все Кощеевы, обладал аристократичной, почти хищной худобой, длинными ногами и руками. В свои тринадцать лет он уже перерос меня на полголовы и продолжал стремительно тянуться вверх, напоминая своей подростковой нескладностью побег бамбука.

– Кешка? – удивилась я, подходя ближе. – Ты что тут делаешь? В засаде сидишь?

– Тихо ты! – прошипел мальчишка, пугливо озираясь. – Лезь сюда, ко мне!

Я огляделась. Двор был пуст, только вдалеке лениво тявкала собака. Пожав плечами, я нырнула в кусты.

Под сиренью оказалось на удивление уютно. Кешка обустроил тут настоящую берлогу: на примятой траве был расстелен клетчатый плед, горела маленькая светодиодная гирлянда на батарейках, а на импровизированном столике из перевернутого ящика лежал надкушенный бутерброд с толстым куском дешевенькой «Докторской» колбасы. Я посмотрела на этот шедевр стрит-фуда и хмыкнула:

– Дорвался? Дядька-то, небось, колбасой не кормит?

Иоанн Кощеев, глава их эксцентричного семейства, был убежден, что секрет его тысячелетнего долголетия кроется в жесточайшем ЗОЖе. Кощей-старший истово занимался йогой, пил только талую воду и строжайше вегетарианствовал. И хотя в этой конкретной колбасе мяса днем с огнем не сыщешь (одна соя и усилители вкуса), племяннику употреблять подобный «мусор» было строжайше запрещено под угрозой лишения карманных денег.

– Не-а, – вздохнул мальчишка, смущенно пряча бутерброд за спину и почесывая вихрастую голову. – Но он со своими адептами в йога-тур куда-то на Тибет укатил. Чакры, говорит, надо чистить. А меня перепоручил другому дядьке, по отцовской линии. Да только Соловей Разбойник тоже в отъезде. У него гастроли начались. «Золотое кольцо по тюрьмам России» называется. Шансон поет, набирает авторитет, короче.

– А присматривать за тобой кому-то поручил?

– Кикиморе Глафире. Подружке своей болотной, – Кешка закатил глаза. – Да ей вообще фиолетово, где я и чем питаюсь. Она сейчас новый сезон бразильского сериала смотрит, из болота не вылезает.

– Понятно, – вздохнула я, сочувствуя парню, которого родственники передавали друг другу, словно горячую картошку.

– А у мамки опять показы?

– Ну да… – Кешка грустно пнул носком кроссовка пустую банку из-под газировки. – Мне кажется, она вообще забыла, что у нее сын существует.

Кешкина мама, топ-модель с мировым именем, обладала той же тонкой, почти прозрачной фигурой, что и все Кощеевы. У меня давно зрело подозрение, что в их родословной где-то затесались эльфы. Эта дамочка в свои пятьдесят пять выглядела на восемнадцать, активно строила карьеру и жила между Миланом и Парижем, свято веря, что материнство — это просто еще один пункт в ее идеальном ежедневнике.

Я с тоской взглянула на его жалкий бутерброд и решительно скомандовала:

– Собирай свой лагерь. Пошли ко мне. У меня борщ сварен, покормлю тебя по-человечески. Сама я, конечно, у плиты не стояла — после зачистки кабинета Берты у меня не было ни сил, ни желания. Но, уходя утром из дома, я строго велела своему заговоренному горшочку-мультиварке приготовить к обеду наваристый борщ с говядиной.

Кешка спорить не стал. Его глаза заинтересованно блеснули. Мы осторожно выбрались из кустов и пошли к моей парадной, по дороге заскочив в соседний ларек за банкой жирной сметаны и черным хлебом.

В моей квартире пахло божественно: густым мясным бульоном, томатной пастой и свежеприготовленными чесночными сухариками. Не знаю, как у Кешки, но у меня, с утра не имевшей во рту и маковой росинки, сразу же заурчало в животе, а слюноотделение вышло из-под контроля.

Я только успела скинуть куртку и вымыть руки, как из гостиной раздался Кешкин восторженный возглас:

– Ого! Котик!

– Нет! Не трогай! – заорала я и, шлепая тапками, кинулась спасать бедолагу от безмерной и разрушительной детской любви.

Я примчалась на кухню ровно в тот момент, когда над несчастным, перебинтованным животным уже была занесена длинная Кешкина рука с растопыренными пальцами.

– Я только погладить… – уныло протянул парень, застыв в нелепой позе.

– Понимаю, – ответила я, мягко отстраняя его. – Но котик — мой пациент. Он тяжело ранен, у него шок, и сейчас его нельзя трогать. Вообще. Даже дышать на него лишний раз не стоит.

Кешка насупился, но руку убрал. Что же касается кота, то тот лежал на своей подстилке, не шевелясь, и всем видом пытался притвориться мертвым. Но его напряженная поза и прижатые уши говорили о том, что он приготовился к худшему: к тому, что его сейчас начнут тискать, сюсюкать и нарушать личные границы. Кот крепко зажмурился, ожидая боли, и только когда убедился, что нависшая угроза миновала, с трудом приоткрыл один желтый, полный вселенской скорби глаз.

– Кто его так? – сочувственно спросил Кешка, усаживаясь на табуретку на безопасном расстоянии. – И за что?

– Не знаю, – вздохнула я, разливая борщ по тарелкам. – Нашла его в парке уже в таком виде. Похоже, стая бродячих собак потрепала. Еле отбила.

– Бе-е-едненький… – протянул Кешка, с жалостью заглядывая в несчастные глазки зверя.

Как ни странно, эта самая жалость коту категорически не понравилась. Он лишь презрительно фыркнул, отвернулся от гостя и демонстративно начал вылизывать перебинтованную лапу, всем видом показывая: «Я суровый хищник, а не ваша плюшевая игрушка, уберите свои сопли». Я мысленно выдохнула: пациент явно шел на поправку, раз у него уже хватало сил на высокомерие.

Кешка уплетал борщ с такой скоростью, будто не ел неделю, и только успевал хрустеть сухариками. Я тем временем положила в маленькое блюдце пару ложек сметаны и поставила перед котом. Тот прекратил умываться и с подозрением посмотрел на меня.

– Немножко сметанки уже можно, – ласково сказала я. – Но без фанатизма. Для микрофлоры.

Кот сунул розовый нос к блюдцу, принюхался и… расстроенно отвернулся. Видимо, я несколько преждевременно решила, что зверь готов к гастрономическим подвигам. Аппетита у него, похоже, еще совсем не было.

– Ну хоть чуть-чуть! – уговаривала я его, как капризного ребенка. – Силы-то тебе нужны для регенерации тканей!

И котик, похоже, меня понял. Или просто устал от моего занудства. Он нехотя снова сунул нос в блюдце, слегка лизнул. Замер на несколько секунд, словно сомелье, вслушиваясь в свои внутренние ощущения. Потом лизнул еще раз. Слизав ровно половину, он тяжело вздохнул, снова лег на подстилку и отвернулся к окну, давая понять, что прием окончен.

– Кеша, – решила я переключить внимание мальчика на другие, более злободневные вопросы, как только он выскреб тарелку дочиста. – Объясни мне, что ты натворил в кабинете Берты! И зачем?

– Видела, да? – хмуро спросил пацан, вытирая рот салфеткой. – Что-то я не так рассчитал. Ну или Бредятина эта защиту на себя поставила, вот и досталось не ей, а помещению.

Парень горестно вздохнул, а потом вдруг хищно улыбнулся:

– А представляешь, как классно бы она смотрелась в дегте и перьях! В своем-то белом костюме от Шанель!

Я покачала головой, поражаясь неуемной фантазии подростка:

– Влетит же тебе от дядьки! Кощей Бессмертный шуток не любит.

– А, – махнул рукой Кешка. – В первый раз, что ли… И вообще, он там сейчас на этом Тибете медитирует, сливается с космосом. Успокоится как следует, небось и ругать не будет. Карма, все дела.

– Или наоборот, насмарку пойдет вся его медитация, и он вернется раньше времени, чтобы лично оторвать тебе уши, – парировала я.

Могу только посочувствовать родителям и опекунам таких шустрых, магически одаренных подростков, как Кешка. Тут никакая йога, тибетские чакры и пророщенная гречка от стрессов не спасут. Тут только валерьянка. Литрами. И то, боюсь, не поможет.

Глава 9

Роман

Рано утром Роман сквозь тяжелый, ватный сон слышал, как хозяйка хлопочет на кухне. Звякала посуда, шуршали травы, тихо бормотались какие-то заклинания — она явно собиралась в дорогу. Открыть глаза, чтобы проводить ее взглядом, он не нашел в себе сил. Все же та убойная пакость, которой она его поила на ночь, действовала не только усыпляюще, но и отупляюще. Во рту до сих пор стоял мерзкий привкус болотной тины и горькой полыни.

В очередной раз он продрал глаза, когда солнце уже стояло высоко, отбиваясь от пылинок в воздухе. Входная дверь со скрипом отворилась, послышались шаги, а затем Роман услышал голос. Голос был юношеским, ломающимся, с хрипотцой.

– Котик! – удивленно и восторженно воскликнул хозяин этого голоса.

И в ту же секунду Романа накрыло. Он почуял, что пахнет неприятностями. И хотя нос его предательски не работал, забитый то ли отеком, то ли магическими испарениями, этот «запах» ощущался самой шкурой. Роман почувствовал то, что чувствует практически любой кот или кошка, услышав громогласный детский вопль «Котик!». Это было чувство дичайшей, иррациональной паники, заставляющее бедное животное бежать и прятаться как можно дальше, забиваться в самые темные щели или, на худой конец, виснуть на люстре, лишь бы эти маленькие цепкие лапы до него не дотянулись.

Древний инстинкт заставил Романа дернуться, мышцы напряглись для прыжка. Но сбежать на переломанных, намертво зафиксированных в лубки лапах он не мог. Поцарапать наглеца до крови тоже было физически невозможно. Оставалось только пустить в ход последнее оружие — зубы. Израненный хищник ощерился, прижав уши, и приготовился вцепиться в занесенную над ним руку. Да, он знал, что детей нельзя ни кусать, ни царапать. Этот негласный закон был вшит в подкорку его человеческого и звериного сознания. Поэтому действовать предстояло угрожающе, но аккуратно. Как совместить оба этих понятия, он пока не понимал. Обычно, будучи в своей истинной форме, он просто выпускал когти и рычал — этого хватало, чтобы люди шарахались в ужасе. Но сейчас он был в теле обычного кота и, соответственно, в совершенно унизительном положении.

От мучительного выбора — укусить наглеца или мужественно стерпеть его поползновения — его спас женский голос.

– Нет! Не трогай! – воскликнула девушка, вихрем влетевшая на кухню.

Роман с удивлением уставился на нее: раньше он ее не встречал. У старой ведьмы тут что, проходной двор, а не квартира? Ходят все, кому не лень. Тем не менее, девушка была прехорошенькой. Рыженькая, с приятными мягкими чертами лица, огромными зелеными глазами и густой косой, перекинутой через плечо. Она смутно ему кого-то напоминала. Ну конечно! На бабульку, которая подобрала его с улицы и лечила, девушка оказалась очень похожа. Те же хитринки в глазах, та же стать. Родственница? Внучка? А пацан кто?

Роман вгляделся в мальчишку. Светловолосый, нескладный и какой-то невероятно худой, с любопытными синими глазами, он внимательно разглядывал перебинтованного «котика». «Кормить они этого мальчишку не пробовали?» — с профессиональным осуждением подумал Роман. «Нормально кормить: мясом, птицей, рыбкой, молочными продуктами... В смысле, как всех растущих детей кормят. И физические тренировки ему нужны. Лучше силовые, спарринги, чтобы мышцы подкачать. Хлипкий какой-то, в стае бы его сразу на побегушки определили».

Пока оборотень так раздумывал, девушка рассказала мальчишке, что пострадавшего котика подобрали израненным, едва живым.

– Бе-е-едненький! – протянул жалостливо пацан.

И Романа это дико разозлило. Не привык он к тому, чтобы его жалели. Да и вообще, жалость его оскорбляла до глубины души. Он — взрослый, матерый хищник, гроза лесов и ночных улиц! И тут он с горечью вспомнил, что сейчас он — кот. Мелкое, пушистое и беззащитное существо. И теперь его жалеют какие-то дети. Роман обиженно фыркнул и демонстративно отвернулся от наглого пацана, который еще и сочувствовать ему вздумал.

Пока он с независимым видом смотрел в окно, девица с мальчишкой уселись обедать. Вскоре девушка положила в маленькое блюдце немного сметаны и придвинула ее к морде Романа. Тот понюхал угощение и понял, что для него оно сейчас почти ничем не пахнет. Ну откуда взяться аппетиту, когда ты запахов не чувствуешь, а во рту стоит привкус магического пойла?

Роман брезгливо отвернулся от миски, но девушка начала терпеливо объяснять ему, что немного поесть необходимо, чтобы хватило сил на дальнейшее выздоровление. Голос у нее был мягкий, но с теми самыми властными нотками, которые не терпят возражений. Пришлось ему преодолеть свое отвращение ко всему происходящему и все же слизнуть немного сметаны. Все-таки рыжуля эта была права: восстанавливать силы просто необходимо. Нужно срочно выздоравливать, возвращать свою форму и начинать решать ту проблему, из-за которой он вообще оказался в этом теле.

Как только все пообедали, девушка велела мальчишке, которого она звала Кешкой, вымыть посуду, а сама взялась за Романа. Она ловко сменила повязки, заодно обработав раны какой-то холодящей мазью, проверила его общее состояние и с удовлетворением отметила, что пациент явно идет на поправку.

Затем в рот Роману опять влили ложку какой-то гадкой, вязкой жидкости. Теперь у котика уже были силы сопротивляться такому произволу, он даже попытался сжать челюсти, но девушка была настойчива и ловка. К тому же она популярно объяснила больному, что, если он хочет как можно быстрее выздороветь и не остаться хромым на всю жизнь, ему необходимо пить лекарства. И ему пришлось смириться. Все-таки он был не совсем котом и вполне осознавал суровую необходимость лечения.

После всех этих манипуляций девушка сказала Кешке, что ей пора бежать на работу, и вскоре эта парочка удалилась из квартиры, плотно прикрыв за собой дверь. А Роман остался лежать на чистой, только что замененной подстилке и грустно смотреть в окно, наблюдая за тем, как по соседнему дереву скачут наглые, пузатые воробьи. Если бы он был в своей форме, он бы одним взглядом заставил их замолчать и попрятаться.

Он лежал и тихо ждал, когда же домой вернется она — эта рыжая красотка. Но она все не возвращалась. Зато вечером, когда за окном уже сгустились сумерки, в квартиру вошла уже знакомая ему старая ведьма.

– Марфа! – окликнул ее кто-то с площадки, когда она только открыла входную дверь. – Марфа, яичко не одолжишь?

– Сейчас дам, входи, – разрешила бабуля и сразу отправилась к холодильнику.

– А то я тут тесто собралась заводить, а яйца купить забыли, – оправдывалась вошедшая за ней женщина лет пятидесяти, видимо, соседка. – Ой, ты котика завела? Какой хорошенький!

Роман обиженно зажмурился и отвернулся к окну: ну начинается! Котик, да котик! Еще и погладить каждый норовит, умиляясь его «беззащитности». Фу, какая гадость! Он сам себе объяснял свое раздражение тем, что его, гордого оборотня, бесило ненужное, липкое внимание со стороны незнакомых людей. Но на самом деле, где-то в глубине души, он был искренне огорчен тем, что рыжая внучка Марфы так и не пришла. А ему так хотелось снова посмотреть на ее хорошенькое личико, полюбоваться ее ладной фигуркой и послушать ее голос. И это осознание бесило его куда больше, чем соседка с ее тестом.

Глава 10

Мария

Как начался мой день с дурдома, таким он и продолжился, плавно перетекая из одного акта абсурда в другой. В небольшой частной клинике, где я подрабатывала, сегодня был настоящий аншлаг. То тетка с лампочкой во рту явилась, то парень с колотыми ранами предплечий.

Нет, ну не смешно уже: каким идиотом надо быть, чтобы засунуть себе в рот лампочку накаливания? Точнее, идиоткой. Сколько уже историй на эту тему было в интернете! Начитались, видите ли, эзотерических форумов про «энергетическую чистку чакр через свет» и решили проверить на себе. А то, что дурак учится на своих ошибках, а умный — на чужих, в их светлых головах даже не мелькнуло. Пришлось вызывать МЧС и применять местную анестезию, пока бедняжка мычала и пускала слюни.

Да и парень с ножами хорош: решил выпендриться перед девушкой и показать чудеса своей ловкости, поиграть в метателя ножей. При этом ловкость эта существовала исключительно в его богатом воображении. И пришлось девушке, закатывая глаза и матерясь сквозь зубы, спасать окровавленного ухажера и тащить его в ближайшую клинику, ибо скорую у нас можно дождаться только к моменту наступления клинической смерти.

На работу я приходила не в своем истинном обличье, а под видом пожилой Марфы Ильиничны. Седой пучок, толстые очки в роговой оправе, запах валерьянки и нафталина — идеальный камуфляж. К сожалению, в нашем консервативном обществе молодым и хорошеньким девчонкам-врачам доверия мало, даже если у них диплом с отличием и пара-тройка магических способностей в придачу. Зато к ворчливой «Марфе» пациенты проникались доверием мгновенно, покорно глотая таблетки и слушая нотации.

Домой я вернулась выжатая как лимон, причем не столько физически, сколько морально. Не успела переступить порог квартиры и скинуть туфли, как в дверь позвонила соседка Зинаида.

– Марфуша, выручай! Яичко одолжи, а то тесто на пирог поставила, а в холодильнике шаром покати!

Я на автомате полезла в холодильник и чуть не сунула ей золотое, от курочки Рябы из моего дачного хозяйства. Вовремя спохватилась, заменив его на обычное, из супермаркета.

Кстати, надо бы позвонить Лёшке, которого я прошу в мое отсутствие подкармливать эту нахалку Рябу, и узнать, как у них дела. Ведь сколько раз просила ее не хулиганить и нести нормальные, белые яйца! Но нет-нет, да все равно выдает вот такой «эксклюзив». Лёшка — мужик неплохой, хоть и нелюдимый, пахнущий хвоей и сырой землей. Ну да что поделаешь: леший, он и есть леший. Работает лесником в хозяйстве рядом с нашим дачным поселком. Я знаю его с детства. Со своего, конечно, потому что Лёшка старше меня намного. На вид ему лет тридцать пять, но не удивлюсь, если ему стукнуло все сто тридцать. Но я все равно привыкла звать его по-свойски, Лёшкой. Бабушка моя сама его так звала, вот и я, мелкая сопля, переняла манеру. Леший не обижался, лишь хмыкал в густую бороду и называл меня в ответ Малявкой.

С тоской взглянула на золотое яичко, лежащее в корзине. Опять мороки не оберешься. Внутри тоненького слоя магического золота находится самое обычное, быстро портящееся куриное яйцо. И пока оно там не протухло и не начало вонять на всю округу, нужно идти к Костику в лабораторию, чтобы тот капнул на скорлупу специальным реагентом, проделав дырочку для слива содержимого. Потом, когда скорлупа высохнет, надо будет отнести эту золотую сферу братьям Горыновым.

Эти близнецы-тройняшки (да-да, их было трое) держали ювелирную мастерскую и втихушку скупали кое-какие необычные ценности. Не тащить же это яйцо к обычному ювелиру — вопросов не оберешься, еще и в полицию сдадут. Кощеевы, кстати, тоже от золота не отказывались, но Кешка сказал, что его дядька в каком-то йога-туре. Вот и как он умудряется совмещать свой фанатичный здоровый образ жизни, медитации и очищение кармы с такой непомерной, чисто драконьей алчностью? Загадка.

Я вздохнула и повернулась к подоконнику, где на мягкой подстилке лежал мой пациент. Оказалось, котик и не думал спать. Он наблюдал за мной через приоткрытый глаз. Второй пока еще толком не открывался, хотя отечность уже почти спала. Я подошла, провела ладонью над его телом, считывая ауру и диагностируя состояние.

– Э, да ты симулянт, я смотрю! — воскликнула я радостно. — Раны уже почти затянулись, кости более-менее срослись. Вон, даже черная шерсть на выбритых местах пробиваться начала.

Кот посмотрел на меня с немым удивлением. Похоже, он себя пока здоровым не чувствовал, а мои слова счел за оскорбление.

– Так, хватит киснуть! — преувеличенно бодро заявила я, взяла подстилку вместе с котом и аккуратно опустила ее на пол. — Прыгать с подоконника тебе пока нельзя, но потихоньку перемещаться по квартире ты уже можешь и должен. Вон в том углу миска с водой, еда в блюдечке. В туалете я поставила тебе лоток с древесным наполнителем.

Кот посмотрел на меня так, будто я предложила ему решить дифференциальное уравнение. Но потом все же кое-как приподнялся на зафиксированных лубками лапах, сделал героическое усилие и… тут же рухнул обратно на подстилку. Лапы его предательски не держали. Полежав немного и собравшись с мыслями, он сделал несколько неловких движений, пытаясь ползти по-пластунски.

– М-да… — сокрушенно покачала я головой. — Ладно, сейчас чуток отдохну и подкачаю в тебя немного целительных сил. Сейчас я пока почти по нулям, выдохлась. Утром восстановлюсь нормально и смогу подлечить уже посерьезней.

Котик взглянул на меня тоскливо и с тяжелым вздохом опустил голову на пол.

– Кстати, может, пора тебе и имя дать? — спохватилась я. — А то что это я все «котик», да «котик»? Несолидно. Как мы тебя назовем?

Кот лишь презрительно отвернулся, демонстрируя, что такие мелочи его не волнуют. А я посмотрела на его шерстку.

– Черныш? — спросила я. Зверь не откликнулся, лишь дернул ухом. – Морсик? Арчибальд? Барсик?

Ноль внимания, килограмм презрения.

– Рэм? — выдала я внезапно.

Кот вздрогнул, замер и медленно повернул ко мне голову. В его желтых глазах мелькнуло что-то похожее на осмысленность.

– Вот и славно, — заключила я, довольно кивнув. — Значит, будешь Рэм. Коротко, звучно, по-мужски.

Сказав это, я удалилась в ванную, где, наконец, сбросила опостылевший облик Марфы. Горячая вода с пеной и эфирными маслами смыла не только усталость, но и фантомные боли в «старческой» спине. Немного придя в себя, я закуталась в пушистый махровый халат и вернулась на кухню уже в своем истинном обличье молодой Маши.

Рэм лежал, не открывая глаз, но стоило мне подойти, как он лениво приоткрыл один глаз. А потом увидел меня без маски и удивленно распахнул оба. Его зрачки расширились, заняв почти всю радужку.