Ты пожалеешь, что забыл меня

— Амели! К Фостеру. Срочно подписать документы.

Меня передернуло, словно ознобом. «Почему я? Почему сейчас?!» — пронеслось в голове.

Ладони предательски вспотели. Но под слоем паники зашевелилось что-то другое — острое, почти злое любопытство. Он сам вызвал меня? Если так, то отказаться — значит признать поражение, не начав войну.

Я добила отчёт, с силой ударив по клавише Enter. Затем медленно, в точностью снайпера, перепроверила документы в папке. Каждая цифра теперь была не данными, а боеприпасом. Ни одной ошибки. Ни единого повода для придирок.

И тут меня осенило. Я открыла новый документ, пальцы сами вывели знакомый текст.

Это был не вызов. Это была моя голова на плахе, которую я собиралась отнести прямо ему в руки.

Поднявшись, я почувствовала, как спина одеревенела от напряжения. Коридор к его кабинету казался бесконечным, как путь к эшафоту. Ноги шли автоматически, а ум лихорадочно прокручивал сценарии: что сказать, куда смотреть, как дышать, как не выдать дрожь в голосе.

Двери лифта были закрыты, отражая искажённое, бледное подобие меня самой. На секунду в отражении мелькнуло моё лицо — каким оно было тогда: с каплями воды на ресницах и беззащитной улыбкой. Я резко моргнула. Иллюзия исчезла.

Я нажала кнопку, раздался тихий механический вздох. Скользящее движение вверх. Кабина пахла чужим, дорогим парфюмом и лимонной отдушкой средства для мытья стекол. Сердце выбивало дробь в висках, каждый его удар отдавался в черепной коробке.

Лифт остановился, я вышла. Ковер в коридоре глушил шаги, превращая меня в крадущегося хищника. До его кабинета оставалось десять шагов.

Ладони снова стали ледяными и влажными. Я стиснула папку так, что пластик хрустнул. Страх был острым, вкусным. Даже не страх — азарт. А под ним — твёрдый, холодный стержень решимости.

Я была готова. Или делала всё возможное, чтобы казаться готовой.

***

Дверь в его приёмную закрылась за мной с тихим щелчком. Его ассистентки уже не было. Только мы вдвоём.

Я расправила плечи, чувствуя, как натягивается на груди и плечах ткань пиджака. В зеркале шкафа мелькнуло отражение — бледное лицо с горящими глазами.

Постучав дважды в дверь я замерла, прислушиваясь к шороху бумаг.

— Войдите.

Его голос был лишён интонаций, как запись на автоответчике.

Я шагнула внутрь.

Он был один. И впервые — не на экране презентации, не через три метра, а на расстоянии вытянутой руки. Галстук валялся на столе, первая пуговица рубашки расстёгнута. Он выглядел не расслабленным, а разобранным — как сложный механизм, временно отключённый от сети. Уставший и как-то по-домашнему уютный.

Он поднял взгляд — острый, сфокусированный, сканирующий. На мгновение мелькнуло любопытство. Он, видимо, не ожидал, что подписать бумаги пошлют именно меня. Тем более, так поздно.

Я сделала три шага к столу — ровно столько, чтобы оказаться в его личном пространстве, но не переступить невидимую черту. Положила папку, а сверху — тот самый лист: заявление на увольнение. Без даты. С моей подписью.

— Что это? — в его голосе прозвучало холодное, ровное любопытство без намёка на раздражение.

Я выдержала его взгляд, пару секунд раздумывала, не присесть ли в кресло прямо напротив, но решила остаться стоять.

— Дайте мне «Новый мост».

Слова вылетели тихо и чётко. Так быстро, чтобы я не успела передумать и отступить.

— Вы понимаете, что этот проект — не учебный полигон? — спросил он, не поднимая глаз. — Там уже были сильные специалисты. Некоторые из них ушли не по собственной воле.

— Понимаю.

— И что вы сейчас делаете не ставку, а ультиматум?

— Если не справлюсь, — добавила я, глядя прямо в его ледяные глаза, — впишете дату сами.

Он медленно протянул руку, взял лист. Покрутил его в пальцах, словно изучал не бумагу, а материальное доказательство моего безумия, подписанное психиатром местной клиники.

Тишина в кабинете натянулась тетивой, густая и упругая. Я слышала, как тикают настольные часы, как шумит кровь в ушах.

Его взгляд поднялся с бумаги на меня. Искал сомнение, блеф.

И вдруг уголок его рта дрогнул. Лёгкая, почти неуловимая ухмылка, похожее на одобрение или даже восхищение моей наглостью.

— Если провалитесь, — произнёс он тихо, — я впишу завтрашнее число собственноручно. И лично выведу вас из здания.

От слова «лично» во рту пересохло. Что это было? Угроза? Насмешка?

— Это честно, — ответила я, не отводя взгляда. — И меня устраивает.

Он на секунду замолчал. Потом откинулся на спинку кресла, продолжая смотреть на меня снизу вверх — позиция силы, к которой он был привычен.

— А если справитесь? — спросил он.

— Тогда вы получите результат, — сказала я. — И человека, который его сделал.

Тишина повисла плотная, напряжённая. Я слышала, как тикают часы, как где-то за стеной закрывается дверь, как собственное дыхание звучит слишком громко.

И вдруг уголок его рта дрогнул. Лёгкая, почти незаметная ухмылка. Не насмешка — скорее интерес, смешанный с чем-то похожим на уважение.

— А вообще… это будет даже интересно, Амели Вальтер, — сказал он.

Он положил моё заявление в верхний ящик стола и добавил:

— Очень интересно.

Фраза ударила не в голову, а в солнечное сплетение, высекая всполох чистого адреналина. Это ещё не победа, а только пропуск на следующий уровень, где противники сильнее, ставки — смертельные.

Чувствуя, как внутри всё клокочет от волнения и радостного отчаяния, я кивнула, пробормотала что-то вроде «спасибо» или «вы не пожалеете», развернулась и вышла, не давая ему возможности передумать, отменить своё решение.

Воздух обжёг лёгкие — холодный и резкий. Я прислонилась к стене лифта и только тогда поняла, что почти не дышала последние десять минут.

Лифт понёсся вниз. В тёмном стекле моё отражение улыбалось — наивно и глупо, и безрассудно. Улыбкой той самой девочки с пирса, которая только что прыгнула с визгом в тёмную воду. И не утонула.

Игра началась. Первое очко — в мою пользу.

Глава 3

Ещё не начался рабочий день, когда телефон завибрировал, ударившись о стеклянную столешницу, когда я пыталась допить горький, уже ледяной кофе. Марк.

— Вальтер…

Его голос был глухим, хриплым, словно пробивался сквозь плотный слой ваты или одеяла. Я сразу поняла — ему действительно плохо. Не «плохо для отчёта», а физически, по-настоящему.

Я смотрела в монитор, где строки таблицы расплывались от усталости, но держала лицо неподвижным.

— У меня температура под сорок, — продолжил он после короткой паузы, будто собираясь с силами. — Голова вообще не соображает.

Он кашлянул, сухо, раздражённо. Не как человек, которому сочувствуют, а как тот, кто злится на собственное тело за сбой.

— По «Новому мосту»… — он замолчал на секунду, подбирая слова. — Документы к вечеру должны быть у Фостера.

Вот оно.

Я почувствовала, как внутри что-то холодно щёлкнуло, словно сработал переключатель. Не страх — концентрация. Слишком знакомое ощущение: когда понимаешь, что назад дороги нет.

— Я тебе ещё письмом напишу, — добавил он уже тише, почти буднично. — Что где лежит. Основные точки.

Он не сказал «пожалуйста». Не сказал «выручишь». Это не было просьбой. Он просто взял раскалённый уголёк и положил мне в ладонь.

Я всё ещё смотрела в экран. Медленно выдохнула через нос. Почувствовала, как напряглись плечи, как ладони сами собой сжались под столом.

— Поняла, — сказала я.

Голос прозвучал ровно. Слишком ровно для человека, на которого только что повесили чужую ответственность под дедлайн и с чужими последствиями.

— Там… — начал он и снова замолчал. — Фостер будет смотреть внимательно.

— Я знаю, — ответила я.

Он помолчал дольше необходимого, словно желая что-то добавить. На мгновение между нами возникло странное, неловкое понимание: он осознавал, что делает. И всё равно делал.

— Тогда всё, — сказал он глухо. — Спасибо.

И положил трубку, не дожидаясь ответа.

Несколько секунд я просто сидела, не двигаясь. Потом медленно выпрямилась, положила руки на клавиатуру.

Горящий уголь уже обжигал ладони.

Но я не собиралась его ронять.

День сжимался в минуты. К семи вечера open-space вымер, оставив после себя странную, густую тишину, наполненную призраками недоделанной работы. Я собрала бумаги в папку, чувствуя, как кончики пальцев мелко дрожат от усталости.

Его ассистентки снова не было. Повезло ей.

Дверь оказалась открыта: он стоял у края стола лицом к огромному тёмному окну, за которым суетился целый город. Рубашка помялась на спине, галстук валялся на стуле. Он выглядел не просто уставшим — измотанным. Но когда поднял взгляд и увидел мое отражение в стекле, усталость мгновенно растворилась, уступив место холодному взгляду руководителя крупной компании.

— Где Марк? — спросил он, пропуская приветствия, как будто не имел привычки тратить слова зря.

— Заболел, — сказала я и положила папку на край стола, аккуратно, почти демонстративно. — Температура. Он передал мне материалы. Я сделала всё, что смогла.

Фостер медленно поднял взгляд. Не на меня — на папку. Как на источник потенциальной ошибки. Сел, отодвинув кресло ровно настолько, чтобы не заскрипело, открыл обложку.

Я осталась стоять.

Он листал быстро. Слишком быстро для человека, который действительно читает. Это был просмотр на опасности: цифры, подписи, логика. Его взгляд зацепился за последние страницы, где начинались выводы и стратегия. Я заметила это по тому, как он задержал палец на краю листа.

— Это что, — произнёс он наконец тихо, с той самой опасной мягкостью, — шутка?

Я не сразу ответила. В горле пересохло, но я заставила себя не сглатывать.

— Это рабочий вариант, — сказала я. — Без авантюр. С минимальными рисками.

Он усмехнулся. Коротко. Без радости.

— «Без авантюр» — это вы сейчас серьёзно? — он поднял глаза, и в них мелькнуло раздражение, которое он явно пытался держать под контролем. — Вы вообще понимаете, о каком проекте идёт речь?

— Понимаю, — ответила я спокойно. — Именно поэтому не стала играть в героизм.

Он уже собирался сказать что-то ещё — я видела это по тому, как он чуть подался вперёд, — но в этот момент на столе завибрировал телефон.

Фостер вздрогнул. Реально вздрогнул, словно его ударили током.

Он бросил на экран короткий взгляд и отвернулся.

— Да? — сказал резко, отходя к окну.

Я осталась стоять у стола, внезапно став лишней. Через пару секунд стало ясно: звонок не рабочий.

— Я сказал, всё под контролем, — его голос стал низким, почти глухим. — Нет. Я не собираюсь это обсуждать. И тем более — возвращаться к прошлому.

Он замолчал, слушая. Я видела, как напряглась его челюсть.

— Я больше не повторю своих ошибок, — продолжил он тише, но от этого только жёстче. — Хватит.

Он сжал телефон так, что костяшки побелели. Потом резко развернулся и бросил его на стол. Без «до свидания». Без финальной точки.

В кабинете повисла тяжёлая тишина.

Фостер снова сел, взял папку. Теперь он листал медленно, методично, как хирург перед разрезом. Весь гнев, казалось, остался там — в том разговоре. Здесь осталась только холодная, беспощадная рациональность.

— Переделать, — сказал он, не поднимая глаз. — К утру.

Я моргнула.

— К утру… — переспросила тихо, скорее чтобы выиграть секунду.

— Именно, — отрезал он. — Мне нужен вариант, который не будет выглядеть как страх под видом стратегии.

Я сжала пальцы, но голос остался ровным.

— К утру невозможно. Даже физически. — Я сделала паузу. — Дайте время до завтрашнего вечера.

Он встал так резко, что кресло всё-таки скрипнуло. Накинул пиджак, застёгивая его на ходу. Прошёл мимо меня — слишком близко. Я почувствовала запах: усталость, дорогая кожа, горечь, как от дыма или старого кофе.

Он замер у двери. Не обернулся.

Я видела, как под тканью рубашки напряглись мышцы спины.

Прошла секунда. Потом ещё одна.

— Завтра вечером, — коротко сказал он наконец.

И вышел.

Дверь закрылась почти бесшумно.

Я осталась одна в его кабинете, почти физически ощущая гул его гнева и отзвуки чужого скандала.

— Сволочь, — прошептала я в пустоту равнодушно, собрала документы в папку и вышла следом.

Софи будет счастлива, узнав о моей наглости. А мне самой было смертельно интересно — успею ли я.

***

Рабочий день раскручивался слишком быстро, увлекая меня в водоворот цифр, писем и невыполнимых дедлайнов. Таблицы жили собственной, капризной жизнью, саботируя формулы, будто испытывали меня на прочность. Время ускользало сквозь пальцы, утекало, как вода, а нужная мысль — та самая, что только что мелькнула где-то на периферии сознания, — растворялась, как дым от спички, развеянный сквозняком. Я ощущала себя белкой в колесе, которая давно уже не помнит, ради чего бежит, но знает одно: стоит остановиться — и инерция бросит тебя в пропасть.

Тревога не отпускала. Она обволакивала меня тихо, как ранний утренний туман, который сначала едва виден, но через минуту уже затягивает всё. Это была не паника. Скорее, холодное, ясное осознание, что я не успеваю, что нужно быть быстрее, точнее, лучше, идеальнее — иначе система выбросит меня наружу. Я впивалась взглядом в монитор, будто могла силой мысли заставить таблицу наконец подчиниться.

— Выглядишь так, будто прошла через все круги ада, — раздался рядом лёгкий, насмешливый голос, как спасательный круг, брошенный в момент, когда я сама ещё не поняла, что тонy.

У моего стола стояла Софи, балансируя с двумя бумажными стаканами. От них тянулся аромат свежего, настоящего кофе — настолько яркий, что я почувствовала, как организм моментально попытался воскреснуть.

— Держи. Марк по телефону стонал, как раненый тюлень, — сообщила она вполголоса, будто передавала государственную тайну. — «Всё рухнет!». Я сказала ему расслабиться и не мешать людям работать.

Софи отхлебнула ещё кофе, скучающим взглядом окинула кабинет и добавила:

— Не волнуйся. У нас тут всё рушится строго по расписанию — каждый понедельник и каждую первую пятницу месяца. Корпоративная традиция, можешь отметить в календаре.

Я попыталась улыбнуться, но вышло скорее болезненно. Софи скользнула взглядом по моему экрану, усыпанному хаосом формул, и тихо присвистнула.

— Ого, — протянула она. — Фостер, значит.

— Угу, — коротко ответила я.

— К утру просил? — спросила она так спокойно, будто речь шла о погоде.

Я на секунду замялась, потом кивнула.

— К утру. Но я сказала, что будет готово к вечеру.

Софи хмыкнула.

— Классика. Значит, либо ты не спишь, либо он делает вид, что верит в чудеса. — Она наклонилась ближе. — Слушай, а он в курсе, что ты сейчас на этом проекте одна?

Я подняла на неё недоумённый взгляд. Софи усмехнулась, медленно, с удовольствием.

— Он терпеть не может, когда новенькие лезет в его проект. А тут ты — и Марка нет.

Я почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось.

— Я просто делаю свою работу, — сказала я ровно.

— Конечно, — кивнула Софи, не споря. — Просто Фостер так не думает. Для него ты либо ресурс, либо угроза. А если Марк тебя подставит — вот как сейчас...

Я отвела взгляд обратно к экрану.

— Марк заболел, — сказала я.

— Это ты так думаешь, — мягко ответила Софи. — А Фостер, может, иначе. Не доверяет.

Я сжала стаканчик в руках.

— Он никому не доверяет, — отрезала я.

— Это точно, — согласилась Софи.

Повисла короткая пауза. Где-то вдалеке хлопнула дверь, кто-то рассмеялся, офис жил своей обычной жизнью, будто у меня не тикали секунды.

— Помочь? — вдруг спросила Софи без тени превосходства или скрытого упрёка. — Я делала что-то подобное… на прошлом проекте. Там Фостер тоже сначала орал… Но потом согласовали без проблем. И формулы остались.

— Пока нет, — выдохнула я. — Просто… время поджимает.

— Добро пожаловать в мой мир, — хохотнула Софи, делая глоток кофе. — У всех так. Кто говорит иначе — либо врёт, либо пьёт настолько крепкий кофе, что у него уже галлюцинации. Как у меня.

Она ушла, оставив после себя не только стаканчик кофе, но и ощущение возможности союзничества, которое здесь было драгоценнее золота.

Но даже с этой поддержкой день не спешил становиться легче. Каждая исправленная ошибка порождала две новые, словно таблица не желала сдаваться без боя. Затылок немел от напряжения, пальцы превратились в деревянные палочки от бесконечного щёлканья по клавишам. А где-то глубоко внутри тикали те самые часы, что завёл Фостер — равнодушные, бездушные, неумолимые.

В столовой я механически загружала в себя салат, словно это был не обед, а пит-стоп на Формуле-1. Салат исчезал сам по себе, я даже не чувствовала вкуса. Взгляд был прикован к ноутбуку, который я так и не закрыла, — будто стоило отвести глаза, и всё рассыплется окончательно. Я пролистывала таблицы, проверяла формулы, возвращалась на шаг назад, снова вперёд. В голове щёлкало, как у перегруженного счётчика.

Напротив меня бесшумно опустился поднос. Я не сразу подняла глаза. Лука, как обычно спокойный до тошноты, кивнул на мой экран.

— Ты так на него смотришь, будто он тебя лично оскорбил, — заметил он своим тихим, немного хрипловатым голосом. — Давай вечером сверим данные. У меня свой отчёт, но к семи освобожусь.

Я подняла глаза. В его взгляде не было ни жалости, ни назидательности. Только деловое, искреннее предложение — последняя соломинка.

— Ты серьёзно? — спросила я.

— Абсолютно, — кивнул он. — Если, конечно, тебе это нужно.

Я уже собиралась ответить, когда сбоку раздался знакомый, чуть насмешливый голос:

— О, великий спасатель! — пропела Софи, появившись, как обычно, из ниоткуда и ставя поднос рядом. — Лука, ты — святая простота в этом корпоративном аду. Готов героически спасать всех и бесплатно.

Мне уже начинало казаться, что он неравнодушна к Луке — не оставляла нас двоих ни на секунду.

— Только если героиня не против, — спокойно ответил Лука, позволяя мне принять решение самой.

Софи приподняла брови и посмотрела уже на меня.

— Учти, Амели, — сказала она, жуя салат, — за такую роскошь, как помощь без условий, обычно расплачиваются кое-чем страшнее, чем дедлайны.

Они оба смотрели на меня — без давления, без ожидания, без попытки показать, что знают лучше. Просто признавая моё право выбирать и моё право бороться.

В горле поднялся неожиданный, тёплый ком. Я не привыкла к помощи, которая даётся не как услуга, не как долг, не как манипуляция, а просто потому, что кто-то рядом решил, что так правильно. За все годы борьбы за пресловутую карьеру я отучила себя ждать поддержки. А тут она пришла сама — тихо, без фанфар, как будто так и должно быть.

— Спасибо, — сказала я наконец, закрывая ноутбук. Руки на секунду задержались на крышке. — Правда. Я просто… очень хочу успеть.

— А с первого раза никто не успевает, — заключила Софи, ковыряя салат быстрым, уверенным движением. — Закон джунглей: сначала ты выживаешь. Потом — начинаешь делать хорошо.

Лука лишь коротко кивнул — и в этом кивке было больше принятия и поддержки, чем в десятках мотивационных лекций.

— Тогда вечером, — сказал он.

— Договорились, — ответила я и закрыла ноутбук, собираясь нормально поесть.

Внутри что-то тихо перещёлкнуло. Да, я устала. Да, я тревожусь. Да, я могу провалиться.

Но провал вдруг перестал казаться концом света. Он стал естественной частью пути — длинного, тяжёлого, но моего. И на этом пути я неожиданно оказалась не одна.

И теперь я хотела успеть не потому что он приказал, и не только ради того, чтобы остаться, а потому что за моей спиной стояли двое, готовые подхватить, если я оступлюсь. Но отступать перед Фостером, имея таких союзников, было уже как-то… несолидно.

***

После восьми вечера офис погрузился в состояние анабиоза — в ту особую, вязкую тишину, которая окутывает пространство после того, как последний человек нажимает кнопку лифта. Воздух загустел, став глухим и плотным, нарушаемым лишь ровным, почти сердечным гулом системы жизнеобеспечения.

В его кабинете горел свет.

Я остановилась перед дверью, чувствуя, как пульс мерцает в ладонях, снова влажными от напряжения. Сколько раз я уже стояла вот так перед этой дверью? Пора бы привыкнуть!

Я постучала, услышала дежурное «Войдите».

Он поднял глаза, когда я положила папку на стол, и сделал попытку улыбнуться. Получилось что-то усталое, автоматическое — гримаса вежливости, которая соскользнула с его лица быстрее, чем я успела её поймать. Потом взял документы почти механическим движением и кинул: «Присаживайтесь».

Я опустилась в кресло напротив, сжимая блокнот так сильно, что тиснение на обложке отпечаталось на коже.

Он листал неторопливо — методично, с той безжалостной внимательностью, которая делает каждую секунду размером с бесконечность. Я ловила едва слышный шелест страниц, машинально выводила в блокноте резкие, угловатые линии, даже не задумываясь, что из этого выйдет, и оглядывалась вокруг, стараясь узнать чуть больше о владельце этого кабинета или о его дизайнере.

Мой взгляд привлекла картина. Она висела в дальнем углу, полускрытая тенью от шкафа, словно он пытался спрятать её от посторонних глаз. Холст был взрывным, хаотичным: чёрные, синие, багровые мазки будто не рисовали, а били кистью по поверхности. И сквозь этот хаос бежала тонкая, почти незаметная золотая линия. Она не сияла, она упорно пробивалась, как луч света через трещину в скале.

— Красивая, — сказала я, прежде чем успела подумать.

Слово сорвалось само, тихо, без расчёта.

Фостер замер. Он как раз листал документы и остановился на полудвижении, будто его окликнули по имени в пустом зале. Поднял голову и посмотрел на меня внимательно, настороженно.

— Что? — коротко спросил он.

— Картина, — я кивнула в сторону угла. — Она… цепляет. Кто её написал?

Он пару секунд молчал. Потом откинулся в кресле и вдруг усмехнулся — не своей обычной холодной усмешкой, а как-то неловко, почти не к месту.

— Я, — сказал он. — Давно.

В голосе не было гордости. Скорее осторожность, как будто он сам не был уверен, стоит ли это признавать.

Я повернулась к нему полностью.

— Вы?

— Да, — подтвердил он и добавил, чуть резче: — В этом есть что-то странное?

— Нет, — ответила я сразу. — Наоборот.

Я встала и подошла ближе к картине. Золотая линия вблизи выглядела ещё тоньше, почти случайной. Но именно она удерживала всё остальное, не давала холсту рассыпаться.

— Здесь очень много злости, — сказала я, не оборачиваясь. — И очень много контроля. Но эта линия… она про другое.

Он встал тоже. Я почувствовала это по движению воздуха за спиной.

— Про что? — спросил он.

— Про попытку выбраться, — ответила я после паузы. — Про кого-то, кто не сдался. Кто всё ещё ищет выход, даже если уже не верит, что он есть.

За спиной стало тихо. Слишком тихо.

— Это не то, что обычно видят, — сказал он наконец. — Обычно говорят про агрессию. Про хаос. Про «интересную фактуру».

Я обернулась. Он стоял недалеко, засунув руки в карманы, и смотрел на картину так, будто видел её впервые.

— Обычно смотрят, — сказала я. — Но не всматриваются.

Он медленно перевёл взгляд на меня. В нём не было ни насмешки, ни флирта, ни желания поставить меня на место. Было что-то другое — уязвимое и опасное одновременно.

— Вы первая, кто это понял, — произнёс он тихо.

Я почувствовала странное смущение, будто залезла туда, куда меня не приглашали.