Код «Орфей»

Оба не числились в составе экипажа и в судовой ведомости проходили отдельной строкой. Это были сотрудники шестого отдела СД Главного управления имперской безопасности — оперативники на отдельном особом поручении. Им было поручено ответственное задание: контролировать коридор и следить за каютой Эльзы, от судьбы которой зависела целая комбинация. Хартвиг и Клаус не случайно оказались здесь — опытные сотрудники из группы оберштурмфюрера Райнца; они привыкли к подобной службе и знали цену дисциплине и молчанию. Постоянная настороженность показывала их подоплёку: за ними стояло высокое начальство, а вместе с ним — и весомая ответственность за порученное дело. Они чётко осознавали, что за любую ошибку придётся отвечать без пощады. Здесь, на «Норланде», для них существовало лишь задание — ни людей, ни разговоров, ничего постороннего.

— Проверка через несколько минут, — негромко сказал Йозеф, переводя взгляд на мутное стекло иллюминатора. — Формально, без лишних слов. Документы посмотрим — и обратно.

— «Формально, без слов»… — проворчал Рудольф, качнув плечами. — Да весь корабль уже понимает, что мы тут не зря торчим. Люди косо смотрят. Я сам слышал на палубе, шептались: мол, женщина эта и вовсе не переселенка.

— Пусть шепчутся, — спокойно, но с оттенком усталости отозвался Йозеф. — Нам приказано — мы выполняем. Самодеятельность тут смерти подобна, ты же знаешь.

Рудольф хмыкнул, поправил кобуру и, наклонившись ближе, понизил голос:

— Но ведь мы оба видели, как её в Стокгольме передали нам от Красного Креста. С бумагами, с ребёнком — всё по форме. Только сама она шла, как в воду опущенная. Я думал, рухнет прямо на трап. И глаза… Ты заметил её глаза? Там нет веры никому вокруг, а нам тем более — только непокорность и злоба.

Йозеф холодно усмехнулся, но на мгновение отвёл взгляд:

— Знаешь, верить или нет — не её дело. Райнц велел докладывать каждую мелочь без искажений. Легенда должна держаться до конца рейса. Бумаги чисты, печати настоящие — и этого достаточно. А дальше — Берлин, Вильгельмштрассе. Там уж пусть решают, что с ней делать.

— А ты знаешь, зачем она ему? — Рудольф прищурился, глядя искоса. — Мне приятели из гестапо нашептали, будто наверху задумали комбинацию. Будто её имя нужно, чтобы вытянуть кого-то поважнее. Эх... а мы вот тут пешки, Йозеф. И отвечать потом придётся нам.

Йозеф слегка пожал плечами, проверяя часы на переборке:

— Не больше знаю, чем ты. Слухи ходят: речь о каком-то профессоре. Кто он такой и зачем понадобился — не объясняют. Приказ у нас один, Рудольф: доставить её. Доставим — и точка. Остальное решат те, кто задумал всю эту игру. — Он снова глянул на иллюминатор, где сгущался туман, а дождь всё чаще барабанил по металлу.

— Да уж… и погода тоже не в нашу пользу, — буркнул Рудольф, словно подхватывая его взгляд. — Как будто само море противится этому рейсу.

Йозеф не ответил. Он только поправил плащ и сделал шаг к двери в коридор, где их уже ждала очередная проверка.

Тишина вернулась. Коридор жил лишь гулом машин, перекатывавшимся в воздухе, будто тяжёлое дыхание корабля. Лампы под потолком слегка подрагивали, и в этом дрожании чувствовалась нервозность всего рейса. Йозеф и Рудольф обменялись коротким взглядом, прежде чем постучать в дверь. За переборкой раздалось движение, металлический скрежет замка — и дверь медленно отворилась.

В проёме показалась девушка.

Эльза держалась стойко, в строгом платье из тёмной шерсти и лёгком сером жакете, слишком простом для морского рейса, но подчёркнуто аккуратном — как будто одета она уже была чужой рукой. На ногах — потёртые туфли, от долгой дороги утратившие былой блеск. Тёмные волосы были убраны назад в тугой узел, открывая высокий лоб и тонкие, упрямые черты лица. Оно было бледным от усталости, но в этом бледном овале особенно выделялись глаза — сосредоточенные, настороженные и внимательные, но живые и с тем холодным светом, что бывает у человека, который слушает и отмечает каждую деталь, не позволяя себе ни слабости, ни лишнего жеста.

Она подняла глаза, и её взгляд скользнул по лицам эсэсовцев. Он задержался лишь на миг, словно желая запомнить их черты и интонации, а затем вновь ушёл в сторону — холодный, сдержанный, как отражение её внутренней собранности. Но в этой отстранённости теплилось и нечто иное: крошечная искра надежды, будто она всё же пыталась уловить в их словах намёк на правду, которая могла касаться её отца.

— Фрау Хартманн, — произнёс Йозеф ровным, выверенным голосом. — Добрый вечер. Унтерштурмфюрер Хартвиг. Плановый обход: проверка документов и вашей каюты. Ваши проездные бумаги и паспорт, пожалуйста. Поторопитесь.

Она подала документы спокойно, без лишних движений, словно знала: малейшая эмоция будет отмечена. В паспорте значилось чужое имя — «Эльза Хартманн».

Он раскрыл паспорт, бегло пробежал глазами страницы, сверил номер с листом и вернул документы.

— Для порядка объясняю, — продолжил он тем же официальным тоном. — Вы проходите как пассажирка под специальным надзором СД до передачи в Берлине. От Киля до Берлина мы вас сопроводим. Ваша каюта покидается только в сопровождении. Обращения — через дежурного у входа. Есть вопросы?

— Значит ли это, что я здесь под арестом? — тихо уточнила она после короткой паузы.

— Скажу лишь одно: «под нашим контролем до особого распоряжения», — разъяснил Йозеф. — Этого вам будет достаточно.

— Я поняла вас. Но, господин Хартвиг, скажите откровенно: зачем я вам нужна? — её голос дрогнул, оставаясь тихим, но настороженным. — Я гражданка Рейха! Я немка! Я лишь честно пыталась найти своего отца в Швеции... Что же вам от меня требуется?

— Мы не уполномочены, фрау. Разъяснения получите по прибытии, — отрезал он. — Я не могу обсуждать с вами цели перевозки. Наше дело — ваша безопасность и сопровождение.

— Сидите спокойно — и ничего вам не будет, — буркнул Рудольф, но Йозеф остановил его коротким взглядом.

— А если ребёнку станет хуже?… — спросила Эльза. — Качка может усилиться.

— Санчасть в конце коридора, — кивнул Йозеф. — Вызов — через вахтенного матроса. Мы передадим врачу. До Киля — полтора дня пути. Следующий обход — утром. Завтрак вам подадут в каюту. Это всё.

Он отступил на шаг, оставляя пространство у двери.

Рудольф задержался, бросив тяжёлый взгляд, в котором скользнуло раздражение, смешанное со злостью. Он приоткрыл рот, но Йозеф пресёк его одним коротким движением головы. Дверь закрылась, замок щёлкнул. Коридор снова погрузился в прежнюю вязкую тишину, нарушаемую лишь гулом машин и едва уловимым шорохом вентиляции.

Эльза вернулась к койке. Там спал её сын. Мальчик лежал на боку, прижав ладонь к щеке, дыхание было ровным и тихим, а лицо безмятежным. На столике у стены лежала её старая нотная тетрадь, карандаш и аккуратно сложенные бумаги. Она провела ладонью по краю, будто это были каталожные карточки в консерваторской библиотеке, где когда-то работала. Тогда всё было упорядочено и подчинялось ритму. Здесь же царила фальшь. Бумага паспорта была настоящая, печать настоящая, а имя — чужое. «Хартманн» звучало, как фальшивая нота. Она не спорила — только пыталась осмыслить происходящее и нащупать хотя бы слабый путь к спасению, но пока всё оставалось безысходным.

Но годы музыки научили её выдержке и внутренней тишине. Счёт тактов, ритм дыхания, привычка запоминать малейшие колебания. Она прислушивалась к кораблю, словно к партитуре: шаги за дверью звучали как мерный метроном, смена вахтенных матросов на палубе — как смена темпа, гул машин тянулся низким остинато, уходящим в глубину. Когда судно сбавляло ход, она улавливала это так же отчётливо, как музыкант слышит смещение тона на полступени. Она фиксировала каждое изменение, складывала их в память, как в нотную тетрадь. Это и было её сопротивление: она не могла влиять на происходящее, но могла сохранить всё внутри. И сейчас её главная сила заключалась именно в памяти.

Она посмотрела на сына, и сердце болезненно сжалось от тревоги: всё ли с ним будет в порядке, выдержит ли он дорогу и этот, неволей навязанный плен? Он пошевелился, приоткрыл глаза.

— Мама… — прошептал он, словно во сне.

— Спи, — ответила она тихо, склонившись и гладя его по волосам, стараясь вложить в каждое слово уверенность, которой не чувствовала сама. — Спи, милый, я рядом. Здесь, с тобой.

В памяти Эльзы звучали навязанные формулы — «гуманитарная линия», «возвращение на родину». За этими клише ясно чувствовалась жёсткая рука немецкой разведки. Она понимала: ничего хорошего здесь нет — и не может быть: только принуждение и контроль. Она оказалась в самом настоящем плену. В заложниках у своих же, у того государства, которое она считала своей Родиной. Но ради сына она была вынуждена подчиниться, согласиться на чужое имя, на фальшивую роль, лишь бы сохранить ему жизнь.

Она поднялась и подошла к иллюминатору. За стеклом туман ложился сплошными потоками, вода скапливалась каплями, и те стекали вниз, как ноты по воображаемой линейке. Она долго смотрела на это, пока не ощутила: море ведь не пустует. Там, в серой завесе, что-то двигалось рядом. Чужое дыхание, чужой ход, невидимый, но явно существующий. Она не знала, кто это. Но знала другое — её путь ещё не закончился.

Вдруг в коридоре послышались шаги — тяжёлые, размеренные, и щёлкнуло что-то металлическое, будто ставили карабин на предохранитель. Мгновение — и всё закончилось. Тишина вернулась, но напряжение будто стало гуще.

И всё же, несмотря на пережитые события, это было лишь начало.

Позже, вспоминая случившееся, Эльза не раз возвращалась мыслями к этому коридору, к туману за иллюминатором и к тем шагам за дверью. Тогда она ещё не знала, что её заключение на «Норланде» было лишь частью более долгого пути. Пути, начавшегося в Швеции, где она отчаянно искала отца и где сделала первый шаг в западню…

Глава 5.

Мы возвращаемся в недавнее прошлое. Пока в Балтике и Берлине разворачиваются события войны, рассказ переносит нас в Швецию, чтобы увидеть, как жила и боролась Эльза Арефьева. Это её история до того момента, когда пути героев вновь пересекутся.

Августовский день лениво тянулся по улицам Стокгольма. Воздух был тёплым и ясным, но в нём угадывалась тревога последних лет — слишком громко гудели пароходы в гавани, слишком много военных новостей сквозило из газетных киосков. Газетчики выкрикивали заголовки о бомбёжках в Британии, о боях во Франции, и на лицах прохожих сквозила та самая напряжённость, которую не скроешь. Даже нейтральная страна, казалось, была втянута в дыхание войны.

Консерватория на Эстермальме была наполнена сосредоточенным ожиданием: в коридорах слышались шаги учеников, запах смолы и старого дерева, приглушённые голоса. На стенах висели афиши старых концертов: Григ, Брух, Шуберт — теперь они выглядели как напоминания о мирном прошлом, к которому Европа уже не могла вернуться.

Эльза сидела рядом с роялем, поправив прядь волос, и следила за девочкой лет десяти. Маленькая Ингрид старательно подбирала аккорды, но пальцы путались, словно спорили друг с другом. Лоб девочки блестел от напряжения, и она то и дело кусала губу, будто боялась ошибиться.

— Нет, Ингрид, — мягко сказала Эльза, легонько касаясь её плеча. — Не дави так на клавиши. Музыке невозможно приказать. Её нужно отпустить, позволить ей течь свободно, как лёгкий ветер.

Девочка нахмурилась и робко взглянула на учительницу.

— Но тогда всё зазвучит слишком тихо, фру Арефьева…

Эльза улыбнулась — впервые за урок, и улыбка эта осветила её лицо так, что в глазах девочки мелькнула надежда.

— Запомни, моя дорогая: «тихо» — это не значит «слабо». Иногда именно в тишине прячется самая большая сила. Попробуй ещё раз, и послушай, как сами ноты поведут тебя.

Девочка послушно сыграла. Мелодия зазвучала свободнее, и Эльза уловила в ней то тонкое дыхание, которое всегда искала: словно ребёнок сам на миг поверил в себя. Она кивнула, позволив нотам раствориться и повиснуть в воздухе.

В этот момент в дверь постучали. На пороге появилась мать Ингрид — высокая, строгая фру Линд, с аккуратным узлом волос и сумкой под мышкой. Она вошла в кабинет тихо, стараясь не нарушить хрупкое звучание мелодии. На миг задержала взгляд на дочери и учительнице; в её строгих чертах промелькнуло умиление. Затем, подойдя ближе, она несмело окликнула фру Арефьеву:

— Простите, что прерываю, — сказала она по-шведски. — Можно ли забрать Ингрид чуть пораньше? У нас сегодня есть ещё дела, и нужно везде успеть.

Эльза поднялась, и улыбнулась девочке и её матери:

— Конечно, фру Линд. Ты большая молодец, Ингрид. Запомни пожалуйста: музыка — как дыхание. Не задерживай его. Дома повтори эту пьесу и попробуй сыграть начало чуть мягче, а к следующему разу приготовь небольшой отрывок из Сибелиуса — он поможет тебе услышать, как тихая сила превращается в мелодию.

Ингрид расправила плечи, ощущая себя взрослой, и её глаза вспыхнули радостью маленькой победы. Фру Линд учтиво кивнула, достала сложенную банкноту и протянула Эльзе.

— Прошу вас, за прошлый урок, вы тогда забыли взять.

Эльза поколебалась, но приняла деньги, поблагодарив. Мать Ингрид задержалась на миг и добавила, понизив голос:

— Знаете, фру Арефьева… я ценю то, как вы занимаетесь с детьми. Но вам, пожалуй, стоит быть осторожнее. В городе сейчас слишком много чужих глаз, и в последнее время, как мне кажется, к переселенцам стали относиться с большей настороженностью. А у вас такой акцент, что он сразу слышен, и, знаете… люди порой оборачиваются чаще, чем следовало бы. Я просто переживаю за вас, вот и всё.

Эльза побледнела, но сдержала свои эмоции.

— Благодарю за заботу, фру Линд, — тихо сказала она. — Я постараюсь.

— Я вовсе не хотела вас обидеть, — поспешила добавить та. — Просто… время сейчас такое. Надеюсь вы понимаете. Всего доброго.

Они ушли, и классная комната снова опустела. Только запах лака и едва слышный звон струн из соседней аудитории напоминали о прошедшем занятии. За окнами пролетела чайка, её крик перекрыл далёкий гудок парохода.

Выходя в коридор, она поправила шаль на плечах и уже собиралась спуститься по лестнице, когда её окликнул клерк в сером жилете:

— Фру Арефьева! Фру Арефьева! Постойте. Для вас письмо из Академии наук.

Эльза обернулась и подошла ближе, он протянул конверт и, заметив её дрожащие пальцы, мягко проговорил:

— Надеюсь, там для вас хорошие новости. Хотя, если судить по штемпелю, это, скорее всего, очередной официальный ответ — у них всё выходит чересчур осторожно.

— Посмотрим, — коротко ответила Эльза, стараясь не выдать волнения.

Она взяла конверт с синим штемпелем, ощутив, как дрогнули пальцы. Бумага была плотная, чужая, с резким запахом чернил. Поднявшись снова в класс, она вскрыла его и пробежала глазами следующие строки:

«Уважаемая фру Арефьева, в ответ на ваш запрос от двадцать третьего июля сего года… Стокгольмская Академия наук не располагает конкретными сведениями о профессоре Ф.Е. Арефьеве, и имеющиеся данные нуждаются в уточнении. Просим уточнить, в какой именно академической среде или учреждениях он мог состоять в последние годы, не менял ли он места жительства и есть ли сведения о его возможных научных выступлениях или публикациях после весны тысяча девятьсот тридцать девятого года».

Ни «да», ни «нет», лишь вежливое ожидание. Письмо не приблизило её к цели, а лишь продлевало мучительные переживания.

Эльза закрыла глаза, сжимая листок. Ей казалось, что сердце играет свой собственный такт: пауза, короткий аккорд, долгий вздох. И этот внутренний ритм вёл её к дому, туда, где ждал сын — её единственная опора.

Дорога домой пролегала через улицы, где витрины сияли мнимым благополучием: булочные с ароматом свежеиспечённого хлеба, кофейни с неспешными посетителями, модные лавки. Но всё это казалось ей декорацией, за которой пряталась тревога. Каждый второй прохожий держал под мышкой газету, и практически все краем глаза следили за новостями с фронта. Её взгляд то и дело цеплялся за лица мужчин в военной форме, которых и здесь, в нейтральной Швеции, становилось всё больше.

Дома, в маленькой съёмной квартире на окраине, пахло молоком и свежим хлебом. Михаэль, её трёхлетний сын, возился на ковре с деревянным паровозиком, время от времени заглядывая на мать и смеясь — звонко, по-детски. Его смех был для неё единственным настоящим светом в этих днях. Эльза, присев на стул, смотрела на него и думала: вот он — весь её мир.

Она убрала со стола письма — аккуратные стопки, заполненные её запросами. Ответы из комитетов эмигрантов, из архивов, из самой Академии — всё вежливо, но пусто. Словно кто-то нарочно скрывал от неё следы отца. Бумаги ложились ровными рядами, как будто сама её жизнь превращалась в бесконечную череду обращений и отказов.

Мысли возвращались к прошлому: к мужу Отто, которого мобилизовали в армию без его воли, как и многих других. Инженер по образованию, он работал на мюнхенском машиностроительном заводе, любил чертежи и тихую жизнь с семьёй, надеялся, что война пройдёт мимо. Но пришла повестка, и выбора ему не оставили. Он верил, что попадёт в ремонтную часть, но оказался в пехоте и вскоре был отправлен на север — в Норвежскую кампанию. В мае пришла весть о его гибели — короткое официальное письмо с печатями: «пал смертью храбрых за Рейх…» — сухая формулировка, которая лишь усилила её горечь, ведь для неё это были не подвиги, а бессмысленная жертва. Она видела его лицо так ясно, будто он только вчера вышел за дверь: наклонился к Михаэлю, пообещал собрать деревянный кораблик, сказал «скоро вернусь» — и это «скоро» так и осталось в воздухе. В памяти всплывали их последние разговоры, его улыбка, его голос, полный тихой уверенности, в котором не было ни капли веры в ту безумную войну. Теперь от него осталась лишь похоронка и фотография в рамке — тонкая бумага и чужие слова, молчаливое свидетельство того, что нацизм отнял у неё мужа, как и у тысяч других женщин. А до этого умерла мать, ещё в тридцать восьмом — после ноябрьских погромов её здоровье быстро пошатнулось, и сердце не выдержало постоянного страха и нервного напряжения. Та утрата была не менее болезненной: дом осиротел, и Эльза впервые почувствовала, как рушится привычный мир. Потери ложились на неё тяжёлым грузом.

Она чувствовала себя чужой в этом городе, даже в этой стране — хоть и нейтральной, но полной скрытых глаз. В магазинах, на улицах, в очередях — её взгляд ловил мимолётные взгляды других. Она знала, что это тень её прошлого. «Mischling», или полукровка — в Германии это слово клеймило её, и теперь оно тянулось за ней и сюда, в Швецию. В её жизни явно ощущалось напряжение, ей то и дело казалось, что вот-вот кто-то обернётся и последует за ней по улице.

Эльза погладила Михаэля по голове, когда он подошёл ближе и прижался к её коленям. Его мягкие волосы щекотали ей ладонь, когда он прижался к ней сильнее. Мальчик поднял на неё ясные глаза.

— Мама, а дедушка скоро придёт? — спросил он вдруг.

Эльза вздрогнула, прикусила губу, опустила взгляд на сына. В горле встал ком, но она собрала в себе силы.

— Мы его ищем, дорогой. Мы обязательно его найдём, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Он улыбнулся и вернулся к игрушкам, катая по полу свой паровозик. Его беззаботность была для неё одновременно радостью и болью: он ещё слишком мал, чтобы понимать, в какой опасный век ему выпало родиться. Она снова подняла глаза на стопку писем. Внутри пульсировала одна мысль: остался лишь отец. Только он мог стать её опорой в этом чужом и страшном мире. И ради него она была готова идти до конца.

Сумерки медленно опускались на город, и вечер вступал в свои права. Эльза закрыла ставни, поправила рубашку на Михаэле и решила пройтись по набережной, пытаясь стряхнуть с себя дневную усталость.

Улицы Стокгольма мягко загорались жёлтым светом фонарей, редкие трамваи звенели, напоминая о ритме большого города, который жил своей жизнью, независимо от её боли и хлопот. Михаэль вцепился в её руку, и она улыбнулась ему, хотя улыбка больше походила на усталый вздох. Ей казалось: если идти дольше, чем нужно, то можно обмануть собственные мысли. И всё же эта прогулка не была случайной: ещё днём они условились встретиться, и теперь её шаги вели туда, где она знала — будет ждать знакомый силуэт.

Сначала это была простая встреча: в приёмной шведского Красного Креста на Кунгсгатан он уступил ей место у стойки и перевёл две фразы клерку — из-за Михаэля она торопилась и путалась в словах. Потом они пересеклись на набережной недалеко от Академии наук: он подхватил выпавшую из папки справку и проводил их до трамвайной остановки. Случайность повторилась — а значит, стала закономерностью. Он вошёл в её жизнь так же осторожно, как дождь, просачивающийся в трещины мостовой, — не шумя и не требуя ничего. Так начался новый поворот в её жизни.

У моста, где ветер с залива был особенно прохладным, Эльза замедлила шаг и заметила знакомую фигуру. Джеймс Хэнли стоял у перил, подняв воротник тёмной лёгкой куртки, и, увидев её, шагнул навстречу. Он был выше среднего роста, сухощавый; лицо обветренное, скулы резкие, на подбородке тёмная щетина. Светло‑серые глаза смотрели прямо и спокойно; движения — мягкие, по‑морскому, будто под ногами по‑прежнему была палуба. На костяшках рук — тонкие мозоли и пара старых шрамов. Михаэль сразу же вырвался вперёд и, радостно махнув рукой, крикнул:

— Дядя Джеймс!

— Вот и вы, — сказал он по‑немецки и улыбнулся, нагнувшись к мальчику. Голос — низкий, с мягким английским оттенком округлостью гласных; говорил экономно, не расточая слов. — Сегодня ты опять обогнал маму.

Он поднял взгляд на Эльзу и кивнул:

— Добрый вечер, Эльза. Рад вас видеть. Вы прекрасно выглядите.

— Добрый, мистер Хэнли, — она улыбнулась, расправила на шее тонкий платок и машинально застегнула верхнюю пуговицу на лёгком плаще. — Благодарю вас. С залива тянет прохладой, вы не находите?

— Терпимо, — он слегка повёл плечами. — Как насчёт прогуляться до конца набережной, а потом заглянуть в то уютное кафе у Слуссена? Там тихо и тепло.

— Я не против. Только застегну Михаэлю кофту, — она наклонилась к сыну. — Он быстро мёрзнет и не признаётся.

— Не признаётся, потому что матросы не жалуются, — подмигнул Джеймс мальчику.

Эльза чуть поправила прядь волос и задержала взгляд, а на губах её мелькнула улыбка — неуверенная, но тёплая, та, что возникает сама собой при встрече с человеком, ставшим близким.

Они шли неторопливо, и Джеймс, как обычно, говорил мало, тщательно подбирая слова. Шёл чуть развернув носки — корабельная походка; под курткой виднелся тонкий шерстяной пуловер.

— Эльза, — он посмотрел не на неё, а на воду, — вы не раз меня спрашивали, чем я занимаюсь на самом деле. Я подумал, что могу поделится с вами, но ровно настолько, насколько это не поставит вас под удар.

— Вы меня интригуете, мистер Хэнли. Но попробуйте, — она остановилась, всматриваясь в его профиль. — Только давайте договоримся с вами: вы скажите ровно столько правды, сколько готовы сказать сейчас. И чем же вы занимаетесь, Джеймс?

— Я человек, к которому обращаются, когда нужно узнать то, что не пишут в газетах и не выкладывают на прилавки. Но это не полиция и не чиновники. Назовём это… службой, — он чуть усмехнулся, но тут же серьёзно добавил: — Иногда мне приходится идти, скажем так, обходными тропами и молчать дольше, чем принято. Если совсем откровенно — я работаю на британское правительство, фрау...

— На кого вы работаете? — едва слышным голосом переспросила она.

— На тех, кто понимает: о войне судят не только по числу танков. — Он покачал головой. — Но я вас уверяю, Эльза, вы в полной безопасности и можете доверится мне. Вы не объект моей работы. И этим признанием я рискую больше, чем вы можете себе представить.