Канта Ибрагимов.

Учитель истории



скачать книгу бесплатно

Но не бывают праздники вечными: где юно и тонко оборвалось – сын не выдержал марафона сладострастий – внезапно умер. Это был страшный удар для Феофаны – с полгода она не могла прийти в себя, потом мечтала вновь забеременеть – не получалось. И потихоньку началась прежняя жизнь со сплетнями, интригами, казнокрадством и мздоимством – днем, и страстными оргиями – по ночам. И как ожидаемое – страшная болезнь. Лекари и знахари, шаманы и ведьмы, колдуны со всех концов мира за любые деньги лечили Феофану – бесполезно. А этот еврей – императорский врач Лазарь Мних – и осмотреть Феофану отказался, сказав посыльному: «Дело не в болезни, а в профилактике, бороться надо не со следствием, а с причиной, лечить надо не тело, а душу – пусть возвращается в монастырь».

Что было дальше, известно: семью Мнихов вырезали, остался только Зембрия, а Феофану в монастырь и не взяли бы. Решением суда ввиду заразной неизлечимой болезни ее изолировали от общества, взяли под домашний арест. Но как удержать столь богатую и влиятельную женщину? С еще большим шиком и размахом Феофана появляется то там, то здесь, днем на ипподроме, вечером в театре, ночью в бане, под утро в гостинице. Многие, ожидая ее благосклонности и содействия в карьере или просто желая задарма пошиковать, не брезговали общением с могущественной «императрицей» – началась эпидемия.

По личному указу императора Феофану выселили подальше, за Босфорский пролив, поставили круглосуточную охрану. И тогда Феофана не сдалась: морем ее верный Бейхами поставлял ей юношей и мужчин, и не только рабов, но и тех, кто в отчаянии хотел подзаработать.

А потом прогрессирующая болезнь вылезла наружу, обезобразила ее красивое лицо. Феофана возненавидела весь мир, и особенно мужчин, заразивших ее; все, что касалось мужского пола – от людей до животных – было изгнано с территории ее дворца. Но и в гниющем теле страсть жила, оказалось, больной приятнее не мужская грубость, а женская ласка. И уже многие из окружения Феофаны поумирали, а она все держалась, жила, влияла и все еще проницательным умом понимала, что ее поддерживает только одно – юная отборная поросль, впиваясь в которых она, словно вампир, высасывает их ауру, их молодость, их дух…

И выпал черед Аны.

– Нет-нет, я не смогу это сделать, – в отчаянии безжизненным голосом сказала она в очередной раз.

– Сможешь! – внушал ей Бейхами, от гребли и вечерней духоты на его смуглом, некрасиво-носатом лице выступал обильный пот, стекая по многочисленным глубоким, искривленным, как его жизнь, морщинам. – Знай, ты пока еще привилегированная цаца – нетронутый цветок, и как только эта оса высосет твой нектар – увянешь, засохнешь… И помни, кто повинен в твоих горестях, на чьих трупах создана эта неземная роскошь.

С этими словами Бейхами обернулся, глянул в сторону движения: вдалеке, на берегу пролива, с прямым видом на Константинополь в лучах заходящего солнца ярким золотом, ослепляя, сияла зеркалом сложноперекатная громадная крыша, и ее блеск был так могуч, что Бейхами не сразу заметил лодку, ожидавшую их.

– Не трусь! Как договорились, на заре, – последнее, что сказал Бейхами.

Море было спокойным, прозрачным, и тем не менее, покачивающиеся лодки нелегко сошлись.

Обычно ловкая, Ана еле-еле, неуклюже перебралась, как на спасителя, сквозь слезы молчаливо долго глядела на исчезающую в морской дали лодку Бейхами, и, конечно, думала не о нем, а об оставшихся в его руках сестре и брате.

Те же три женщины, что днем были на острове, одна в чадре, в полном безмолвии везли Ану к золотому сиянию. Что ни говори, жизнь – есть жизнь, ее не обманешь, и красота манит: с каждым взмахом весел перед Аной разворачивалась потрясающая панорама. В лучах заходящего солнца длинными тенями на всю ширь обозрения раскинулся диковинный, цветущий парк с ровными аллеями, беседками, фонтаном, а в этом окружении – белокаменный дворец с портиками и балконами. С первого взгляда кажется, что часть его затоплена; подплывая, видно – стоит он на мощных колоннах в виде античных богатырей, со следами зимних морских бурь у головы. Прямо в гавань выходит просторная арка, под которую лодка вплыла, а дальше ступеньки из грубо отесанного гранита, чтобы мокрые ноги не скользили. Огромная, тяжелая дверь полностью из слоновой кости с золотыми ручками, и за ней ярко освещенный лучами солнца просторный зал. На стенах и высоком потолке фрески и мозаика на темы египетской, римской и древнегреческой мифологии; по углам статуи в античном духе, рыцарский костюм со всеми доспехами, кубки и вазы с живыми цветами. На весь зал толстый ковер, на нем разная мебель: огромный, тяжелый стол, ложи, сиденья и всего одно кресло – все отделано золотом, серебром, слоновой костью. Все стены облицованы зеркально позолоченным металлом, и лишь одна картина – на ней красивая, молодая царственная особа. «Феофана», – определила Ана.

– Меня зовут Мартина, – с гнусавой хрипотцой сказала женщина в чадре, и далее в полном молчании провела Ану из зала в боковую галерею, а затем в просторную овальную комнату с лазурным бассейном.

Совсем юные, почти обнаженные девочки – словно феи – привычно, играючи обнажили сконфуженную Ану; произнося лишь отдельные фразы, с серьезными лицами занятых людей усаживали ее в ванны, со странным цветом воды, с благовониями, с различными наборами плавающих на поверхности цветов. Потом ее парили, до зуда обтирали мочалами все конечности, лазали повсюду, пока Мартина не распорядилась заканчивать. Тщательно обтерев, те же «феи» веничками из цветастых перьев диковинных птиц обрызгали Ану какими-то жидкостями, в которых превалировали запахи лаванды и розового масла, и, как и раздевали, так же играючи, накинули на нее легкую, почти прозрачную шелковую вуаль.

– Пошли, – приказал гнусавый голос.

Они поднялись по нарядной лестнице на второй этаж, на каждом проходе по две вооруженных женщины – стража, молчаливые изваяния, лишь глаза блестят, за каждым движением Аны наблюдают, двери открывают и закрывают.

Наконец, зашли в большую, но уютную комнату. На стене фрески с эротическими сценами, потолок зеркальный, бронзовая люстра с рожками для светильников. Много бронзовых и глиняных светильников в виде лилии, рыбы, головы дракона и верблюда на полу. Все светильники уже горят, ровно освещая громадную кровать, устланную шелковыми и шерстяными одеялами и подушками. Рядом с кроватью цельно вытесанный из горной породы низенький удивительный стол замысловатой формы, на нем в серебряной и золотой посуде разнообразнейшие яства и напитки.

– Жди. Хочешь ешь, хочешь пей, хочешь спи, – повелел гнусавый голос. Его обладательница тихо ушла, и наступила гробовая тишина.

От непрекращающейся дрожи у Аны пересохло в горле, но она брезговала прикасаться к чему-либо. Светильники в люстре плавно догорели, наступил полумрак. Ану, видимо разморенную баней и странными благовониями комнаты, тягуче клонило ко сну, веки смыкались, хотелось лечь. Она изо всех сил противилась, да не смогла… Холодная, влажная змея, сквозь сон, проползла по ее ноге. Ана только раскрыла глаза – противная костлявая рука с прожилками, поглаживая кожу бедра, двигалась к ней, будто к горлу.

– Ай! – вскочила в ужасе Ана.

Тень шевельнулась, хищно блеснули глаза, что-то гортанно просипев; те же руки попытались ее удержать. Ана бросилась в угол, к единственному горящему трезубцем бронзовому светильнику; за ней же медленно двинулась эта страшная тень, еще сильнее сопя, будто вскрытыми легкими.

– Хе-хе-хе-хе! – ржавый смех, и осипло-соскобленный голос. – Что ж ты, красавица, не поделишься счастьем? Не готова усладиться ласками самой императрицы?!

Еще один страшный шаг, и зловещая тень попала в зону блеклого света.

– А-а-а! – еще истошнее закричала Ана.

Перед ней была не безликая тень, а будто череп с выпученными глазами.

– Иди сюда! – протянулись длинные костлявые руки.

– Нет! – в самый угол забилась Ана, опрокинула светильник, огонь и раскаленный воск моментально воспалил ее вуаль, а вместе с этим и сознание. – Гадина! – взбесился ее тон, и уже в неукротимой ярости, скопившейся в ней за год неволи, она схватила за ножку сбитый, увесистый бронзовый светильник, наотмашь рубанула прямо по страшному черепу – раз, падающую – еще раз, распластавшуюся в ее ногах – в третий. Даже во мраке Ана видела, как из черепа, выпирая, пузырится фосфоресцирующая ядовитая слизь, тварь еще дергается, глаза все блестят бешенством, угасая, а от двери шум, заблестели кинжалы, заискрились о бронзу. Раззадорилась в борьбе Ана, почувствовала, что теперь не невольница, но кавказская горянка – дочь амазонки; да что поделают с ней несчастные рабыни, разве обучали их так, как ее обучал Алтазур.

Как трезубцем управляла Ана светильником, выбила кинжал, им же заколола одну, резанула другую, и застыла в удивлении – человеческое тело – ничто, как масло податливое, ткнешь – раскисает. Значит, только дух может спасти… На лестнице еще пара, и с ними Ана справляется, от других уходит, спрыгивая с высоты пролета.

Она металась от острия кинжалов по темным и светлым комнатам, обежала почти весь дворец, наступала на спящих «фей», и под конец оказалась в зале. Выхватила обоюдоострый рыцарский меч – привычно легла рукоятка в ее жаркие ладони, попадали одни рабыни, другие стеной загородили выход к морю. И видит Ана: на балконе, под крышей дворца, как безучастный зритель, опершись на перила, откинув чадру, смотрит на нее обезображенная Мартина. Только подбородком Мартина повела – поняла Ана, где запасной выход.

Ланью неслась она сквозь густой парк, выскочила из колючего кустарника на главную аллею. Шумом прибоя поманило ее море, побежала Ана, а меч о мрамор искры метает, уже лунная дорожка подсказывает ей путь, уже рукой подать… И вновь рабыни. Но они ведь рабыни, нет в них духа, одно тело. Отбиваясь, почувствовала Ана свободную прохладу, сделала еще шаг назад – и нырнула вглубь, как в спасительную стихию.

Долго, зажмурив глаза, пока хватало дыхания, изо всех сил плыла Ана под водой, на секунду всплывала и вновь шла под воду, боясь, что ее с берега видят и еще хуже – преследуют. Лишь когда не стало видно блеска крыши, она всплыла на поверхность и по тихому, гладкому морю поплыла подальше от берега, придерживаясь лунной дорожки. Подустав, легла на спину. Над ней раскинулось бесконечное звездное небо, точно такое же, как на Кавказе: мгновение она была счастлива. А потом осознала, что под ней такое же бездонное море; восторг улетучился, заволновалась, ей казалось, что крысы уже пощипывают ее пятки, а со дна вот-вот всплывет эта женщина-скелет и со ржавым смехом потащит в эту мрачную толщу глубин.

Ана знала, что много времени могла бы продержаться на морской воде, да видно предыдущая баталия на суше и страх на воде выбили ее из колеи, загнали в смятение, и она в бессилии закричала, заплакала, запаниковала, и наверное пошла бы ко дну, но в это время увидела: заревом осветилась часть неба. «Утро настает!» – чуть взбодрилась она, а сил уже нет, судорогой коченеют ноги, и – сквозь ночную тишь – всплеск весел. «Бейхами плывет?!» Точно, уже видна тень.

– А-а! – жалко вскрикнула Ана, направляясь туда.

Черная безмолвная фигура восседала в лодке.

– Держись, – кажется родным гнусавый голос Мартины. – Хе-хе, небось думала, Бейхами тебя ждет? Дожидайся! Он такая же тварь, что ты накануне забила… Молодец, девочка, завидую тебе, то, что я и многие-многие не посмели, ты осилила. Спасибо! Хоть этого дождалась… пробудилась. То зарево – уже мое дело… Залезай, не дрожи; видишь, в ночном море тебя нашла, знала, что по лунной дорожке поплывешь… А точнее, это твоя судьба. Бери лодку, плыви к свободе, она только на родине… а я все – прощай.

С этими словами Мартина бросилась в море, оставляя на ровной поверхности расходящееся волнение, а Ана в бессилии, уже не могла смотреть за борт, она легла калачиком на дно лодки и, с трепетом ощущая под собой твердь, до беспамятного забытья слышала бешеный бой жаждущего жизни сердца.

Часть II

Вместо путешествий в отдаленные страны, на что так жадно кидаются многие, приляг к лужице, изучи подробно существа – растения и животных, ее населяющих…

К. Ф. Рулье, 1851

* * *

Ученье – нелегкий жизненный процесс, а жизнь без ученья – тягостна… Будучи педагогом, учитель истории Малхаз Шамсадов прекрасно осознавал этот постулат, и тем не менее не сиделось ему за партой; то ли стыд, то ли еще что, гнали его, вроде уже взрослого человека, от класса, где и учительница английского языка гораздо моложе него, да и одноклассники, юноши и девушки со всего мира – ему в дети годятся.

Учеба платная, хочешь – ходи, хочешь – не ходи, никому дела до тебя нет, и посему, изредка посещая занятия, Малхаз выучил только несколько фраз, которые помогали ему в кафе или в магазине.

В благодатной Англии проблема одна – деньги. У Шамсадова этой проблемы нет: то мать, то братья, то даже отчим, будто соревнуясь, присылают ему валюту на счет. Живет он в маленьком, уютном городке Пуле, в двух часах езды от Лондона, на берегу океана. После кошмаров Чечни – Англия просто рай, однако Малхаза тянет в родные горы, тоска и одиночество изъедают его; кругом много людей, и все улыбчивы, да излить душу не с кем, как немой среди говорящих манекенов, и пора бы освоиться, ан нет, обошел он всю округу, насытил свое природное любопытство и все – чужое благоденствие опостылело, окружающие стерильность и порядок создают мир иллюзий или иллюзию мира. А Малхаза тянет домой, и никто не поймет, как ему здесь муторно, несносно: по ночам постоянно снится печальная бабушка, днем грустит об Эстери. И если две эти женщины, как говорится, под Богом ходили и ходят, и вроде Бог им судьбу предписал, то третья его женщина – Ана с картины – это плод его собственного художества, он должен был позаботиться об ее судьбе; да не смог, подкачал, значит, недостойным стал, а иначе как, ведь как ни пытается – ничего не выходит, не может он даже начать вновь изобразить на полотне Ану. Уже все для этого сделал, понакупил столько и необходимого и лишнего, такого, о чем в Чечне даже не слышали; ну пиши, валяй, ну делать-то все равно нечего, раз не учишься, – да не просто все: он не может. Никак не может! Даже не знает, с чего начать, а начинает – «курица лапой», будто кисточку впервые в руках держит, и никакого порыва, страсти, вдохновения! Да, он хочет ее нарисовать, он хочет ее видеть, но, увы, это стало ему недоступно, и от этого совсем ему плохо; все три любимые женщины разным образом покинули его. Да, слава Богу, пустот в мире не бывает – другая, не менее, если не более родная женщина прочно и ныне навсегда, с полным основанием, заняла эту нишу, и знает Малхаз, что мать любит его даже пуще остальных детей, чем вызывает в разной степени ревность последних. И Малхаз по-своему любит мать, и нет у него вроде ближе на земле человека, и, тем не менее, что-то не то, нет той близости, сыновьей любви, тепла, и это не от того, что без матери вырос или держит злобу, что в детстве бросила, завела другую семью – нет, отнюдь нет; дело в другом, в более потаенном, и хоть и родная она мать, но иная, чем он, иной, более прагматичной, деловой закваски. Все, в первую очередь второй муж, у нее под пятой, и это не ущемление чьих-либо прав или позиций, нет, это холодный расчет во всем, и весь этот расчет направлен только на благополучие и процветание ее семьи. А что тут плохого? Однако Малхазу не по душе эта «слюнявая» опека, эти еженедельные послания из Москвы – руководства к действию, и лишь действие одно – первенец, уже не молод, должен жениться, и жениться не просто так, а на той, кого она, любящая мать, выберет, а выбирает она с толком, с расстановкой: чтобы красивой была, да стройной; конечно, не на голову выше низенького Малхаза, но и не ниже (породу улучшать надо); чтоб и тейп2626
  Тейп (чеченск.) – род, племя


[Закрыть]
был и тукум2727
  Тукум или тухум (тюрк.) – то же самое


[Закрыть]
, не из босяцкой семьи, желательно с гор, а не с равнины; ну и, конечно, все предыдущее можно откорректировать – ведь вкусы различны, идеальных нет, а вот достаток – значит уважение – у сватов должен быть, иначе не ровня, и нечего красотой стращать, она нынче есть, завтра – нет, а дети пойдут – и в обеспеченной семье мир да любовь будут.

Словом, стройной логики в письмах матери нет, но цель вроде ясна, и фотографий столько накопилось, что Малхаз уже путается, какие поручено порвать, какие обратно выслать, а какие под подушку положить и ждать, пока сердце, правда, материнское, достойную из достойных выберет.

Жалко Малхазу этих девчат, понимает он, что война, что Москва не Грозный, и как иначе чеченским девушкам замуж выйти, но не может понять он свою мать – кого, а точнее чего она в конце концов хочет?

Так прошло несколько месяцев, наступили рождественские каникулы. Почти все учащиеся разъехались по домам. Шамсадову ехать никуда нельзя. Зима в Англии, да еще на побережье, очень сыра, скучна, дождлива. Совсем было затосковал он, оказывается, школа и ее обитатели уже стали близкими, и тут радость – мать вылетает к нему, да не одна, а с хорошей новой подругой, и главное, с ними дочь! И это не все. Оказывается, еще одна достойная дочь учится в Лондоне, в очень престижном вузе.

Первую звали Роза. С нею, а вернее, с нею вслед за двумя мамашами, Малхаз обходил за два дня почти все центральные магазины Лондона. Вечером, в гостинице, Малхаз валился с ног от усталости, а мамаши в соседнем номере все еще обсуждали, что они накупили, что еще предстоит, что по глупости не взяли, что – наоборот – зря, в общем, хлопотный отчет за день, то же должен сделать и сын. Уже заполночь повелительный стук в дверь.

– Ну, как? – в дверях, подбоченясь, мать.

– Отличный костюм! – сонно протирает сын глаза.

– Это понятно – деньги какие! А я о дочери.

– Ну-у-у! – зевнул Малхаз.

– Ладно, не торопись, еще вторую посмотрим, и будем решать.

Вторую звали Лиза. Тоже молодая, и, сразу видно, очень умная девушка, в очках: уже оевропеизировалась, в штанах, говорит на многих языках, но с чеченцами, в отличие от матери, только на чеченском. Лиза будущий юрист, мечтает о карьере, без излишних комплексов. Она вызвалась быть гидом, и несмотря на молчаливое сопение матери, повела «оценивающих» ее не по магазинам, а по музеям, историческому центру Лондона и под конец пригласила в шикарный ресторан, где после наводящих вопросов матери Лиза весьма деликатно ответила, что у нее уже есть парень, с ней учится, чеченец; мнение родителей есть мнение родителей, а жить и выбирать ей самой. На что мать, разумеется после расставания, постановила: «Дура!» – и еще хлеще, так что даже Малхаз поморщился.

В общем, обе девушки внешне не очень, да Малхаз трезво понимает: их молодость – уже красота, и он тоже не ахти какой, но как с одного взгляда взять и жениться? Впрочем, все разрешилось проще. С Лизой ясно – «дура», а вот Роза ничего, да ее мать оказалась «дурой и сплетницей», да и вкус у нее колхозный, недаром говорят, что человек только в пути познается.

– Короче! – под конец констатирует мать. – Эти все и не похожи на чеченок, тем более на горянок! Иначе и не поехали бы в Лондон, на смотрины! Ишь, до чего дошли! Лишь бы я их дочь взяла – на все готовы!..

– Разве ты их берешь? – съязвил сын.

– Не пройдет! Меня не обведешь! – будто бы не слышит мать. – Фу, Бог миловал!.. А для тебя, сынок, в Москве есть достойная кандидатура, и смотреть не надо, – тут называется общеизвестная среди зажиточных чеченцев фамилия.

– Так на кого смотреть не надо? – не без иронии спрашивает Малхаз. – На фамилию или на дочь?

В крайнем недовольстве сузились губы матери, с прищуром, искоса долго всматривалась она в первенца.

– Что-то не нравится мне твой тон! Или я для себя стараюсь? Столько денег потратила, на край света с невестами примчалась!

– Я знаю твою заботу, – стушевался сын и, пытаясь оправдаться, выдал ляпсус. – Просто ты как-то говорила, что эта богатая, то есть известная семья – несносно тупа, и вообще туманного происхождения.

– Чего?! Я? Про них?! – и далее посыпались возмущенные междометия. Конечно, любимый первенец «дураком» не стал, но вышло еще хуже. – Ламро2828
  Ламро (чеч.) – горец


[Закрыть]
, – что было странно слышать от матери того же рода.

Словом, между матерью и сыном сложилось явное недопонимание, а точнее недовольство сыном.

– Будешь слушаться, или живи, как знаешь… Не маленький, – был последний вердикт, и даже в аэропорт, провожать ее, она Малхаза не пустила. Правда, в ту же ночь позвонила из Москвы и уже плакала, просила простить ее вспыльчивость: она больна, много забот, одна за всех не успевает, а он ей так дорог, столько лет она по нему тосковала. Следом позвонил старший из сводных братьев и почти грубо потребовал больше не расстраивать их мать. Ансар, главный спонсор его обучения, вообще не позвонил – Малхаз подумал: вслед может быть и финансовый бойкот. Но он особо не переживал, доселе жил расчетливо, на счету еще приличные деньги. А тут и жизнь коренным образом поменялась.

После Нового года в школе новый набор, много студентов из России, среди них ровесник Шамсадова – Игорь Мельник; по тестированию попадает в класс начинающих – значит в тот же, где до сих пор Малхаз.

Узнав, что Малхаз чеченец, Игорь, не задумываясь, назвал происходящее в Чечне варварским бизнесом, идиотизмом, чем сразу же покорил кавказца. Они сблизились, подружились, каждый день вместе обедали, и тогда к ним присоединялась красивая особа – любовница Игоря. Спустя две недели красавица исчезла, Игорь заключил: «В лес с дровами не ездят», а еще через две: «Англичанки Богом позабыты, а редкие шедевры его не понимают… Скука, тоска!». Следом Игорь предлагает Малхазу жить вместе: оказывается, еще из Москвы он арендовал просторный двухэтажный дом, где всего одна бабуля-хозяйка.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13