Канта Ибрагимов.

Дом проблем



скачать книгу бесплатно

На следующий день комендант общежития дважды напоминала Мастаевой о предстоящей лекции и сама собиралась пойти. Баппа опоздала. Зал был полон, душно, полумрак, и только трибуна, за которой стоял Кныш и рядом бюст Ленина, ярко освещены.

– Вот что по этому поводу сказал наш пролетарский вождь. Можете даже записать… «Возьмите положение женщины… Мы не оставили в подлинном смысле слова камня на камне из тех подлых законов о неравноправии женщины, о стеснениях развода, о гнусных формальностях, его обставляющих, о непризнании внебрачных детей, о розыске их отцов и т.п., – законов, остатки которых многочисленны во всех цивилизованных странах, к позору буржуазии… Женщина продолжает оставаться домашней рабыней, несмотря на освободительные законы, ибо её давит, душит, отупляет, принижает мелкое домашнее хозяйство, приковывая её к кухне и к детской, расхищая её труд, работою до дикости непроизводительный, мелочной, отупляющей… Настоящее освобождение женщины, настоящий коммунизм начнётся… с массовой перестройки». ПСС, том 49, страница 1—29, 28.06.1919 год.

В зале начались продолжительные аплодисменты. Кто-то крикнул «Ура!». Это подхватили остальные.

– В буфете водку дают!.. Потом танцы! Ура!

– Да здравствует КПСС! Ура!

– Славный труд, славный отдых!

– Пятилетку в три года!.. Свободу горянкам!

В уже сгущающихся сумерках Баппа спешно покидала Дом культуры, как на парадной лестнице словно из-под земли перед ней вырос Кныш.

– Мастаева, вы разве не останетесь на танцы?

– Мне до зари вставать.

– Ну-у, какой труд без отдыха! – Кныш приблизился, и Баппа учуяла резкий запах спиртного.

– Мне сына надо подготовить к училищу, – решительно отказалась она.

– О! Вот это архиважно, архиответственно, – постановил Кныш. – Рабочий – это свято! Рабочих надо растить! А училище – кузница пролетариата. Моему подшефному – привет. Я им займусь.

То ли на счастье, то ли на несчастье, а эта шефская работа в первый год обучения заключалась лишь в том, что Кныш в их училище прочитал три лекции, во время которых Мастаев садился на последние ряды и дремал. Однако это не означало, что Ваха и к основным занятиям относился так же. Он был круглым отличником и помимо крановщика, осваивал и другие рабочие профессии: водителя, электрика и сварщика.

За год учёбы в ПТУ Ваха значительно повзрослел, действительно, в отличие от средней школы, многое в труде познал и хотел этим порадовать деда. Но как он поедет в Казахстан, если из-за экзаменов и производственной практики у него теперь каникулы не три месяца, а всего один, и половина уйдёт на дорогу. А почему одинокий дед, который ныне на пенсии, не может приехать к нему на Кавказ? Ведь не зря он краем уха слушал лекции Кныша. Поэтому он взял да и написал письмо, и не куда-нибудь, а лично Генеральному секретарю ЦК КПСС: «… Вся власть в нашей стране принадлежит рабочим. Мой дед, Мастаев Нажа, – бывший рабочий, ныне пенсионер. Я горд, что тоже буду рабочим, и поэтому на „отлично“ учусь в ПТУ.

Почему мой дед не может приехать ко мне, чтобы поделиться пролетарским опытом?».

– Сынок, ты что, с ума сошёл? – плакала Баппа, даже не зная содержания письма. – Твой отец из-за такой же бумажки пропал.

– Нана, не волнуйся, я пишу правду. К тому же, я рабочий, которому, как говорит мой агитатор, нечего терять кроме своих цепей… Я верю в справедливость, тем более в нашей стране.

– Какой ты наивный! Как ты будешь жить? – пуще прежнего тревожится мать.

А письмо ушло, и Ваха о нём забыл. Во время каникул он стал подрабатывать на стройке, а по вечерам – любимый футбол – что ещё надо молодому парню? Зато мать со страхом ждала, днём и ночью ждала, и когда в дверь постучали, она чуть было с табуретки не упала – в дверях участковый, за его спиной комендант, да совсем не злая, а, наоборот, приветливая. И тут же появился агитатор-пропагандист. Вошёл. Аккуратно прикрыл дверь, с осторожностью достал из папки лист – это почерк Вахи, а на нём столько же резолюций, написанных разноцветными чернилами, сколько и разноцветных печатей.

– Я думал, Мастаев, ты на моих лекциях дрыхнешь, а ты молодцом. Есть в тебе пролетарская смелость и прямота… Правильно, – ведь хорошо составленная бумага – сила, плохо написанная – зло. Твой отец этого не усвоил.

– Вы и это знаете?! – простонала Баппа.

– Социализм – это единство воли! Ленин сказал, – Кныш поднял указательный палец. – А есть ли у нас воля? – он с удовольствием осмотрел себя. – Безволия мы не потерпим. И запомни, Мастаев, – руководить массами может только класс, без колебания идущий по своему пути, не падающий духом и не впадающий в отчаяние на самых трудных и опасных переходах. Нам истерические порывы не нужны – нам нужна мерная поступь железных батальонов пролетариата, – и тут же он другим тоном добавил: – ПСС, том 36, страница 208. «Очередные задачи Советской власти»… Ты читал этот шедевр, Мастаев? Очень рекомендую, очень… Я верю в тебя. До свидания.

Через день Мастаевы из Казахстана получили радостную телеграмму, а месяц спустя после двадцати семи лет ссылки Нажа Мастаев вернулся на родной Кавказ. Казалось, справедливость наконец-то восторжествовала, да у старика жилья на равнине нет, а в родное горное село Макажой ему ехать запрещено. И тут юный Ваха почему-то сообразил, что больше писем писать не следует – надо обратиться за помощью к агитатору-пропагандисту Кнышу. Оказалось, что ни участковый, ни комендант, ни даже директор училища не знали, где агитатор работает или живёт. У Вахи, как говорится, даже пролетарские руки чуть не опустились, как Кныш вдруг появился сам, и словно он уже знал суть проблемы:

– Да, нам надо развивать высокогорье, нам нужны в горах проверенные рабочие кадры. Как сказал Ленин, «страх создал богов… Мы должны бороться с религией». ПСС, том 17, стр. 417.

– Слушайте, он с ума сошёл, – на чеченском высказался дед Нажа.

– Но-но-но, полегче. Как сказал вождь, «я принадлежу к миру понятий, а не восприятий»1010
  В. И. Ленин «Марксизм и эмпириокритицизм».


[Закрыть]
, ПСС, том 18, стр. 7—384, – Кныш сделал шаг вперёд и, как-то по-блатному жестикулируя: – Ещё что ляпнешь, дед, обратно в Экибастуз на шахты отправлю… Понял? Ну, а так, – он вновь выправил осанку и голос, – учитывая просьбу юного пролетария, – он по-свойски ударил Ваху по плечу, – буду ходатайствовать перед исполкомом.

С того дня прошла пара месяцев. Была уже зима, но дни ещё стояли погожие, и Ваха в редкий выходной с утра прибежал на стадион в футбол поиграть, а тут неожиданно Кныш, в спортивной форме и папиросой во рту.

– О, Мастаев, молодец. В здоровом теле – здоровый дух. Нам нужны закалённые бойцы, – он потрепал по плечу Ваху. – Знаешь я по какому вопросу? «Наши Советы, – когда агитатор начинал цитировать классика, у него голос становился официальный и сухой, – отняли все хорошие здания и в городах, и в деревнях у богачей, передав эти здания рабочим и крестьянам под их союзы и собрания. Вот наша свобода…» ППС, том 37, страница 63. … Так вот, у твоего деда ведь нет жилья? А как ты думаешь, может, мы ему ссудой на строительство дома подсобим?

– Э-э-э, – в минуты сильного волнения Ваха от заикания не мог говорить.

– Ну, всё понял, – вместо юноши решил Крышев. – Ссуда будет… «Ведь не в одном насилии сущность пролетарской диктатуры». Гм, – он кашлянул, явно что-то вспоминал.– А-а! ППС, том 38, страница 365. «Привет венгерским рабочим», и тебе, Мастаев, привет, – махнув рукой, он уже почти удалился, как вдруг неожиданно остановился, крикнул издалека: – А то, что мало говоришь – большой плюс. Революция не терпит болтунов!

Он на ходу произносил своё «п-с-с». Дальше Ваха уже ничего не слышал… Зато через неделю он увидел в газете статью про Нажу Мастаева, потом по телевизору деда показали, а сам Мастаев-старший не мог нарадоваться. То он всемерно поносил советскую власть, а теперь стал чуть ли не её глашатаем, ведь ему дали большую ссуду – деньги, о которых Мастаевы и мечтать не могли.

Так в родовом горном селении Макажой Мастаевы восстановили свой дом, приобрели кое-что по хозяйству, обзавелись скотом и пасекой, словом, Нажа очень доволен, даже помолодел в родном краю. А вот Ваха беспокоится: ссуда выделена на имя деда, а гарантом погашения без срока давности записали Мастаева Ваху, которому ещё не исполнилось восемнадцать.

Месяца два Ваха только об этом и думал, ожидая, что вот-вот явится участковый и потребует денег, которых у него никогда не было. Время шло, но никто Мастаева не беспокоил. И он постепенно позабыл о ссуде – много иных проблем: совсем нет, времени на футбол, в будние дни – учёба, практика, и он живёт в городе с матерью, а на выходные или в праздники он едет в горы деда проведать, по хозяйству помочь.

Вот так, в трудах и заботах, Ваха достиг своего совершеннолетия, окончил училище и сразу же получил повестку в военкомат. Он не то чтобы очень хотел пойти в армию, но и отлынивать от службы не собирался, а его забраковали: плоскостопие, дефект речи и, неожиданно для родных, на лёгких – рубец, видимо, в детстве дед недоглядел, а Ваха по подворотням и на ногах перенёс серьёзное воспаление лёгких.

В СССР всё по плану. И раз выпускника ПТУ в армию не взяли, то стране рабочих рабочие нужны. Как отличник, Ваха при распределении имел право выбора, и он выбрал работу по своей специальности – стал крановщиком – здесь большая нехватка кадров, зарплата повыше, и, как истинный горец, он на высоте, а главное – их комбинат строит жилой дом, и в нём обещают отдельную квартиру, – так почему же не работать!

Неопытному новичку дали поначалу старый кран, который постоянно ломался. Неизвестно, как другие себя бы повели, а Ваха до всего сам докапывался, до всего сам доходил. И хотя кран часто выходил из строя, Ваха план всё равно перевыполнял. И ему за первый год работы дали премию, почётную грамоту, даже ставили другим в пример. И вот когда более опытный коллега-крановщик, работавший на импортном кране, в очередной раз после пьянки допустил «ЧП», Мастаева тут же перевели на заморскую технику. Такого он даже не представлял: «Вот это техника!». Всё продумано, всё для человека, даже лифт и кондиционер есть. На таком кране он не то что план, а три плана за смену мог бы спокойно делать, да смежники не поспевают: у них и техника допотопная, да и энтузиазма особого нет. И Мастаев не политик, политику не любит и не понимает, однако в училище политэкономию, философию и историю КПСС проходил и поэтому вывод сделать сумел – социализм, по крайней мере на данной стадии, проиграл в так называемой «холодной» войне капитализму – это налицо, все это знают, но никто не смеет об этом сказать, тем более Мастаев… Да случилось неожиданное.

Вызывает Ваху сам секретарь парткома комбината:

– Ваха Ганаевич, есть мнение, что вы достойны быть членом коммунистической партии Советского Союза… Есть одна рекомендация от члена КПСС Кныша Митрофана Аполлоновича. Вторую дам лично я.

Мастаеву казалось, что ему выпала огромная честь. Однако, когда стал собирать требуемые документы, выяснилось, что в единственную партию рвутся лишь карьеристы, а рабочие в партию вступать не хотят, при том, что квота со времён революции такова – два рабочих, один колхозник, и только после этого выделяют место для чиновника.

Честно говоря, Ваху это несколько огорчило, ибо он думал, что компартия – это что-то особое, ответственное, важное. А его, буквально подталкивая в райкоме партии, совсем по-будничному, как-то постно избрали кандидатом в члены КПСС, сказали, что через год, как положено по уставу, примут в члены партии. И что обидно – он-то, как и требовалось, почти наизусть вызубрил Программу и Устав КПСС, но об этом ни слова, лишь спросили – на сколько процентов он перевыполняет на работе план.

– На японском кране могу и двести, – ответил Мастаев.

– Но-но-но, причём тут японский? – труд-то у нас советский, социалистический, стахановский, – строго одёрнули его.

– Э-э-э, – заволновался Ваха.

– Ну, он рабочий, что ж мы его донимаем… Следующий. А ты, Мастаев, ещё лучше должен работать.

Ваха работал бы ещё лучше, однако теперь на его плечи легла большая общественная нагрузка: как передовик производства, молодой рабочий и почти коммунист, он должен выступить и перед ветеранами, и перед подрастающим поколением, и в воинской части, и в доме для престарелых, не говоря уже о партийных комсомольских и пионерских собраниях.

Все эти мероприятия выматывают, отнимают много времени и сил, но он не сдаётся, а ещё усерднее старается работать.

– А как это у вас получается? – задают Мастаеву вопрос на собраниях, а он прямо отвечает:

– Пить надо меньше, а лучше вовсе не пить.

Однажды на одном из собраний в заднем ряду примостился Кныш и после порекомендовал Мастаеву:

– Ты особо на мораль и нравственность не напирай. Как говорил классик, «питие на Руси – лучшая забава»… А ты лучше про политику, про международное положение, так сказать… Вот, выполняя благородный интернациональный долг, Советский Союз ввёл войска в Афганистан. Что ты по этому можешь сказать? В помощь тебе я посоветую образцово-обязательную классику, в библиотеке поработай.

В «образцово-обязательную классику» вошли: К. Маркс («Капитал»), Ф. Энгельс («Анти-Дюринг»), В. Ленин («Материализм и эмпириокритицизм») и И. Сталин («О правом уклоне в ВКП (б)»).

У Вахи огромное желание учиться, очень он исполнителен, но не так чтобы лоб расшибать. И раз цель поставлена, он, конечно же, все эти работы не прочитал, хоть и перелистал. И раз была поставлена цель – ввод войск в Афганистан, то он, как в инструкции по ремонту кранов, стал искать «поломку» в предметном указателе на слово «Афганистан» и нашёл:

«После провала революционного движения в Англии, Пруссии, падения Венгерской Советской республики (август 1919 г.), на заседании Политбюро и Оргбюро ЦК РКП (б) выработали новый план мировой революции, который зачитал Л. Троцкий: „Поскольку Красная Армия на европейских весах сейчас не может иметь крупного значения, и мы на деле проигрываем Антанте“, нужно повернуть маршрут мировой революции на Восток, ибо именно здесь открывается перспектива революционных бурь… Путь на Париж и Лондон лежит через города Афганистана, Пенджаба и Бенгалии, …, красноармейцы будут мыть сапоги в Индийском океане, и эта дорога будет более проходимой и короткой, чем дорога через Советскую Венгрию».1111
  Протокол №7 объединённого заседания Политбюро и Оргбюро ЦК РКП (б) 2 августа 1919 г. Москва. Российский государственный архив социально-политической истории.


[Закрыть]
А через месяц В. Ленин принял решение о создании «восточной интернациональной Красной Армии» для «красной интервенции через Индию и Персию на запад».

…Ссылаясь на эти данные, Мастаев написал: «По технико-экономическим показателям, в противостоянии „холодной войны“ с Западом, мы уступили, и поэтому наконец-то, претворяя в жизнь ленинский план контрнаступления, мы создали в Афганистане народно-демократическую партию, основой которой служил научный социализм, подготовили в Советском Союзе кадры, в том числе и военные, и помогли в республике Афганистан совершить военно-государственный переворот (1978 г.). А когда народно-демократическая партия Афганистана стала уступать власть, чтобы поддержать её, Советский Союз ввёл ограниченный контингент войск, выполняя свой интернациональный коммунистический долг… Освободив от гнёта трудящихся Афганистана, мы с этой революционной миссией двинемся дальше на юг. И тогда Запад поймёт, что значит военно-трудовой почин коммунистов-интернационалистов… Диктатура пролетариата избавит человечество от ига капитала и от войн. ПСС, т. 37, с. 393».

Закончив, как ему казалось, эту серьезную работу (а дело было в субботу), он отдал рукописный текст машинистке и на рейсовом автобусе поехал к деду в Макажой. Неожиданно на Харачоевском перевале милицейский пост остановил переполненный автобус, его попросили выйти, усадили в коляску трёхколёсного мотоцикла, и под гору. В Ведено их встречала чёрная «Волга» и люди в штатском, слова лишнего не говорят. Ваха гадал: его в тюрьму или на Доску почёта, а его – прямо к общежитию. Не понимая, что происходит, он зашёл в свою маленькую комнатёнку, где сидела мать.

Мать удивилась, что он не уехал. Не успела она раскрыть рот, как раздался грубый стук в дверь. В комнату вошли участковый, комендантша и следом ворвался Кныш, сходу бросая в лицо Вахе рукопись:

– Что это такое? Что это за хреновина с ссылкой на вождя? Когда это Ленин мог говорить о каком-то Афганистане?

– Э-э-э– замычал Мастаев, – это в ПСС.

– Что?! А ну, пошли, я посмотрю, что ты читаешь.

В пятиэтажном общежитии санузел мог быть на двух этажах – женский и мужской, летом туалет и вовсе на улице. А вот «Красный уголок» должен быть почти на каждом этаже, и там, может, К. Маркс и Ф. Энгельс не везде, но ПСС Ленина – обязательно.

Кныш достал с полки указанный Мастаевым том. Эта книга издана лет пятнадцать назад, да видно с выхода из типографии её никто не открывал, только сверху пыль, которую агитатор-пропагандист осторожно сдул, бережно томик протёр.

– Где, где эти слова? Покажи!

Вахе всегда было легче делать, нежели говорить, но он пояснил:

– В-в-в п-примечаниях, – и сразу открыл нужную страницу.

Не раз, вслух, шёпотом, Кныш перечитал два абзаца примечаний, печально уставился в потолок и в неподдельном волнении прошептал:

– Прости, прошу, прости.

– Да я прощаю.

– Молчи, болван, я к вождю… Прости, Владимир Ильич, всё прочитал, почти всё выучил, а вот примечания… Прости.

Кныш бережно поставил книгу на место. Не обращая на Ваху внимания, он торопливо удалился в коридор – нецензурная брань в адрес комендантши, и под конец:

– Пыль на Ленине! Но не в твоей …, – и вновь непристойности.

А Мастаев был уверен в своей правоте, и он доказал это. Поэтому, в отличие от матери, он абсолютно не беспокоился. Благодаря представившейся возможности он все выходные гонял футбол, словно судьба дала ему возможность напоследок насладиться свободой и игрой. А наутро, в понедельник, у его дверей – участковый с повесткой в военкомат. На сей раз медкомиссия признала Ваху «годным к строевой», и в тот же вечер его посадили на поезд. А ещё через месяц в общежитие матери пришло письмо из Афганистана. То, что план Ленина-Троцкого был гениальным, – нет сомнения… Однако то ли теоретическая база Мастаева оказалась слабой, то ли Суворова не хватало, то ли Гиндукуш круче Альп, то ли контингент действительно был ограниченным, в общем, воины-интернационалисты не смогли выполнить поставленную партией задачу, и, как итог, через десять безуспешных лет, в 1989 году, войска были выведены из Афганистана.

В это время Мастаева в Афганистане уже не было. Он прослужил более года, когда их колонна на одном из горных участков попала под обстрел. Сам Мастаев никому об этом не рассказывал, да в центральном органе бюро обкома Чечено-Ингушской АССР, газете «Грозненский рабочий» появилась большая статья о подвиге земляка, командира отделения, старшего сержанта Мастаева, за что он был представлен к медали, а его мать и дед давали отдельное интервью – как славно они воспитывали потомство.

Правда, родственники при этом не знали, что их Ваха не тяжело, да был ранен и, пытаясь по снежным тропам вывести своих товарищей из окружения, он опять застудил свои слабые лёгкие и теперь лечится в госпитале Ашхабада.

Когда Ваха демобилизовался, ему дали специальное предписание, по предъявлении которого ему в Грозном полагалась отдельная квартира. Мастаев в это счастье верил и не верил. И когда предъявил документ военному комиссару, то тот, согласно кивнул головой и попросил прийти ровно через неделю и постучать с окно №6. Мастаев точно так и сделал. И как же он был поражён, когда раскрылось окно – Кныш с папиросой во рту:

– Мастаев, ты с заданием не справися, – он показал рукопись. – А что касаемо квартиры – государство её тебе давно выделило, – Кныш показал чек на ссуду деда, – и ты по уши в долгах… Ещё вопросы есть?

Ваха отпрянул.

– Понял? Вопросы есть? – окно захлопнулось, и оттуда же в приказном тоне: – Иди на свою стройку, родине рабочие руки нужны.

* * *

Мать Вахи Баппа – тихая, невзрачная, измождённая женщина. Она родилась в 1938 году в Грозном, в интеллигентной и почитаемой семье Кунтаевых. Её дед был участником русско-турецкой войны, дослужился до офицера и после войны так развернул своё дело, что имел доходные дома в Грозном, во Владикавказе и на многих железнодорожных станциях. Этот Кунтаев наряду с Чермоевым являлся главным финансистом чеченского конного полка, мобилизованного на поля первой мировой войны.

Отец Баппы учился в Петровской академии в Москве, когда началась Октябрьская революция. В отличие от своего земляка Чермоева, Кунтаевы не бежали из России. И понятно, что они потеряли всё своё состояние. Однако они не сломились, как-то попытались вписаться в изменившуюся реальность. Кунтаев-старший, несмотря на возраст, работал в кооперации, а заодно увлёкся национальным фольклором и занимался переводами, а отец Баппы работал в национальной газете, писал стихи и даже пьесу.

Баппа этого не могла помнить – ей было всего два месяца, когда ночью в их дом вломились вооружённые люди и арестовали деда и отца, а в последующую ночь увели и старшего пятнадцатилетнего брата Ваху. Всем троим было предъявлено обвинение, что они являются «членами раскрытой в Чечено-Ингушетии троцкистской буржуазно-националистической вредительской контрреволюционной группировки, проводили контрреволюцрионную работу», то есть статья 58, что означало измена Родине.

В ходе месячного следствия все Кунтаевы категорически отрицали предъявленные от бвинения, заявляли, что являются жертвами наговора. Следственное дело по обвинению Кунтаевых было завершено и отправлено на рассмотрение «тройки», которая в тот же день принесла постановление о расстреле старших обвиняемых. Приговор «тройки» был приведён в исполнение 5 марта 1938 года в 5 часов утра. А брат Баппы – юноша Ваха – получил 25 лет лагерей1212
  Материалы архивного дела КГБ (Комитет Государственной Безопасности) при Совете Министров ЧИАССР №4496.


[Закрыть]
.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13