Я буду искать тебя повсюду

Камерон Капелло

Я буду искать тебя повсюду

Cameron Capello

I’ll Look For You, Everywhere

© 2024 Cameron Capello

© Правдина А., перевод, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Моим маленьким женщинам.

Спасибо, что позволяете мне мечтать.

1. Магдалена

Уже пятнадцать чертовых минут я наблюдаю, как с каждым смешком вино в чужом бокале колеблется, грозя перелиться через край, но после тщетной попытки выплеснуться вновь оказывается в стекле.

Я прикрываю глаза, словно в полудреме, но тут замечаю, что бокал покрывается конденсатом от контраста холодного вина и внешней температуры: я смотрю, как стекло теряет прозрачность из-за капель, и прислушиваюсь к голосам вокруг. В нашу маленькую квартирку набилась куча людей, которых я не знаю. Смех флиртующих студентов становится все громче, где-то раздается легкий хлопок бутылочной пробки, кто-то со звоном роняет ключи. Из транса меня выводит покашливание; хрустнув коленями, я вытягиваю затекшие ноги. Снова смотрю на девушку с бокалом и вспоминаю, что мои руки не заняты выпивкой, в отличие от ее. В левой руке у меня письмо. Оно кажется слишком тяжелым для простого листа бумаги – конверт не обыкновенный белый, а плотный, цвета яичной скорлупы, и веса письму как будто добавляет напускная важность содержания. И все же оно важное… Я же не ошибаюсь? Боже, я сижу с кислой миной на собственной вечеринке.

Я с силой давлю пальцем на плотный острый уголок конверта, пока боль в подушечке не заставляет меня посмотреть на свою руку. Кожа покраснела и набухла, и я жалею о том, что не могу проткнуть себя уголком до крови. Если вжать его в подушечку пальца еще сильнее, уголок просто согнется, станет вялым и податливым. А мне хочется, чтобы письмо причинило мне настоящую физическую боль; тогда у меня будет повод не вскрывать конверт и не читать послание. А потом проорать матери: «Ты покалечила меня своим письмом! Так что не жди ответа!» И тут я понимаю, что девушка с бокалом задала очередной вопрос. Я не слышала, какой именно, но догадываюсь, что она в третий раз выспрашивает у меня название городка, где я родилась.

– Кивассо, – отвечаю я.

– Прости? – еле выговаривает она. – Повтори, пожалуйста.

Лицо у нее такого же цвета, как бургундское; она давно за чертой благородного легкого опьянения. Хотя, стоит отдать ей должное, еще не надралась в стельку. Пока что она на той стадии, когда стакан холодной воды и крепкий кофе спасут ее от головной боли поутру. Она вытирает нос тыльной стороной ладони и выжидающе таращится на меня. Я могу сказать наверняка, что сейчас в ее голове мой образ, скорее, похож на цветную круговерть калейдоскопа, и, судя по тому, как она переводит несфокусированный взгляд то на мои брови, то на мой рот, перед глазами у нее стоят как минимум три моих лица. «Погоди, скоро тебе еще и граппу нальют», – хочу сказать я, но помалкиваю. Вместо того чтобы налить ей граппу, я продолжаю сидеть молча, ожидая, пока наконец ее взгляд сфокусируется, и три моих лица сольются в ее сознании в одно.

Из колонки на кухне гремит соната Листа, а после почему-то Билли Джоел. Его голос разносится по квартирке, окутывает смешавшихся в одну толпу выпускников Оксфорда, мелодичным голосом призывая нас «никуда не торопиться, ведь нам и так хорошо». Меня призывать – напрасно время тратить. Я и так никуда не тороплюсь этой ночью, хотя я не уверена, что мне хорошо. Да и было ли когда-нибудь на самом деле?

Наверняка это выходка Эмили. Я люблю свою соседку по комнате, такую же, как и я, студентку. Ведь только такие претенциозные персонажи могут поставить Листа и Билли Джоела друг за другом на одной вечеринке.

Я снова поворачиваюсь к девушке с бокалом, и теперь мне на ум приходит слово «ступор». У нее застывшая улыбка, счастливая и грустная одновременно. Ну да, она в своем уютном мирке, в своем пьяном ступоре. Она облизывает губы, потрескавшиеся от обильных возлияний. Взгляд ее слегка остекленел – похоже, она даже не может вспомнить свое имя, куда уж ей до названия городка, в котором я родилась. Медленно моргая, она все же терпеливо ждет моего ответа. Есть у студентов Оксфорда такая традиция – нажираться в хлам в конце семестра. Это небольшое послабление после просиженных в библиотеке ночей и бесконечного переписывания тезисов докладов и экзаменационных работ.

– Ки-вас-со, – я отчетливо выговариваю каждый слог.

Глубже забравшись в кожаное кресло, я подтягиваю колени к подбородку, и письмо оказывается зажатым между моим животом и бедром – вот теперь никто из любопытных тусовщиков не сцапает его своими липкими ручонками. Хотя, если подумать, может, стоило бы швырнуть его в толпу? Пусть кто-нибудь из них провел бы лето в Италии вместо меня. По сходной цене – за отпуск всего лишь придется посетить свадьбу моей сестры. Я делаю небольшой глоток пива и вытираю рот тыльной стороной ладони, как одинокий ковбой в пабе в каком-нибудь старом вестерне. Ну да ладно. Скоро титры закончатся. Жизнь продолжится. Студия анонсирует сиквел. Это чье-то чужое кино. А когда начнется мое собственное? Когда начнется моя жизнь? Я оглядываю квартиру, в которой прожила последний год, и понимаю, что мне плевать. Я не хочу запоминать обстановку, я вообще не хочу ничего из этого хранить в своей памяти. Мне двадцать лет, и обычно в моем возрасте девушки так себя не ведут.

Мы в Оксфорде, и все здесь пропитано историей. К тому же богачи, которые его строили, не поскупились на декор. Стены словно вросли корнями в темные исторические времена, а камни, из которых они возведены, напитаны академическими знаниями. Под потолком выбиты лики ученых мужей, а ученые женщины похоронены в подпольных гробницах. Да, женщины отдельно, мужчины отдельно.

Потертое дерево полов библиотеки напоминает о том, сколько блестящих умов ходило туда-сюда от книжных полок к столам читального зала и обратно. И я тоже здесь. Следы моих подошв внесли свою лепту в истертые полы; мои пустые чернильные картриджи так и лежат под скамейками из красного дерева в лекционных залах. В Оксфорде царит такая непревзойденная атмосфера интеллектуальности, что порой это обескураживает.

Но это место не стало мне домом. Хотя оно было таким для моей матери Виттории и для моего отца Клаудио.

Я делаю еще один глоток пива и понимаю, что опустошила бутылку.

Солнечные лучи никогда не проникают между построенными впритык богато украшенными зданиями. Поэтому здесь постоянно чувствуется влажный холод, который окутывает все мое тело, словно я хожу в непросушенном свитере и никогда его не снимаю. И не важно, принимаю ли я горячую ванну или совершаю пробежку вокруг кампуса, – этот промозглый холод всегда со мной. Неотступный, меланхоличный, словно плесень.

Я не успеваю погрузиться в печаль, потому что обивка кожаного кресла напротив издает противный, почти неприличный звук. Девушка с бокалом пытается встать. Я поднимаю на нее глаза.

– О! Кивассо! – будь она трезвой, у нее от радости зажегся бы взгляд, но она лишь с трудом кивает головой. Она присаживается на подлокотник, а я, улыбаясь, смотрю, как тяжелеют ее веки, – и взгляд у нее умиротворенный, лишенный всякого страха. – Кивассо! – повторяет она снова и забавно шлепает себя ладонью по лбу, наконец осознав поданную ей информацию. Нечто в строении слова подсказывает ей, что оно итальянское, и она судорожно пытается отыскать в плывущем разуме все сведения об Италии, которые оттуда вообще можно выудить. В Оксфорде такое сплошь да рядом: даже под мухой студенты из кожи вон лезут, чтобы продемонстрировать свои обширные знания по любому вопросу.

– Люблю Италию! В прошлом семестре я ездила за рубеж, и это изменило мою жизнь. Ну правда, культура, ну такая… другая, более открытая, что ли. Понимаешь? Ну, не как здесь, в Британии, где местные могут быть… – она делает паузу, стараясь подобрать подходящее слово, – депрессивными.

Она хихикает, гордая столь смелым высказыванием. Впечатленная тем, что она, сама будучи британкой, не побоялась неординарно охарактеризовать своих соотечественников.

– Может быть, это итальянцы чересчур открыты? – слабым голосом произношу я в надежде, что она подхватит эту фразу и сама поведет беседу, а я помолчу.

Я беру пустую бутылку и начинаю отковыривать намокшую этикетку. Мне некомфортно. Я поглядываю на собеседницу и вижу, как ее губы расслабляются, морщинки у рта разглаживаются, как ей становится плевать на потекшую тушь, ведь она такая молодая, веселая и беззаботная, – и мной снова овладевает тоска. Почему? Да потому что я не могу даже расслабить плечи, не могу так же, как и она, наконец погрузиться в блаженный пьяный ступор. И меня это бесит. Я хочу быть глупой девчонкой! Но в отличие от девушки с бокалом, я, хоть и пьяная, напряжена и чувствую на пальцах каждую каплю влаги с бутылки от которой отковыриваю этикетку. Я чувствую, что пряди с правой стороны лица заправлены за ухо, а с левой свисают прямо на глаз, прикрывая веснушку над левой бровью. Я не расслаблена, нет, я сижу и думаю, а заметил ли кто-нибудь, что у меня над бровью веснушка? Я окидываю взглядом кухню в поисках еще одной бутылки пива. Оксфорд так и не стал мне домом.

Я снова смотрю на ее бокал с вином. Глубоко вдыхаю, закрываю глаза, и запах алкоголя переносит меня в прошлое, где мне снова пятнадцать, и мы с Аникой в музее в Торонто. Мы сидим на мраморной плитке прямо под статуей Изиды, между нами стоит открытая бутылка вина, на горлышке которой остался след помады Аники фирмы Mac. Если я сейчас сосредоточусь на воспоминаниях, то наверняка услышу голос ее отца, доносящийся из кабинета за сувенирным магазином: он с едва заметным разочарованием перелистывает документы и все время напоминает нам, чтобы мы вели себя прилично. Он всегда сидит в своем кабинете и все слышит.

Мы с Аникой любили оставаться после закрытия музея, сидеть в сырой полутьме зала, и нам казалось, что как только табличка на двери переворачивалась на «Закрыто», музей становился нашим. Лики статуй взирали на нас сверху вниз и словно шептали: «О нет, нет, музей не ваш, а наш». Я снова чувствую, как прижимаю бедра к холодному полу, лишь бы впитать в себя хоть немного прохлады в удушающе жаркий летний итальянский вечер.

– Статуи терпеть не могут холод, – любил говорить папа. – Почувствовав его, они вспоминают о смерти.

А мне кажется, итальянцы просто жмотятся на кондиционеры. Я с трудом подавляю стон и лишь надеюсь хоть на секунду ощутить так нелюбимую статуями прохладу. Вино разогревает кожу, смешиваясь с жаром вечера, и по затылку сквозь волосы вниз к шее текут капли пота. Я смотрю в глаза Изиде и думаю о том, что мысли о конечности бытия куда хуже, чем воспоминания о самой смерти.

Аника скидывает туфли и, подняв глаза на Изиду, кладет босую ногу на ее длинные пальцы.

– Она хочет меня трахнуть, – вздыхает Аника и нарочито интимно поглаживает вырезанные из мрамора пальцы Изиды большим пальцем своей ноги. – Не спрашивай, я просто знаю.

Мы смеемся. Аника рассказывает о своем последнем сексуальном похождении, я слушаю, и даже ее отец, смущенный, тоже молча слушает ее из своего кабинета.

Я затерялась в подростковых воспоминаниях, но вдруг почувствовала, как письмо выскальзывает у меня из пальцев. Скрючившись, я нагибаюсь и поднимаю конверт с пола. Это не первое ее письмо. Три других пылятся в комоде, запрятанные в ворохе зимней одежды.

Свадьба моей сестры.

Конечно, я хочу ее посетить. Но что-то при мысли об этом заставляет меня вздрогнуть. Смутные воспоминания о том, как мы, босые, крадемся с Аникой по притихшему музею, захлестывают меня с новой силой. Я ежусь, когда понимаю почему – на самом деле я подумываю о том, чтобы вернуться.

«О нет! – вопит мое подсознание. – Оксфорд стал твоим прибежищем. Помнишь, от чего ты сбежала? От кого ты сбежала. Подумай о том, как долго ты плакала».

Я вздыхаю. Может, я просто не люблю вечеринки? В больших компаниях я вечно веду себя как королева драмы и даже не знаю, говорю ли окружающим то, что думаю на самом деле, или это просто моя роль.

Разогнувшись, я усаживаюсь в кресло и снова окидываю взглядом комнату. Потертые деревянные полы, отколотый угол керамической столешницы – однажды Эмили решила открыть об него пивную бутылку. Вспомнив о том случае, я непроизвольно ищу Эмили взглядом. Вот она: необузданные завитки волос разметались по плечам, она жарко спорит по ерундовому поводу с мужчиной, в которого влюблена. Он профессор – опасная дорожка. Но он очарователен и, кажется, даже слушает Эмили, когда она говорит. В другой день я бы улыбнулась, глядя на них. Но сейчас я словно смотрю на происходящее со стороны, не испытывая при этом никаких эмоций.

В груди у меня горит. Девушка с бокалом расчесывает нос до красноты. У нее нет имени, она счастлива и свободна. «Я тоже так хочу!» – вопит мой разум. Я хочу потянуться к ней, ухватиться за ее беззаботность, отодрать себе хоть кусочек, проглотить и впасть в такой же, как у нее, пьяный ступор. Но я не могу.

Вместо этого я думаю о стенах домов Кивассо, вечных, покрытых пылью времени. Я сбежала, но в итоге лишь перевезла себя в другую страну вместе со своей печалью. Моя сестра не обязана расплачиваться за то, что я должна была разрулить много лет назад. Воздух тяжелеет, наливается грустью, мне становится тягостно. Я впиваюсь в конверт ногтями.

«Почему я вечно плетусь в отстающих?» Напуганная всем на свете и смертельно уставшая от этого страха.

Я выдыхаю, и мне кажется, что из меня вышел весь воздух. Жду, когда под кожей на запястье снова появится пульс. Опускаю взгляд на письмо – в ушах лишь белый шум.

Но потом я снова его чувствую; пульс отдается в кончиках пальцев, показывая, что я не мертвец, а просто трусиха.

Я провожу ногтями по восковому штемпелю, подушечки пальцев скользят по конверту, ощущая тиснение с именем моей сестры, и мне стыдно, что я испугалась ехать к ней на свадьбу.

Чувство стыда заставляет меня засунуть свои мелодраматические размышления куда подальше.

Я еду.

2. Магдалена

С вечеринки прошла уже неделя, а Эмили все еще злится. Моя соседка по комнате, которая трахается с профессором, злится – на меня! Мы уже взяли билеты в Перу, куда собирались поехать с рюкзаками наперевес, и теперь она никак не может понять, какого черта я намылилась домой. Она произносит слово «дом» с отвращением, горечью и обидой от того, что для всех это слово так много значит. А для Эмили не значит ничего.

Пять месяцев назад она, как обычно, поцапалась со своей матерью, и наша поездка должна была гарантировать Эмили, что еще минимум на три месяца у нее будет приличный повод ее не навещать.

– Спроси у профессора Всезнайки, – хихикаю я.

– Не называй его так.

– Почему? Он же гордится своей образованностью. Неужели ты не заставляешь пылать его чувство гордости, Эмили?

– Я заставляю пылать у него кое-что совсем другое, – она подмигивает.

– По́шло. Еще только полдень, не рановато?

Эмили опускается на колени возле кресла, обивка которого все еще липкая от пролитого на прошлой неделе алкоголя, и обхватывает мое лицо ладонями.

– Фу, мужики… Они мне противны! – ее черные кудряшки обрамляют лицо, и тень ее головы вторит очертаниям на стене комнаты.

– Ты и «дом», – она вздыхает и пытается поймать мой взгляд. – У меня в голове не укладывается.

Ее ладони согревают мне щеки, и я легонько прижимаюсь к ее рукам.

– Про тебя и «дом» я думаю то же самое, сестренка, – я пожимаю плечами. – У меня все сложно.

– У тебя вечно какие-то тайны.

– Вовсе нет! Я же рассказала тебе про прыщ на своей заднице?

– Только потому, что мне пришлось его выдавливать.

– Как по́шло, Эмили! Еще раз повторяю, для пошлостей еще рановато.

Эмили стискивает мои щеки и надувает губки. Она встает.

– Неужели мне не удастся тебя переубедить, Мэгги? Перуанские мальчики, перуанское вино, Мачу-Пикчу? Просветление?

– Я даже с английскими не встречалась, а ты подкладываешь меня под перуанских? – смеюсь я, довольная тем, что она меня простила. С Эмили всегда просто.

– У тебя вообще еще не было парня, дорогуша. Понять не могу. Тебе нужно просто один раз себя заставить, это же как прививка от простуды, – она спешит на кухню в поисках бутылки вина, хотя до полуденного боя курантов на башенных часах осталась всего пара минут. – Ты чертовски красивая, умная и наверняка ты трахалась бы как…

Я смущенно ежусь.

– Да sta’zitto! Заткнись! – я утыкаюсь лицом в ладони: ненавижу, когда меня забрасывают комплиментами, я вообще всегда их ненавидела. В этом виновата моя мать.

Посмеиваясь, Эмили смотрит на меня.

– Ты не сможешь избегать секса всю жизнь, – она улыбается и, подпрыгнув, присаживается на столешницу, пытаясь дотянуться до шкафчика с заначкой. Я иду к ней в кухню и останавливаюсь в арке дверного проема.

– Кто-то наверняка заслуживает такую потрясающую женщину, как ты, – изрекает она и встает на столешницу ногами. Эмили поворачивается ко мне, и улыбка сходит с ее лица. Словно по тому, как я хмурюсь, она читает мои мысли и спрашивает себя, почему я такой стала.

От ее добрых слов я краснею; а еще мне страшно оттого, что мои мысли так легко прочитать по моему лицу.

– Почему бы тебе не позвать Всезнайку? Вы могли бы вдвоем приехать в Кивассо после своего перуанского тура? Я буду рада вас видеть, – я ковыряю облупившуюся краску стены. Мы обе знаем, что они не приедут, но сейчас мне кажется важным просто спросить.

От того, как я «искусно» сменила тему разговора, Эмили закатывает глаза и недолго молчит, обдумывая мое предложение.

– К черту все! Ладно. Я спрошу Всезнайку. Для мамы это будет неприятный сюрприз, – горько усмехнувшись, она осторожно идет по столешнице к шкафчику с бокалами. – Она страшно расстроится!

Я смотрю, как она безуспешно пытается дотянуться до верхней полки, и содрогаюсь от желания показать ей, как много она для меня значит. Я редко проявляю подобные чувства, но на этот раз все-таки иду к Эмили через кухню. Пол заляпан красным вином и лаком для ногтей. Эти половицы помнят истеричный безудержный смех воскресных вечеринок, они же впитали слезы, пролитые над экзаменационными работами. Я спешу обнять Эмили, но она все еще стоит на столешнице, и я могу лишь обвить руками ее икры.

– Что бы я без тебя делала, Эмили? – я произношу эту фразу отчаянно и пылко, чтобы показать ей всю степень моей признательности. Без Эмили какая-то часть меня так никогда бы и не родилась. Но сейчас только полдень, и еще слишком рано признаваться в таких важных вещах. Так что я просто стою, обняв ее за ноги, и вкладывая в этот жест всю свою любовь.

Эмили замирает, а потом наклоняется ко мне, чтобы обнять меня в ответ. Она нежно обхватывает меня за плечи и, вздыхая, ласково гладит по голове.

– Что со мной, что без меня, ты все равно ни с кем бы не переспала.

Она пихает меня в бок, и я взвизгиваю.

– Ах ты, стерва! – смеюсь я. – Ты же знаешь, что я просто жду.

Запрокинув голову, она смеется, пародируя самый отвратительный итальянский акцент, который я только слышала.

– Ты, мой дорогой подруга, ждешь свой Да Винчи, чтобы тот перевернулся в склепе, вылез из могилы и сорвал с тебя одежду! Ты, грязная, мерзкая…

– Даже не думай заканчивать эту фразу!

Соскочив со столешницы, она гоняется за мной по кухне; мы визжим как школьницы. Без нее я не выжила бы в Оксфорде. Уверена, ее послал мне сам Бог, чтобы она стала моим ангелом-хранителем.

Я встретила ее на пятый день учебы. Пошла на вечеринку, где совсем никого не знала, и в итоге решила найти туалет, где можно было уединиться. Я заставила себя пойти на тусовку после звонка матери: она спрашивала, познакомилась ли я с кем-нибудь, и по голосу я слышала, что она уже готовила утешительные слова, уверенная, что я отвечу отрицательно.

– Да, познакомилась. И как раз иду к ним, – произнесла я, лежа в постели на мокрой от слез подушке.

– Отлично! Не буду тебя отвлекать, – она бросила трубку.

Я случайно наткнулась на Эмили в ванной комнате, где она, стоя со спущенными трусами, занималась громким сексом с каким-то парнем намного старше нее. У Эмили явно есть свой типаж. Я была так поражена, что запаниковала и застыла в дверях. Загипнотизированная и перепуганная, я таращилась на их обнаженные сплетенные тела. Стояла, как античный герой, посмотревший в глаза горгоне Медузе.

– Хочешь продолжить вместо меня? – подняв на меня взгляд, спросила Эмили. Мокрые волосы прилипли к ее лбу, она громко дышала ртом, а глаза ее горели веселым огоньком. Ей было смешно! Как будто она ждала моего прихода, ничуть не смущаясь того, что ее застукали.

– Предупреждаю, его член такой огромный, что будет дико больно, – усмехнулась она и толкнула локтем стоящего позади нее мужчину. Тот ойкнул, и мне показалось, что он попытался усмехнуться. Я наконец выдохнула и зажмурилась.

– Нет, ну что ты! Мне кажется, ты можешь закончить самостоятельно! – я не могла сдержать смех. – В следующий раз запри дверь.

Я быстро захлопнула за собой дверь и зажала рот ладонью. Она ни на секунду не смутилась. А мне при воспоминании о том случае даже сейчас становится неловко. Хотя из нас троих только я была одета!

Эмили права. Я сама не знаю, чего боюсь. Даже когда я просто смотрю на мужчину, у меня в горле встает ком. И ребра сковывает болью. Я закрываю глаза и жду, пока все пройдет. Одна мысль об интиме вызывает тошноту, потому что не смотря на поддержку Эмили, в глубине души я знаю, что никто и никогда не захочет близости со мной. Моя проблема не только психологическая. Может, я и не уродина. Просто я не считаю, что могу стать необходимой другому человеку. Я высокая, даже слишком рослая, и в седьмом классе школы Лоренцо называл меня «Доска-два-соска», но предполагаю, что я немного ему нравилась. Волосы у меня длинные, каштановые и порой на солнце отсвечивают рыжиной. За последний год я похудела, и наверняка Аника при встрече это отметит. Некоторые мужчины и женщины пытались со мной знакомиться с вполне определенной целью, но это всегда происходило в темных уютных оксфордских барах. Разве же то, что случается после заката, считается?

Мне кажется, тело у меня достаточно женственное, чтобы с наступлением темноты я могла привлечь партнера.

Но, по правде говоря, я все равно не чувствую себя желанной.

Мое признание звучит так, словно я занимаюсь самобичеванием и прошу жалости и поддержки. Помню, как подростком я сидела на подоконнике и смотрела, как Аника целуется с каким-то парнем на веранде, и думала о том, что, если бы кто-нибудь рискнул приблизиться к моему лицу, я бы заорала.

Эмили никогда меня не поймет, не поймет это нечто, что живет внутри меня и каждый день напоминает мне о том, что я плетусь в хвосте, когда остальные живут полной жизнью.

Итак, в тот день Эмили вышла наконец из ванной, румяная и раскрасневшаяся («Я не шучу, он просто огромный», – пожаловалась она), взяла меня за руку («Не волнуйся, я помыла руки») и спросила:

– Хочешь стать моей соседкой по комнате? А то моя нынешняя соседка – тварь конченая.

Я замерла, ошарашенная.

– Я вот к чему: ты уже видела меня голой, так что это вроде теперь не проблема, – она выжидающе уставилась на меня, наверняка догадавшись, что я соглашусь.

– Ну… наверное, да, – я покраснела, польщенная тем, что она будет рада стать моей соседкой по комнате и прожить бок о бок со мной весь год. – Но только если он с нами жить не будет.

Она снова уставилась на меня, и у меня от стыда перехватило дыхание – это была тупая шутка, сказанная в адрес едва знакомого человека. Я еще даже фамилии ее не знала.

Я уже хотела извиниться, как Эмили закинула голову и расхохоталась.

– О боже, да я никогда больше его не увижу, – она содрогнулась при мысли об этом мужчине. Потом взяла меня под руку, и мы пошли вместе. Она болтала о своих мечтах, о гороскопах и русской литературе. В тот момент я почувствовала, что не зря приехала в Оксфорд. И даже если я завалю все экзамены и меня никогда больше не пригласят ни на одну вечеринку, у меня есть Она. Эмили, Эмилия, как я называла ее на тосканский манер. Моя путеводная звезда.

3. Тео

«Твою мать, Тео. Просто подойди к ней!»

Она здесь, в зале выдачи багажа, ходит кругами в поисках меня. На ней красный топ с крупной надписью «РИМ». На секунду мне кажется, что я прячусь от нее, понимая, что наша встреча через столько лет разлуки все во мне перевернет. Но я не знаю, опасно ли это, будет ли нам больно и пожалею ли я о своем решении, которое должен был принять еще семь лет назад. Я громко прокашливаюсь, и она, вздрогнув, тут же оборачивается. Она скачет от восторга, хлопает в ладоши и пронзительно визжит.