Пустыня и Византия

Он молчал, позволяя мне делать свое дело.

– Ты веришь, что твой освященный ладан поможет мне, неверному? – спросил он, не открывая глаз.

– Я верю, что Бог один, – ответила я, и это признание вырвалось из меня помимо воли. Я никогда не говорила этого вслух. Никому. – Просто мы называем Его по-разному. И пути к Нему у нас разные.

Он открыл глаза.

– Твоя вера сильнее, чем ты думаешь, Адриана. Если ты готова лечить врага освященным ладаном и говорить такие слова.

– Ты не враг, – выдохнула я, и это было страшное признание. Самое страшное из всех, что я делала.

– Нет? – в его голосе появилась горькая усмешка. – А кто же я?

Я не ответила. Я просто продолжала втирать мазь, переходя от скулы к рассеченной брови, к губе, к подбородку. Мои пальцы дрожали, но не от страха. От близости. От его запаха, который пробивался даже сквозь вонь темницы – пот, кровь, железо и что-то неуловимо чужое, пустынное, свободное. Запах ветра и песка. Запах мира, которого я никогда не видела.

– Я принесла еще кое-что, – сказала я, когда закончила с лицом. Достала из-под плаща флягу. – Настой ивы и мелиссы. От боли и жара.

Он взял флягу, и его пальцы снова коснулись моих. Даже это простое прикосновение отозвалось во мне дрожью, которая побежала по руке вниз, к груди, к животу, заставляя сжиматься мышцы в самом низу.

Он пил медленно, не отрывая от меня взгляда. Я смотрела, как двигается его кадык, как блестят его губы, влажные от напитка, и чувствовала, что краснею. Хорошо, что в темнице полумрак – он не видит этого позора.

– Спасибо, – сказал он, возвращая флягу. – Ты добра ко мне, принцесса. Слишком добра.

– Я не добрая, – ответила я, пряча флягу в сумку и доставая бинты. – Я просто… не могу иначе.

Я разорвала чистое полотно на длинные полосы и начала перевязывать его запястье – там, где цепь стерла кожу до мяса. Рана была глубокой, с синими разводами воспаления вокруг.

– А меня растили для союза, Саджар, – сказала я тихо, продолжая обрабатывать раны. Говорить было легче, чем молчать в этой душной, тяжелой тишине. – Мой отец хочет выдать меня замуж за Никифора. Чтобы объединить войска и отбить утраченное.

Он замер. Под моими пальцами напряглись мышцы его плеча так, что, казалось, камень под ним треснул.

– Когда? – спросил он.

– Через месяц. Может, раньше. Отец ждет только окончательного ответа от Никифора. Но тот уже собирает войска.

– Никифор, – повторил Саджар, и в его голосе появилась сталь, которой не было минуту назад. – Я слышал о нем. Говорят, он вырезал целое село в Болгарии. Мужчин, женщин, детей. Всех, кто не принял его власть.

– Он воин, – прошептала я, чувствуя, как внутри все холодеет. Я слышала эти слухи. Я гнала их от себя, не хотела верить.

– Он зверь, – поправил Саджар жестко. – И ты это знаешь. Это не воин, это мясник.

Я подняла на него глаза. В них стояли слезы, которые я больше не могла сдерживать.

– Я знаю. Но что я могу сделать? Я – женщина. Моя судьба – быть отданной. Моя воля ничего не значит. Меня растили для этого – для союза, для переговоров, для того, чтобы лечь под нужного мужчину и родить нужных наследников.

Он замолчал. В его глазах мелькнуло что-то, от чего у меня сердце остановилось, а потом забилось с утроенной силой. Отчаяние. Чистое, незамутненное отчаяние человека, который не может защитить ту, кого…

Я не смела додумать эту мысль. Не смела назвать это слово даже в мыслях.

– А ты… – его голос стал тише, интимнее, заполнил все пространство темницы. – Ты хочешь быть отданной зверю?

От этих слов по моей коже побежали мурашки. Настоящие, живые, от которых волоски на руках встали дыбом. Я покачала головой, не в силах вымолвить слово. Мое молчание было ответом громче всяких клятв.

Он медленно поднял незакованную руку.

Коснулся кончиками пальцев моей щеки.

Прикосновение было шершавым – кожа огрубела от меча, от песка пустыни, от веревок, которыми его связали. И от этого по всему моему телу пробежал электрический разряд – жгучий и сладкий. Как запретный плод, который я вдруг отчаянно захотела вкусить, не думая о цене.

– Меня растили для войны, – прошептал он, и его глаза читали мое поле боя, видели каждую мою эмоцию, каждую дрожь, каждое предательское биение сердца. – Меня учили видеть слабые места противника за милю. Читать его страх по глазам. Предугадывать каждый удар. – Он провел пальцем по моей скуле, и я замерла, боясь дышать. – Но тебя… тебя я прочесть не могу. Ты для меня – загадка. Ты – оазис посреди пустыни, который то появляется, то исчезает. Меня не учили… этому. Не учили, что делать, когда видишь оазис и знаешь, что через миг придет смертельная буря.

Его лицо было так близко. Его дыхание смешалось с моим – горьковатое, с привкусом крови, железа и чего-то древнего, как сама пустыня.

– Я тоже не приучена… – начала я, но слова застряли в горле, разбились о стену желания, которое росло во мне, заполняло каждую клетку, вытесняя страх, стыд, долг, верность отцу – все.

Он не дал мне договорить.

Его губы нашли мои – и это было падение. В этом поцелуе была вся ярость его мира и вся невысказанная нежность, которую он и сам в себе боялся обнаружить. Он целовал меня так, будто я была последней водой в пустыне, будто от этого поцелуя зависела его жизнь. Будто завтра – смерть, и это – единственное, что имеет значение.

Мой поцелуй был таким же отчаянным, полным страха и жажды. Я вцепилась пальцами в его грязную, пропитанную кровью рубашку, ощущая под тканью железные, напряженные мышцы и биение его сердца, совпадающее с биением моего собственного. Его рука скользнула в мои волосы, сжимая их у затылка – больно, почти грубо, притягивая еще ближе, стирая последние границы между нами.

Я чувствовала его вкус. Этот вкус проникал в меня, отравлял кровь, делал своей пленницей надежнее любых цепей.

На миг я забыла, кто я. Забыла, кто он. Забыла о стенах, об отце, о Никифоре, о предательстве, о крови, пролитой между нашими мирами, о Боге, который смотрел на нас с икон. Остались только его губы, его руки, его дыхание, его жар.

Он целовал меня так, будто хотел выпить мою душу. И я отдавала ее добровольно, глотая его дыхание, его боль, его отчаяние.

Его рука скользнула под ткань платья, и я выгнулась, чувствуя его горячие пальцы на своей коже. Грубая ладонь накрыла мою грудь, и я задохнулась от ощущения – такого острого, такого запретного, такого правильного.

– Адриана… – выдохнул он мне в губы.

И меня будто ударило током.

Реальность вернулась – жестокая, беспощадная, как удар плети.

Что я делаю?

Я – дочь императора, принцесса Византии, нареченная невеста Никифора Аргира, целую пленника, врага, неверного, в грязной темнице, пока мой отец готовится к свадьбе и войне. Пока по ту сторону стен готовятся к новой бойне. Пока его руки, которые сейчас сжимают меня с такой нежностью, убивали моих людей.

Паника сжала горло ледяными пальцами. Я рванула назад, как ошпаренная, оттолкнув его грудь.

– Нет… нет, я не могу… это безумие… прости!

Я выбежала из темницы, спотыкаясь о грубые камни пола, тяжело дыша, чувствуя, как горят губы и щеки, как бешено колотится сердце, готовое вырваться из груди.

Я бежала по темным коридорам, не разбирая дороги, пока не вырвалась наверх, в галерею, залитую лунным светом. Я прислонилась к холодной стене, прижимая пальцы к губам, все еще чувствуя на них жгучее давление его поцелуя, его вкус, его тепло.

Что-то чужое и желанное. Что-то запретное и неизбежное.

Я стояла так долго, пока сердце не перестало бешено колотиться, пока дыхание не выровнялось. Потом медленно, стараясь ступать бесшумно, пошла к себе.