Полигон

– Открой дверь с другой стороны, быстрее! – Ганс резко подбежал к другой стороне и дернул необычную горизонтальную расположенную ручку, открыл дверь, небрежно стукнув по стене и осыпав себя пылью, отчего Роуч просто сделал недовольное лицо. Ганс сел на мягкое кожаное кресло и закрыл дверь, после чего Роуч, держа руки на каком–то круге, сделал пару движений ногами, и карета поехала, – это, Ганс, автомобиль! Шедевр русского машиностроения, чертова буханка была создана исключительно для мест, где нет дорог, – автомобиль резко выехал из–под земли и Роуч громко прокричал всем остальным, чтоб садились, как перед его лицом пронёсся поток воздуха, резкий свист, с бешеной скоростью пронёсся на заднее сиденье и разорвал его в нескольких местах. Это были пули. Роуч резко занырнул вперед и достал из–за пазухи пистолет, и не вылезая дал пару выстрелов в поле, напрочь оглушив Ганса.

– Быстрее, идиоты сутулые! – Прокричал он и снова сделал пару выстрелов в сторону неприятеля, – открывайте двери и запрыгивайте! Ну же!

"Сутулые идиоты", инстинктивно упавшие на землю при выстрелах нашедших их врагов, вбежали, и повалившись друг на друга залезли в автомобиль. Роуч резко навалил ноги, и передёрнул рычаг между сидениями. В автомобиль всё ещё прилетали пули от их преследователей.

– О, это бойцы моих коллег по цеху. Оперативники – гордо называют себя они. По сути же – наемники, убийцы, маньяки, и выходцы из различных военных и полувоенных организаций. Однозначно нас кто–то сдал. Приглядывайте друг за другом, ребята, – Роуч вцепился в круг и вёл этот автомобиль дальше, – для вновь прибывших – это автомобиль. Движение осуществляется за счёт…ах. В общем, горючее горит – автомобиль едет, понятно? Это руль, его надо крутить и управлять автомобилем, – он сделал резкое движение влево и автомобиль поехал туда. Удобная вещь – снова сделал для себя вывод Ганс – знать бы ещё как она работает, – так, колхозники, вы видите взрывчатку?

– Что это такое? – спросил его Йослихт.

– Это… штука, которая разрывает всё. Видишь зеленый ящик?

– Здесь есть ящик, – Айварес открыл ящик и приподнял брови, – здесь какие–то цилиндры с нитками, – он открыл ящик и взял один цилиндр в руки, после чего его уронил. Весь отряд замер в оцепенении.

– Не переживай, ты показываешь такой же уровень подготовки, как и солдаты срочной службы практически любой армии мира. Что ещё там есть? – Айварес стал судорожно смотреть по сторонам и обнаружил, что все они сели на жилеты, разбросанные по всем сидениям. Он взял один такой и примерил на себя. С удивлением посмотрел на то, что здесь нет пуговиц, а лишь есть какие–то… липучки? Он интуитивно понял, как их застегнуть и натянул на себя жилет.

– Здесь есть какие–то тяжелые жилеты и ящики с… – он протянул руку под сидение и вытянул пару винтовок, заглянул ниже, там были ещё ящики, – и оружие Богов.

– Это называется – штурмовые винтовки, они стреляют пулями – свинцовая хрень со скоростью восемьсот метров в секунду. Это очень больно. И смертельно. А жилеты – это бронежилеты, они останавливают эти пули. Правда ребра потом в труху, но это так, издержки производства. Хорошо! Берем прямой курс на Норанейт. Там у нас припасено пару ракет, которыми мы когда–то разнесли Ангейт и безобидную деревушку. И ими мы нахрен разнесем это чертово осиное гнездо! После, конечно же вы получите все блага цивилизации, но не смейте отрываться от дела! Как там… наше дело правое, победа будет за нами!

Ганс уселся за сидением Роуча в причудливом устройстве, что несло их по полю и обратил внимание, что плечо Роуча было в крови.

– Мистер Роуч, вы ранены!

– А? Это–то? Не беспокой меня по этой мелочи.

– Мелочью? У вас рана на плече, вы истекаете кровью.

– Пресвятая мать–заступница… – Роуч хлопнул рукой по плечу, – пуля прошла по касательной, задев только мягкие ткани – ну хоть от жира избавлюсь, хе–хе. Но сейчас не об этом. Начнем с другого: ещё даже не проснувшись, я могу умереть от инфаркта или того хуже – от инсульта. Вставая с кровати, я могу неудачно поставить ногу, упасть, и нахрен свернуть себе шею. Попивая кофе, я могу захлебнуться. Спускаясь на лифте со своего пентхауса он может упасть, и плевать что там говорит гарантия производителя. Этот список можно было бы продолжать до бесконечности, но вероятность умереть остается всегда. Здесь речь и не о списке вещей, что могут оборвать жизнь человека, а об отношении к смерти. Человек настолько невластен над своей жизнью, что и думать о такой посредственности весьма и весьма опрометчиво. Любите вы, люди, выдумывать себе дурацкие социальные условности и жить по ним. Вы что–нибудь поняли, колхозники?

– Нет ничего неотвратимого? – неуверенно спросил Сайлес.

– Именно. Пусть я в судьбу не верю, ибо кто вообще может верить в такой бред, но…

– Вы врёте, мистер Роуч. Полагаю, вам очень больно, но об этом вы никогда не скажете, ведь… – перебил его Август.

– Ведь сказав о своей боли вслух, никто тебя не воспримет всерьез. Ох уж эти условности. Видать и на меня действуют социальные условности, паршиво, чёрт возьми! – отрезал Роуч, – для представителя средневековья ты необычайно умен. Я бы взял тебя в подмастерья. Н–да, ну и запах в этой колымаге. Никогда они не научатся делать нормальные машины, ну вот никогда! Эх, это не мой Астон Мартин, который можно с гордостью назвать автомобилем. И да, запомните на всю свою оставшуюся жизнь – если человек покупает дешевую дерьмовую машину и с полной серьезностью называет её «хорошей машиной», то знайте – он обманывает сам себя, ведь он не хочет признать очевидное. Ибо не может здравомыслящий мужчина между английской принцессой и… неанглийской принцессой выбрать второе, – с нотками печали произнёс Роуч, – лучше настройтесь на битье плохих парней. Сегодня будет жарко. А сейчас я вам расскажу, как пользоваться огнестрельным оружием…

***

Пустынные поля, редко проплывающие мимо удивленные путники, резкие потоки ветра, уступающие дорогу проносящемуся мимо невиданному для здешних мест автомобилю. По словам Роуча – для их общества это вполне обычное и уже обыденное явление от которого есть и свои проблемы.

Как же быстро они добрались от окраины Великого леса до самого легендарного места в Долине – торговый город Норанейт, чьи купцы ведут свой бизнес везде, и были они настолько богаты, что могли содержать у себя на службе лучших воинов всей Долины, вооружать их оружием Богов, и только поэтому до сих пор были независимы от всех – и от Бренейской экспансии с юга, и от эмирата с запада, и даже от огромной воинственной Империи на севере. Но главной достопримечательностью Норанейта, была огромная арена, построенная посреди острова в Великом море и занимающая большую его часть. Раз в год, по высшему учению Культа, лучшие воины со всей Долины едут проливать кровь за Богов. Победители удостаиваются лучшего оружия мира – оружия Богов, которое впоследствии и распространяется по Долине. Проигравшие же – предаются вознесению. Та же смерть, только с обещанием лучшей жизни в загробном мире и во имя Богов.

Они ехали по проселочной дороге вдоль берега, куда спустились только миновав Имперский порт. В этом году к городу–острову Норанейт был достроен мост с восточного берега, и теперь здесь нельзя было увидеть крупные суда, зато сколько малых! Вся река была усеяна лодками – маленькими и чуть побольше, весельные и парусные; вся Долина собралась посмотреть, а кто–то и поучаствовать в Великих играх. В детстве Ганс с Сайлесом мечтали стать гладиаторами, да что там – все хоть раз в жизни мечтали хотя бы попасть на Норанейтские игры, но повзрослев, Гансу опротивели такие мысли – как адекватный человек может наслаждаться убийством других людей? Но сегодня им суждено было делать то, что скажет Роуч в городе. Ганс расстроился, но ощущение скорого правосудия над его врагами всё компенсировало. Роуч «поддал газу» и теперь они неслись совсем быстро, оставляя позади себя огромные клубы пыли и дыма. Ганс только и успевал наблюдать за ошалевшими от удивления путниками.

– Мы редко используем автомобили в Долине. Почти никогда. Только в экстренных случаях. Мы, конечно, разрешения не спрашивали, о чём нам намекнула группа оперативников. Но думаю они не расстроятся. Тем более, скоро у них будет другое начальство, – Роуч ухмыльнулся, – мы подъезжаем к мосту, по нему мы пронесемся быстро. Время близится к полудню, скоро начнутся Великие игры. И какой идиот придумал постоянно применять слово «Великий»? А–ах… мы подъедем к северной части арены, ну или к восточной. Там вы проникнете на саму арену, и будете делать что велено. Понятно?

Отряд промолчал. «Буханка», как её ласково назвал Роуч, уже подъезжала к мосту на бешеной скорости. Роуч то и дело успевал увиливать от прохожих, кидая из стороны в сторону всех, кто находился в ней. Они ворвались на мост, Роуч нажал на центр руля, и из автомобиля протянулся затяжной гул. Он не отпускал его до самих ворот Норанейта. Десятки путников попрыгали прочь от автомобиля: кто–то и вовсе спрыгнул в воду. Стражники Норанейта, рассредоточенные по всему мосту, облаченные в доспехи золотого цвета стояли с открытыми ртами в шоке от увиденного. Ганс почувствовал себя членом королевской семьи, также проезжающей по широким дорогам под удивленные лица толпы, он видел как сотни людей разбегаются только завидев железную громадину.

– Видишь, Сайлес, мы выбрались с приюта и отправились на встречу приключениям!

– Пусть проклянут Боги эти приключения! Я домой хочу! – Ганс обернулся и увидел Сайлеса, небрежно натянувшего на себя бронежилет и интересной формы шлем, и вцепившегося в сидение автомобиля. Ганс засмеялся и несильный удар пришёлся на их железного коня, он обернулся: стекло перед ним обросло трещинами и вбок уже отлетал один мужчина.

– Вот же идиоты! – выругался Роуч, имеющий явную к этому страсть – если все разбегаются в стороны, то тоже нужно свалить! Разве это не понятно? – Роуч поехал ещё быстрее, умудряясь одной рукой держать руль с зажатой кнопкой, а второй дергать рычаг. Стены Норанейта уже были близко, завидевшие адскую машины стражники, сначала стояли на изготовке со своими алебардами, но всё же отступили в сторону. «Буханка» ворвалась в ворота и разбила их, из её передней части показался серый едкий дым. На последнем издыхании этой чудесной машины Роуч вёл её вперед к входу на арену, над которым красовалась надпись «восток», но Роуч и не думал сворачивать. Он обратил внимание на удивление Ганса.

– Ганс, надень бронежилет, возьми винтовку. Скоро, мой мальчик, скоро всё закончится, – Роуч криво улыбнулся, и они подъехали к воротам, у которых быстро разбежалась толпа зевак, оставив стражников один на один с пришельцами. Роуч остановил «буханку» и провернул ключ сбоку, та же издала недоброе бурчание и протряслась, более не издавая внушительный механический гул.

– Планы меняются, друзья. Никаких ракет нет. Сейчас берете взрывчатку и что есть сил бежите туда, на центр арены. Первые команды уже выступают, не дайте им остановить Вас. – Роуч достал из внутреннего кармана зажигалку и протянул её Гансу. – Дайте мне взрывчатку, скорее! – Айварес, пригнувшись протянул на весу ящик со взрывчаткой Роучу. Тот открыл крышку и достал один цилиндр. – Это зажигалка. Просто нажимаешь на кнопку, и она горит. – Роуч продемонстрировал умение извлекать огонь из ничего. – зажги фитиль, – он показал пальцем на веревку. – брось его к остальным и беги что есть мочи. – Роуч закрыл глаза. Только сейчас Ганс заметил, насколько он стар, и что по шее текла кровь. Видимо пули всё же принесли ему больше вреда, чем он сам того хотел – От Вас зависит будущее Долины, ваших родных и близких, Вас самих. Не облажайтесь. Просто подорвите эту дрянь на печати посреди арены Норанейта, – он вырвал из рук Айвареса взрывчатку и протянул её Гансу, предварительно накрыв крышкой, – Я верю в тебя, Ганс. Бегом! Нет, стой!

– Да? – Остановился Ганс.

– Прости меня. За всё. И… ты станешь Богом. Всё, вали отсюда.

Ганс выбежал из железного коня и устремился к воротам, стражники стояли в шоке, но один из них поднял алебарду и побежал к Гансу. Август выстрелил тому под ноги и тот упал на колени, на всю округу пронесся большой шум от выстрела. Ганс хмыкнул, и они вбежали в арку. Здесь было пусто, дальше вела только некрутая лестница вниз.

– Ну что, вы готовы? – Ганс остановился перед лестницей и обратился к своим спутникам.

– Лучше бы я остался там в Ангейте, чем выполнять требования какого–то зазнавшегося психа. Но черт побери, это весело! Если выживем, напишу трактат об идеальном государстве и буду проповедовать по всей Долине, а то и дальше…

– Август, славный малый! Лучше бы тебе с этим психом и посоветоваться. Когда закончим, пойдём вместе, у меня есть вопросы по поводу своего брата.

– Давайте просто сделаем это! – Сайлес первый побежал вниз по лестнице. Ганс, споткнувшись и чуть не упав, но вовремя подхваченный Айваресом, побежал за ним. Лестница была короткой, они быстро преодолели путь от входа до нижней площадки, к которой подходили разные ответвления и несколько команд ждали своей очереди. Стражники, до этого спокойно игравшие в карты и пьющие вино, не успели удивиться – Йослихт сразу же направил на них винтовку. Они замерли в оцепенении.

– Открывай! – прокричал Сайлес.

– Слушаюсь, – запинаясь сказал стражник и с трясущимися ногами подошёл к воротам. Мало кто видел богов, но все их боятся. Было видно, что в глазах окружающих они и были теми самыми Богами. Или же он, как и большая часть жителей Долины, был наслышан о смертоносном оружии богов, и не стал даже становиться меж ними и их целью.

Громада ворот открывалась и вот–вот перед ними престанет их последняя цель: уничтожить всё это безумие, направляющее людей друг на друга и не желающее им мира. Божественную печать посреди поля Норанейта. Ганс – воин. Он всегда им был. Как и Август, как и Сайлес. Как и Айварес, желающий найти своего брата. Как и Йослихт, трусливый, но всё же нашедший в себе сил выполнить долг во имя блага Долины. Как и Тошлер, редкий оторва и бездельник, но всё же шедший с ними. Как и два брата–бродяги Болдер и Долдер. Гансу искренне верилось, что однажды они найдут себя в этом мире. Как и старик Тит, не до конца понятый, но всё же хороший парень. Как и профессиональный мерзавец Джон, даже будучи пиратом, всё же шедший с ними. Он закрыл глаза и тяжело вздохнул. Фраза Алистера Роуча «ты станешь Богом» крутилась в его голове, будто бы он уже слышал её. В один момент погасли все краски этого мира, оказавшимся более обширным чем ему говорили с рождения. Наступила полная тишина и…

Он вспомнил своё последнее воспоминание о матери. Они гуляли по набережной мира людей, ранее считавшихся Богами, когда он был ещё совсем маленьким. Когда это было? Пятнадцать лет назад? Мама купила ему чудный газированный напиток «мак–кола» и они просто прогуливались по набережной. После чего они сели в машину, не в такую как «буханка» Роуча, а в совсем другую качественную, немецкую, ведь его мама всегда любила слоган «лучшее или ничего». Но Гансу было не по себе. Он не хотел ехать, он чувствовал, что случится что–то страшное.

– Мама, мне страшно.

– Пока я рядом, ничего не бойся, мой милый. – сказала она своим нежным успокаивающим голосом.

Ганс не мог вспомнить всего в эту минуту. Следующее мгновенье и машина разбита вдребезги, дорожное полотно было засыпано кусками стекла и лужами крови. Его уводили в сторону, но он никак не мог бросить свою маму, он не понимал, что с ней случилось.

Следующее мгновенье и он стоит, одетый в какие–то непонятные лохмотья перед странными людьми, как в том мультике про рыцарей, что он любил смотреть. Его привезли в Долину.

– Ты станешь Богом, – к нему наклонился мужчина в лице которого Ганс узнал молодого Роуча, – эти слова ты поймешь в конце. Я не могу тебя защитить нигде кроме Долины. Лейли сказала бы, что я псих, но сейчас нельзя иначе – эти ублюдки контролируют всё. Но однажды мы вместе им отомстим, и последний удар нанесёшь ты. Прощай, сынок. Я люблю тебя, – Роуч обнял его и вколол ему в шею шприц с неясным веществом.

Он всё вспомнил и больше ничего не боялся. Ворота отворились. Они вбежали под шум толпы и яркое мерцание песка, под разноцветные флаги государств Долины и тысячи–тысячи ленточек, взвывающих вверх от трибун. Разные команды бились между собой, они бежали. Ганс видел вновь и вновь поднимающиеся клинки, топоры, боевые молоты и сети, но все они пали под огнем того оружия, что считали божественным. Он бежал как бешеный пёс, не знавший, что будет делать, когда добежит, но бежал. Каждый шаг отзывался болью в коленях и стуком в голове, каждый шаг приближал его всё ближе к своей цели; шум толпы уже давно утих – все, затаившись, обратили своё внимание на них. И вот финишный рывок: Ганс падает на колени на каменной печати Норанейта, оставленной Богами не то в назидание, не то в награду. Он отшвырнул от себя крышку от коробки и взял в руки один из тот цилиндров, что Роуч назвал Динамитом. Сайлес, встав спереди него, наизготовку и с винтовкой в руках, испускал очереди выстрелов в гладиаторов. Ганс уже привык к грохоту выстрелов и подвёл зажигалку Роуча к фитилю.

Но эти грохоты заставили его обратить внимание. Он поднял голову, Сайлесу мгновенно разорвало жилет сзади, и пули пронеслись, неся за собой его кровь спереди. Он упал на колени, прислонил руки к жилету и опустил её. Ганс увидел окровавленные ладони.

– Только не ты, – прошептал Ганс и бросился к своему другу. Сайлес истекал кровью. Ганс взял его на руки, у него из носа и рта сочилась кровь, он пытался что–то сказать. Последнее родное что было у Ганса утекало прямо у него на руках. Он поднял голову. Тит стоял с винтовкой и целился прямо в Ганса, а сзади Джон, целившийся во всех остальных, посмевших занять круговую оборону и повернувшись к двум предателям спиной. Тит подошёл на расстояние двух шагов к Гансу. Он уже не видел ни доброго рыбака, ни злобного контрабандиста, а лишь отчаянного, больного от жизни старика. Он посмотрел на него и сквозь слёзы сказал:

– Прости, Ганс. Но я должен вернуться к дочери! – Ганс понял, что ошибся в человеке. И цена этой ошибки – жизнь его друга. «…Винтовка всегда заметна, пистолет – нет…» Он вспомнил слова Роуча и данный ему пистолет, и резко, будто бы первый свет, выходящий из–за холмов, наставил пистолет на него и нажал на курок. Один выстрел. Два. Выстрелы огромным грохотом послышались на всю арену. Тит, получив два удара в жилет, выстрелил очередью выстрелов из винтовки и задел Ганса: сначала в живот, заставив выдохнуть, затем в плечо, заставив вздохнуть. Ганс упал на раскаленный песок последнего дня лета, и выронил пистолет. Но значимость момента не позволяла ему лежать. Превозмогая боль, он резко встал; превозмогая боль и сжимая зубы, пополз на четвереньках к своему другу. Тот всё ещё был жив.

– Ты не можешь умереть, пока я тебе не скажу, слышишь? Понял, Сайлес? – от безысходности тряс его Ганс и пытался руками закрыть раны, даже не догадавшись снять жилет.

– Эй, Ганс… У меня в кармане… в кармане. – Ганс достал из его кармана смятую самокрутку, помятую и рассыпающеюся.

– Я хочу, чтобы ты их выбросил. От них ведь помереть можно, правду тебе говорю, – Сайлес смеялся сквозь боль, обнажив красные от крови зубы.

– Да пошёл ты, – Сайлес улыбался. Внезапно, словно у него открылось шестое чувство, Ганс понял, что нужно поднять голову. Джон стоял на изготовке с винтовкой, нацелившись на Ганса. Тот стоял, оскалив зубы, с злобным выражением лица, и готовый был испустить последний выстрел.

Всё было потеряно. Ганс закрыл глаза. Выстрел. Ничего не произошло. Он открыл глаза. Перед винтовкой Джона пролетел Йослихт, под конец жизни прекративший бояться всего на свете, вобрав в себя последнюю пулю предателя. Август мгновенно пустил Джону пулю в голову промеж глаз и тот упал. Он посмотрел на Ганса, держащего друга на руках и бросился к нему. Сайлес потерял сознание. Ганс не знал, был он жив или мертв, но он был готов поверить в Богов, лишь бы его друг был бы жив.

Сколько смертей должны обычные люди оплатить толпе? Сколько горя и боли должны испытать те, кто был невиновен вовсе? Покуда люди должны умирать, пока тупые и обездоленные люди должны молча взирать на то, что происходит и молчать? Пока все эти твари, безжизненные и безродные ублюдки, покупают те товары, что производят те самые капиталистические гиганты, как говорил его отец, владеющие всеми заводами и акциями, направляют людей друг против друга? Ибо они – единственные кого можно назвать международными элементами, потому что они ведут свой бизнес везде. От горных границ долины с сохой, и доходящей до границ людей с ракетами. Это небольшая, безродная международная клика, которая направляет людей друг против друга и не желает им мира. И он, Ганс, понимал, что ни в коем случае, не желал быть частью их плана. Ганс бесцеремонно свалил Сайлеса на песок и зажёг, наконец, фитиль. Яркое, играющее маленькое пламя проскользнуло пред его глазами. Ганс почувствовал, что надо бежать.

– Мы не можем его здесь оставить! – прокричал он с визгом от отчаяния. Август понял всё сразу: он схватил Сайлеса под одну руку, Ганс под другую. И они бежали. Они не знали, через сколько произойдет тот самый «разрыв всего вокруг». Они бежали дальше, что есть сил. Они бежали, не знав, что их ждёт впереди, они бежали, зная, что так надо. Ибо не смотря ни на что, ни на какие события и ни на какие трудности, во все времена у военных было одно правило – своих не бросать.

Они отбежали, обессилив от недосыпа и переутомленности, и пронёсся громкий, разрывающий гул, остающийся в ушах и в уме. Свист от взрыва пронёсся в голове, Ганс поднял голову: вокруг по периметру арены, в каждом из столбов, опоясавшем всё вокруг, угасли белые свечения, он поднял голову и на месте печати была лишь смесь дыма и огня, огромная и разрывающая всё вокруг. Ганс опустил голову на Сайлеса, лежавшего навзничь и уже мертвого: он погиб. Последней его фразой была одной из той, что они друг друга стебали в Крепости Ангейт; каждый раз, когда у кого–то из них была самокрутка, призывая делиться. Ганс тяжело вздохнул, наконец понимая, что единственного, кто знал его по–настоящему больше нет. Что более не будет тупых шуток, и не менее тупых приключений; что теперь настало взросление, с единственной целью умных людей – борьбой против тварей, поработивших весь мир. И все же Ганс, всегда живший в одном мире, и живший одной мыслью, что данной ему, предался мыслью: если те люди, что живут в мире, где имеют бесконтрольный доступ ко всему знанию, смогли себе позволить быть управляемыми злобной и жестокой мыслью о порабощении; что есть те люди, что ведомые мыслью о равноправии и толерантности смогли причинять зло другим людям, что есть те люди, что оправдывают зло одних на других во имя великой цели? Тогда Ганс не понимал, почему он должен жертвовать жизнь друга… во имя чего? Чтобы развитый мир и дальше развращал развитых людей во имя жизни менее развитых и части привилегированного общества? Чтобы что?..

Мысли прервались ворвавшимися в это действие четырьмя винтокрылами, таких же, на котором сбили Роуча. Они прилетели с севера, резко опустились на песок и из них повыскакивали люди, полностью одетые в черное. Ганс мгновенно вскинул винтовку и встал на колено, ему мгновенно прилетела в него пуля и он упал, всё ещё пытаясь ответить своим врагам, он получил вторую пулю в живот, в боках резко заболело, Ганс стал задыхаться и упал. В глазах резко потемнело, он положил голову на бок. Августу прострелили обе ноги и тот упал, скрючившись от боли. Долдер сидел на коленях перед окровавленным Болдером и качался взад–вперед. Айварес, упав на колено, прикрывая своим телом раненного Тошлера, отстреливался, но несколько пуль пробили его тело и тот упал. В глазах Ганса двоилось, он задыхался, а изо рта текла темная кровь, он чувствовал, как жизнь его покидает и наконец, потерял сознание.

Эпилог

Что есть высшая иллюзия смерти? – жизнь. Ганс открыл глаза и увидел перед собой каменный закопчённый потолок; на стене справа от него висел флаг Елисейта с изображенным на нём орле, с двумя свечами по бокам от него. Он огляделся и увидел сбоку от себя вторую сенную кровать с небрежно кинутым туда шерстяным одеялом. Он прокашлялся, под засаленной рубахой болели ребра, он попытался привстать и облокотился на подушку. Возле неё стояла тумба, с брошенной туда кольчугой и приложенным к ней мечом. «Ну наконец–то повышение! Уже своя офицерская комната» – подумал Ганс – «интересно, можно ли попроситься служить вместе с Сайлесом, это было бы… Стоп, Сайлес!»