Кайра

– Кайра!

Я вылетела из дома, и картина перед глазами сложилась мгновенно, без права на сомнение. На поляне, где ещё минуту назад лежала ткань, где солнце спокойно ложилось на траву, стояли люди. Они вышли из леса плотной стеной, уверенно, не торопясь, словно давно наблюдали и ждали момента. Их было много – слишком много, чтобы можно было рассчитывать на сопротивление.

Мирая пятится назад.

Я вижу её лицо.

Её губы дрожат, дыхание рвётся, грудь поднимается слишком быстро. Слёзы уже текут по щекам, не от боли – от чистого, первичного ужаса. Она пытается удержать себя, не упасть, пятится шаг за шагом, но земля под ногами предательски неровная. Она оглядывается на меня, и в её взгляде одновременно просьба и паника, как если бы я могла одним движением всё это остановить.

Бросаюсь к ней, не думая о том, сколько их и что будет дальше.

– Вот она, – раздаётся чей-то голос. – Хватайте её.

Мирая поворачивает голову ко мне, и я кричу:

– Беги!

Она делает шаг. Только один.

Чья-то рука вцепляется в её плечо, резко дёргает назад. Она вскрикивает, пытается вырваться, её пальцы хватают воздух, она пытается удержаться за что-то невидимое. Её держат за талию, за руки, и она бьётся, как может, зовёт меня, зовёт брата.

– Кайра! – её голос срывается. – Ариан! Ариан, помоги!

Имя брата вылетает из неё отчаянным криком, в котором больше надежды, чем веры. Она знает, что он в лесу, но всё равно зовёт, потому что страх сильнее разума.

Я почти рядом, но меня хватают с двух сторон. Пальцы впиваются в плечи, сжимают запястья, выворачивают руки. Я рвусь, бьюсь, царапаюсь, не чувствуя боли, не слыша собственного дыхания.

– Не трогайте её! – кричу я, и голос срывается так, что в груди что-то рвётся. – Пожалуйста, не трогайте!

Один из мужчин смотрит на Мираю с холодным раздражением, как на лишнюю деталь, как на помеху в выполнении задачи.

– Свидетелей не оставляем.

Я вижу, как он вытаскивает клинок. Солнечный свет скользит по лезвию, и это движение кажется невыносимо медленным, растянутым, как кошмар, из которого невозможно проснуться.

Мирая смотрит на меня.

В её глазах слёзы – не тихие, не сдержанные, а отчаянные. Она дышит прерывисто, губы дрожат, и я вижу, как она пытается что-то сказать, но голос застревает в горле. В её взгляде страх – чистый, обнажённый. И надежда. Она верит, что я что-то сделаю. Что я успею. Что всё ещё можно остановить.

Рвусь из чужих рук так сильно, что мышцы сводит судорогой. Плечи горят от боли, запястья выламывают, но я не чувствую этого – я чувствую только её взгляд.

– Нет… – хриплю я, задыхаясь. – Не надо…

Клинок входит.

Звук короткий. Глухой.

Её тело резко дёргается, как от сильного толчка. На лице сначала появляется недоумение – искреннее, почти детское, она не понимает, что произошло. Она моргает. Смотрит вниз. Потом на меня.

И приходит боль.

Её губы приоткрываются, дыхание обрывается, и из груди вырывается слабый, сорванный звук – не крик, не слово, а что-то между. Её пальцы сжимают воздух, она всё ещё пытается дотянуться до меня.

Она падает на траву тяжело, неловко, её просто выронили. Светлые волосы рассыпаются по земле, цепляются за травинки. Руки лежат рядом, ладони раскрыты. Глаза остаются открытыми.

Она смотрит в небо.

Светлое. Спокойное. Безучастное.

Я кричу так, что звук разрывает меня изнутри, но я не слышу его. Я рвусь к ней, захлёбываюсь в панике, пытаюсь выскользнуть, добраться, закрыть её собой, вернуть, удержать, сделать хоть что-нибудь.

– Мирая! – имя ломается в горле.

Её грудь больше не поднимается.

Тонкая тёмная линия расползается по ткани её рубашки, медленно, неотвратимо.

Кто-то ударяет меня по голове.

Удар.

Мир вспыхивает белым.

Я падаю в темноту, но перед тем, как всё гаснет, я успеваю увидеть её ещё раз – маленькое тело на траве, волосы, раскинутые по земле, глаза, которые больше не моргают.

Это моя вина.

Я принесла беду в их тихий лес.

Я разрушила ещё один дом.

Я не спасла её.

И темнота накрывает.

Глава 5

Сознание возвращается медленно, вязко, как если бы я поднималась сквозь густую воду, в которой трудно сделать вдох. Сначала приходят обрывки звуков – надломленный крик, в котором я узнаю своё имя, отчаянный, полный паники. Он звучит не снаружи, а внутри меня, застрявший в памяти, повторяющийся снова и снова. Я вижу перед глазами светлые волосы, рассыпанные по траве, дрожащие губы, влажные от слёз глаза, которые смотрели на меня так, словно я могла остановить происходящее одним движением. Я пытаюсь зацепиться за эту картину, изменить её, заставить всё пойти иначе, но память упрямо возвращает одно и то же – клинок, резкое движение, её тело, которое оседает на землю.

Я дышу тяжело, не сразу понимая, где нахожусь. В голове глухо стучит – ощущение, что кто-то бьёт изнутри. Мысли путаются, не складываются в последовательность. Первая ясная мысль – это сон. Удар по голове. Боль. Туман. Всё остальное – плод воспалённого сознания. Сейчас я открою глаза, и будет утро, или вечер, или любой другой спокойный момент, в котором Мирая будет жива. Она будет смеяться, возмущаться, что я неправильно держу ткань, или шутить про брата. Ариан будет где-то рядом, и лес снова будет тихим.

Это просто сон.

Я повторяю это внутри, почти убеждаю себя, потому что иначе невозможно дышать. И всё же тело чувствует не сон. Под спиной – холод. Не мягкая трава у дома, а утоптанная, жёсткая земля. В нос ударяет запах сырости, пота, дыма. В затылке пульсирует боль, тяжёлая, реальная, отзывающаяся при каждом малейшем движении.

Пытаюсь пошевелиться, но мир снова уходит в сторону, качается – я лежу, и ощущение такое, что подо мной край обрыва, шаг в сторону – и всё сорвётся вниз. В этот момент чья-то грубая рука хватает меня за плечо, резко дёргает вверх, и тело отзывается вспышкой боли. Меня поднимают без осторожности, как мешок, и тут же швыряют обратно на землю. Удар выбивает воздух из лёгких, в боку разливается острая боль, и это ощущение окончательно разрывает туман.

Я открываю глаза.

Надо мной – не кроны деревьев, не солнечные полосы света. Небо серое, тяжёлое, чужое. Передо мной стоит мужчина – огромный, с массивными плечами и тяжёлым лицом, на котором нет ни удивления, ни злости, только холодное спокойствие. Он смотрит на меня сверху вниз, оценивает, насколько целой осталась вещь, которую только что бросили к его ногам.

За его спиной – голоса. Много голосов. Они сливаются в гул, в котором слышится смех, короткие реплики, равнодушие. Это не лес. Это не дом. Это место, где никто не собирается быть осторожным.

И в этот момент приходит понимание, медленное и невыносимое: это не сон. Крик, который я слышала, был реальным. Светлые волосы на траве были реальными. Её глаза, полные страха, были реальными.

Боль не приходит криком. Она приходит тяжестью. Она ложится на грудь и давит, давит, пока не становится трудно держать голову прямо. Внутри всё обрывается – кто-то резко выдёргивает из меня единственную нить, за которую я держалась последние недели. Я снова вижу её лицо – не в падении, а живое, смеющееся, склонённое надо мной с тканью в руках. Слышу её голос, который спорил, шутил, поддразнивал. Чувствую её ладонь, которая тянула меня за собой к поляне.

И понимаю, что этого больше не будет.

Она умерла, потому что я пришла в их лес.

Потому что я осталась.

Потому что я снова принесла за собой тех, кто ищет меня.

Боль становится острой, рвущей, и я едва удерживаю стон. Хочется свернуться, закрыть лицо руками, не видеть ничего, но земля подо мной жёсткая, холодная, а вокруг – чужие голоса. Я не имею права на слабость. Даже сейчас.

Мужчина передо мной по-прежнему стоит неподвижно. Его тень падает на меня, закрывая часть света. Он разглядывает меня внимательно, неторопливо, изучает результат долгой охоты. В его взгляде нет сомнения – только удовлетворение и усталость.

Он наклоняет голову чуть в сторону.

– Ну здравствуй, Кайра, – произносит он спокойно, почти лениво. – Я устал за тобой гоняться.

Поднимаю на него глаза медленно, сквозь пульсирующую боль в затылке, и заставляю себя рассмотреть его внимательно, потому что мне нужно понять, с кем я имею дело.

Он высокий – выше большинства мужчин, которых я видела. Плечи широкие, тяжёлые; создаётся ощущение, что он привык носить на себе не только оружие, но и ответственность за чужие жизни. Шея мощная, руки плотные, жилистые, ладони большие, с тёмными следами старых порезов. Одежда простая, добротная, без показной роскоши, и всё в нём говорит не о вспышке силы, а о привычке её применять.

Лицо грубое, с резкими чертами, выточенными жёсткой жизнью. Челюсть напряжённая, губы тонкие, плотно сжатые. В этом лице нет ярости, нет крика, нет показной жестокости.

Только спокойствие.

Холодное.

Его глаза – тёмные, глубокие, лишённые суеты. Они не бегают, не выдают эмоций. В них нет интереса к моему страху, нет злорадства. Они смотрят на меня так, как смотрят на уже пойманную добычу, которая не представляет угрозы. В этих глазах нет сомнений, нет колебаний – только расчёт и уверенность в собственной правоте.

От этого спокойствия меня пробирает дрожь сильнее, чем если бы он орал или бил. В ярости есть трещины. В холоде – нет.

Он не человек, который действует из импульса.

Он тот, кто планирует.

И когда он говорит, что устал за мной гоняться, я понимаю: это не случайная встреча. Это охота, которая длилась долго.

Мысли складываются слишком быстро. Люди в лесу. Люди в Хардане. Те, кто искали меня. Те, кто спрашивали про лекарство. Те, кто пришли к дому Марии.

Значит, это они.

Это его люди убили мою мать.

Осознание врезается в меня не вспышкой – ударом. Глубоким, тяжёлым. Я вижу перед собой не просто мужчину, а источник той цепочки, которая раздавила всё, к чему я прикасалась. Его люди пришли к Марии. Его люди задавали вопросы. Его люди решили, что её жизнь – разменная монета.

И он отдал приказ.

Грудь сжимается так сильно, что на секунду темнеет в глазах. Внутри поднимается ярость – не крикливая, не истеричная, а холодная, густая, как расплавленный металл. Она течёт по венам, обжигает, выжигает остатки страха.

И этот ублюдок убил Мираю.

Не просто его люди.

Он.

Он пришёл в лес. Он посмотрел на неё. Он позволил клинку войти. Он смотрел, как она падает.

В голове вспыхивает её лицо – светлые волосы, дрожащие губы, взгляд, полный ужаса и веры, что я успею. И эта память разрывает меня изнутри так, что я едва удерживаю себя от того, чтобы броситься на него, даже зная, что это будет глупо и бессмысленно.

Мне хочется, чтобы он почувствовал всё это. Чтобы каждая секунда, которую я пережила, вернулась к нему сторицей. Чтобы его холод треснул. Чтобы в его глазах хотя бы на мгновение появилось то же отчаяние, которое он оставил во мне.

Но я не двигаюсь.

Поднимаю взгляд и удерживаю его на нём. Не опускаю. Не отвожу. Я хочу, чтобы он видел – я знаю.

– Кто ты такой? – мой голос звучит хрипло, но я заставляю его быть твёрдым.

Я на секунду сглатываю, чувствуя, как внутри поднимается огонь.

– Это вы убили мою мать?

Он смеётся.

Это короткий звук, низкий, почти ленивый, и в нём нет ни веселья, ни живости. Этот смех не греет и не колет – он режет. Он звучит так, как звучит металл, когда его проводят по камню.

Он чуть склоняет голову набок, рассматривая меня внимательнее.

– Умная девочка, – произносит он спокойно. – Быстро сложила всё в голове. Значит, не придётся тратить время на объяснения.

Его губы растягиваются в лёгкой улыбке, но глаза остаются пустыми, тяжёлыми, холодными.

– Думаю, ты и сама понимаешь, зачем мы тебя искали. И почему пришлось убрать твою мать.

Внутри меня что-то вспыхивает так резко, что на секунду становится трудно дышать. Этот ублюдок говорит о её смерти так, будто речь идёт о сломанной вещи, о досадной мелочи, о препятствии, которое пришлось устранить. В груди поднимается волна – боль, ярость, отвращение, ненависть, – всё сразу, без разделения, без порядка.

Мне хочется вцепиться ему в лицо. Разорвать. Заставить его захлебнуться собственным спокойствием.

Но я остаюсь неподвижной.

– Вы убили мою мать, – говорю я, и голос дрожит не от слабости, а от напряжения. – Из-за какого-то лекарства. Она понятия не имела, что вы от неё хотите. Не знала ни о каком лекарстве. И я тоже ничего не знаю.

Он наблюдает за мной внимательно, изучая каждую мышцу лица, каждую паузу между словами. Потом его губы снова изгибаются, и на этот раз в этом выражении появляется тень насмешки.

– Всё ты прекрасно знаешь, Кайра, – произносит он мягко, почти ласково. – И поверь мне, тебе лучше заговорить добровольно. Иначе будет больно. Очень.

Он делает шаг ближе, и я чувствую запах кожи, металла, пота.

– Ты всё равно расскажешь нам всё, – продолжает он ровно. – Тем более Слэг уже давно растрепал лишнее. Благодаря ему мы и узнали о Кордексе.

Имя бьёт по мне внезапно.

Слэг.

Скользкий, липкий, всегда с этим мерзким прищуром. Правая рука Эрдана. Я не удивлена. Ни на секунду. Такой человек продаст всё – страх, тайны, жизни – если это даст ему шанс выжить или выслужиться.

Значит, они знают о Кордексе.

Но если бы знали всё, они бы не гнались за мной так отчаянно.

Если бы знали, где он сейчас, если бы знали про Арею, про Крейдена… они бы уже были там.

Он знает достаточно.

Но не всё.

Я сжимаю зубы.

Я не предам Крейдена. Мне уже нечего терять. Мать мертва. Мирая мертва. Моё прошлое сожжено. Единственное, что у меня осталось, – это выбор не привести этих людей к его воротам.

Поднимаю взгляд снова, удерживая его холод в холоде собственного решения.

– Тогда почему, – спрашиваю я тихо, – Слэг не сказал тебе, где искать это лекарство?

Он смотрит на меня ещё секунду, и в его лице нет ни раздражения, ни вспышки. Только терпение человека, который уверен в результате.

– Он сказал, но этого недостаточно, – произносит он спокойно. – Главное, что мы знаем о лекарстве и где оно. А подробности я жду от тебя.

Внутри меня поднимается ярость, горькая, горячая, живая.

– Ты от меня ничего не дождёшься, – шиплю я, чувствуя вкус крови на губах. – Я тебе ничего не скажу.

Он не кричит. Не бьёт.

Он просто делает шаг ко мне.

И в следующую секунду его рука резко хватает меня за лицо. Пальцы впиваются в скулы, жёстко, без колебаний. Он сжимает так, что челюсть начинает ломить. Мне приходится поднять голову – не по своей воле, а потому что он заставляет.

Он наклоняется ниже, его лицо оказывается совсем близко. Я вижу каждую тень под глазами, каждую линию на коже.

И его взгляд.

Холодный.

Безжалостный.

В этих глазах нет злобы, нет вспышки гнева. Только уверенность в том, что он сломает меня. Рано или поздно.

– Поверь мне, – говорит он тихо, и от этой тишины внутри холодеет, – когда мы придём в Кельт, ты расскажешь мне всё.

Его пальцы сжимают сильнее.

– Иначе ты будешь страдать каждую чёртову секунду, пока молчишь.

Он не повышает голос. Не угрожает криком. Он просто констатирует.

И от этого становится страшнее.

В его словах нет «если».

Только «когда».

Резко он отпускает меня. Голова падает назад, затылок отзывается новой волной боли. Я втягиваю воздух, стараясь не показать, насколько дрожат руки.

Он выпрямляется, отступает на шаг.

– У тебя есть время, – произносит он уже громче, чтобы слышали и остальные. – Пока мы не дошли до Кельта. Можешь рассказать всё без боли.

Он разворачивается так, как человек, который не сомневается в своём результате, для которого этот разговор уже не вопрос, а просто этап.

И спокойно отходит от меня.

Я остаюсь на земле, но поднимаю голову и смотрю на них – на него, на тех, кто стоит за его спиной, на лица, которые не выражают ни сомнения, ни сожаления. Они переговариваются между собой, кто-то поправляет ремень на плече, кто-то смотрит на меня с ленивым интересом, как на задачу, которую осталось довести до конца. В их движениях нет спешки. В их позах нет напряжения. Всё уже сделано.

И именно это делает происходящее невыносимым.

Эти люди пришли в дом моей матери. Стояли перед ней. Смотрели ей в глаза. Задавали вопросы, на которые она не могла ответить, потому что ничего не знала. Ничего. Она прожила жизнь, спасая меня, вытаскивая из грязи, голода, страха, и в конце её убили за то, чего она даже не понимала.

Они убили её.

Убили человека, который не держал оружия, не строил планов, не касался власти. Женщину, которая просто хотела, чтобы я жила.

Смотрю на них и внутри поднимается ярость, не вспышкой, а медленным, тяжёлым огнём. Она разливается по груди, спускается в живот, сжимает кулаки. Мне хочется вцепиться в их лица, в их горло, заставить их почувствовать хоть часть той боли, которую они оставили за собой. Но я лежу на земле, связанная их присутствием, и единственное, что мне остаётся, – это смотреть.

Он сказал: Кельт.

Это слово не просто название. Это образ. Край мира. Скалы, ветер, холод. Мало людей. Мало домов. Почти нет дорог. Город, который не растёт и не строит будущее, а просто существует, упрямо, замкнуто, отрезанно от остального мира. Туда уходили те, кто не хотел подчиняться, кто устал от борьбы за власть, кто не верил ни во что, кроме собственного выживания.

Теперь я понимаю, почему его глаза такие.

Этот холод – не поза. Это привычка. Это город, где тепло считается слабостью, где жалость – лишний груз, где жизнь человека стоит ровно столько, сколько пользы он приносит.

И если он говорит от имени Кельта с такой уверенностью, значит, он не просто один из них.

Он – тот, за кем идут.

Он – их лидер.

Смотрю на его спину, на прямую осанку, на спокойствие человека, который привык, что его слова не оспаривают, и понимаю, что в его голове всё уже решено. Он уверен, что я заговорю. Он уверен, что боль сделает своё дело. Он уверен, что в его городе я сломаюсь.

Зубы сжимаются до боли, напряжение сковывает шею и плечи.

Нет.

Я не скажу им ничего.

Ни слова.

Даже если это будет стоить мне каждой секунды.

Ко мне подходит другой мужчина – ниже ростом, уже в плечах, но в его движениях нет мягкости. Лицо жёсткое, губы поджаты, взгляд не ледяной, как у их лидера, но и в нём нет ни капли доброты. Он останавливается передо мной, смотрит сверху вниз и коротко бросает:

– Вставай.

Поднимаюсь медленно. Тело слушается с трудом, в затылке гудит, ноги подкашиваются, но я заставляю себя удержаться. Он делает шаг ближе.

– Руки.

Я протягиваю их вперёд.

Верёвка грубая, жёсткая. Он стягивает её крепко, без лишних слов, оставляя длинный конец у себя в руке. Узел затягивается на запястьях так, что кожа сразу начинает гореть. Он дёргает верёвку, проверяя.

– Пошла.

Толчок.

Я делаю шаг.

Группа начинает двигаться. Их лидер идёт впереди, не оглядываясь, и его спина остаётся прямой, спокойной. Меня ведут следом, как добычу, как трофей, который уже принадлежит им. Верёвка натягивается при каждом моём замедлении, и я чувствую себя не человеком, а грузом, который нужно довести до места назначения.

Кельт.

Выстраиваю в голове карту. Хардан был в центре. Справа от него – Фьор. Слева – Кельт. Впереди – Арея. Сзади – Нордар. Если они вышли из леса, значит, двигаются в сторону скал. Несколько дней пути. Два, может быть, три.

Лучше бы я туда не дошла.

Мы идём почти всё время через леса и поляны. Они избегают пустошей, не выводят нас к разрушенным городам, где могли бы встретиться другие люди или оставить следы. Лес глушит шаги, скрывает нас под ветвями. Иногда тропа становится узкой, иногда выходит на открытое место, где ветер гонит траву, но они всегда возвращаются под прикрытие деревьев.

Меня почти не кормят. В первый день кто-то бросает мне кусок сухого хлеба, который я едва могу проглотить. Воду дают редко, короткими глотками, как животному, которое нельзя убить, но и жалеть нет смысла. Верёвка трёт кожу, запястья ноют, пальцы иногда немеют.

Я иду, но внутри меня – туман.

Мысли постоянно возвращаются к поляне.

К её крику.

К её глазам.

Я снова и снова вижу Мираю в тот момент, когда она пятится назад. Её губы дрожат. Она зовёт меня. Она зовёт брата. Временами мне кажется, что если я резко обернусь, то увижу её рядом, с тканью в руках, смеющуюся, живую.

Но я знаю правду.

Иногда слёзы всё-таки прорываются. Они катятся по щекам тихо, без звука. Я опускаю голову ниже, делаю вид, что спотыкаюсь, чтобы скрыть лицо. Я не позволю им увидеть, что они сделали со мной. Не дам им этого удовольствия.

Боль приходит волнами. Она не отпускает. Она давит грудь, сжимает горло, и временами мне кажется, что я согнусь пополам прямо на тропе. Но я держусь.

Ариан.

Эта мысль режет сильнее всего.

Я представляю, как он возвращается с охоты. Может быть, с добычей на плече. Может быть, довольный, готовый похвастаться, что поймал что-то достойное. Он выходит на поляну.

И видит её.

На траве.

Светлые волосы раскинуты. Глаза открыты.

Представляю его лицо в тот момент, и внутри всё сжимается так, что становится трудно идти.

Он найдёт её тело.

Он поймёт, что это из-за меня.

Ненавижу себя так же сильно, как он, скорее всего, будет меня ненавидеть. Мирая была слишком молодой. Слишком светлой для этого мира. Она не заслуживала такой смерти. Не заслуживала даже быть частью этой истории.

Мы останавливаемся на ночь несколько раз. Они разводят костёр, ставят меня чуть в стороне, верёвку не снимают. Я сижу на земле, спиной к дереву, и смотрю в огонь, не чувствуя тепла. Всё внутри меня остаётся холодным.

Несколько раз ко мне подходит их лидер. Он приседает рядом, смотрит на меня сверху вниз и спрашивает, не передумала ли я. Не решила ли заговорить.

Я молчу.

Иногда просто качаю головой.

Он улыбается – той же холодной, спокойной улыбкой – и уходит, уверенный, что время работает на него.

А я сижу в темноте и думаю только о двух лицах.

О Мирае.

И о том, что я больше никого не приведу к воротам Ареи.

Мы продолжаем идти.

Со мной никто не разговаривает. Никто не бросает шуток, не угрожает впустую, не пытается выбить из меня слова по дороге. Они просто идут. Верёвка в чужой руке то ослабевает, то резко дёргается, если я замедляюсь. Всё остальное – тишина.

Эта тишина не спокойная. В ней нет передышки. Она густая, тяжёлая, и в ней чувствуется ожидание. Не сейчас. Позже. Когда дойдём. Когда стены будут за спиной. Когда бежать станет некуда.

Проходит больше двух дней. Я теряю счёт времени, но тело помнит – ноги болят иначе, кожа на запястьях стёрта глубже, губы пересохли сильнее. Солнце поднимается и опускается, ночи становятся холоднее, ветер жёстче.

На третий день я замечаю их.

Сначала – тени на горизонте. Неровные, тёмные линии. Потом – силуэты скал. Они вырастают из земли, как изломанные зубы, острые, угловатые, серые. Чем ближе мы подходим, тем больше их становится. Скалы окружают это место кольцом, будто природа сама решила отгородить его от остального мира.

Кельт.

Я слышала о нём раньше, но слухи никогда не передают запаха, цвета, ощущения.

Ветер здесь сильнее. Он бьёт в лицо, несёт холод даже днём. Земля становится каменистой, сухой. Деревьев почти нет – только редкие, искривлённые стволы, которые держатся из последних сил.

Когда мы подходим ближе, я вижу дома.

Если это можно так назвать.

Низкие, грубо сколоченные строения из камня и дерева, будто их ставили не для жизни, а просто чтобы укрыться от ветра. Стены неровные, крыши прижаты камнями. Никаких украшений, никаких признаков роста или заботы. Несколько узких тропинок между постройками. Людей немного. Они выходят из этих домов, смотрят на нас молча, без любопытства, без удивления. Просто фиксируют факт – вернулись. С добычей.

Это не город.

Даже Хардан, со всей своей жестокостью, выглядел больше, живее. Там были улицы, были дома, была жизнь, пусть и тяжёлая. Его можно было назвать городом.

Кельт – это место, которое просто существует.

Сурово. Упрямо. Без надежды.

Мы поднимаемся выше по каменистой дороге, и я понимаю, что назад уже не будет ни леса, ни поляны, ни ручья. Только скалы, ветер и холод.

Меня ждут.

Я чувствую это.

Не обязательно пытки. Не обязательно сразу боль. Но ожидание. Давление. Ломка.

И странное спокойствие начинает расползаться внутри. После Мираи, после матери, после Крейдена, после Ариана во мне уже нет той паники, которая была раньше. Есть усталость. Глубокая, выжженная усталость.