Фемаль. Сезон второй

— А как я его найду? — спросила она деловито, и Оливия поняла — Диана согласилась. — Не по описанию же или фотороботу.

— Есть фото — сняла с твоего видеорегистратора, — Оливия достала телефон, открыла галерею, нашла тот самый кадр с бегущим парнем. Благо, в машине Дианы стояла хорошая камера. На фото был смазанный силуэт на фоне кустов сирени. Но узнать его можно было.

Диана взяла телефон, приблизила фотографию и рассмотрела.

— Кто вообще носит баклажановые пиджаки?

— Элита Питера. Ты не в курсе? — усмехнулась Оливия.

— Ладно, — Диана вернула телефон. — Сбрось адрес и фото. Я попробую. Главное — не спалиться. А то подойдет какая-нибудь тётя в халате и скажет обо мне: «Мошенница».

— Спасибо, — выдохнула Оливия, и на душе стало легче. Не намного — но хотя бы чуть-чуть. — Это для меня важно.

Глава 3. "Неболей"

Рома проснулся от того, что кто-то настойчиво, с методичностью отбойного молотка, долбил ему в висок. Сначала он подумал — соседи сверху затеяли ремонт. Лишь потом до него дошло, что это его собственный пульс.

Он лежал на кровати в позе эмбриона, запутавшись в олеяле. За окном уже давно был не день — были сумерки, на небе плавали тяжелые синие тучи.

Рома перевернулся на бок, и его желудок издал такой звук, будто там, внутри, поселился голодный и очень злой чихуахуа.

— Ясно, — констатировал он, хлопая по животу. — И ты тоже недоволен.

Он ничего не сделал за весь день. Вообще ничего. Он просто спал. Или не спал, а лежал с закрытыми глазами, периодически проваливаясь в липкое забытье.

Рома перевернулся на спину и уставился в окно. За стеклом медленно, с достоинством человека, который никуда не спешит, садилось солнце.

— Так, — сказал он себе, когда понял, что дальше лежать бесполезно. — Пора вставать.

Он сел на кровати. Мир накренился, потом выровнялся и снова накренился — видимо, вестибулярный аппарат тоже решил взять выходной. Рома зажмурился на секунду, глубоко вздохнул, подождал, пока стены вернутся на свои места, и только потом открыл глаза.

— Всё, — сказал он громко, с вызовом, как перед прыжком в холодную воду.

Он выбросил ногами одеяло, которое обиженно шлёпнулось на пол.

Квартира у Ромы была типичной питерской однокомнатной квартиркой. Ванная комната располагалась сразу возле входа — умное архитектурное решение, позволяющее гостю сразу оценить уровень комфорта, не заходя вглубь. Но сейчас туда лучше не заглядывать.

Кухня практически сливалась с комнатой — их разделяла только барная стойка.

Вдоль одной стены стоял старый шкаф-купе, дверцы которого открывались только после третьей попытки, особенно тяжко, когда не было настроения. Кровать занимала центральное место — потому что в однокомнатной квартире кровать — это не просто мебель, это центр вселенной, место работы, отдыха и приёма пищи по выходным и по вечерам после работы.

Телевизор висел на стене напротив кровати — плазма. Под ним стоял письменный стол с ноутбуком. Стол был завален какими-то книгами по психологии, которые он открывал раз в полгода, чтобы убедиться, что они всё ещё там и парой произведений русской классики. Стул тоже был старый, с круглой деревянной сидушкой, на которой было неудобно сидеть дольше часа. Но Рома уже привык.

И во всём этом великолепии Рома пытался найти свой телефон, который вскоре, как оказалось, лежал под кроватью.

Он включил экран и вспомнил, что хотел заказать таблетки. Но решил, что купит их сам, когда вернется.

На телефон стало приходить множество сообщений. Они сыпались одно за другим, как конфетти на новогоднем корпоративе, только вместо радости вызывали чувство лёгкой паники.

Первой он заметил уведомления от Риты: она явно о нем беспокоилась.

Потом — Ксюша: она не могла до него дозвониться. Рома с сестрой уже не общался несколько дней.

Но сейчас было не до них. Особенно, когда он увидел, что на экране высветилось имя Ангелины. Этого он и искал, признаться.

Он смотрел на уведомление и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое.

Сообщений от неё было шесть, в которых она просила объяснить, почему он ее избегает, когда ей казалось, что они все обсудили и решили.

Пару раз глубоко вдохнув, он набрал ее номер.

— Рома? — голос Ангелины был встревоженным, с той самой ноткой, которая могла быть и беспокойством, и страхом. — Алло? Ты слышишь?

— Мы... — начал он и запнулся. Собственный голос звучал как чужой. — Мы можем встретиться через час в парке на Таврической?

— Да, конечно, — в её голосе послышалось облегчение, смешанное с любопытством.

Он сразу же отключился, не дав ей сказать больше ни слова. Нужно соблюдать хладнокровие и следовать намеченному плану.

Рома зашел в ванную и посмотрел на себя в зеркало. Вернее, в то, что осталось от него после вчерашнего. У него было только одно зеркало, но теперь там красовалась пустая рама с торчащими осколками по краям.

В этом осколочном хаосе он разглядел своё отражение: волосы стояли дыбом, как у человека, который только что пережил ураган или, очень плохую стрижку. Синяки под глазами стали меньше видны, но лицо было помятым, бледным, с серым оттенком, как у тех, кто проводит слишком много времени взаперти за компьютером.

Только сейчас он заметил, что до сих пор не одет. Парень нашел мятую, но относительно чистую футболку, джинсы, которые не требовали стирки (по крайней мере, он так думал), захватил куртку, натянул кроссовки, даже не завязывая шнурки. Просто засунул их внутрь, как делал в детстве, когда еще не умел их завязывать.

Схватил ключи, выскочил в подъезд и только на первом этаже понял, что забыл закрыть дверь. Пришлось возвращаться.

— Соберись, — сказал он себе, выходя наконец на улицу, слегка дав себе пощечину.

На улице его встретил Питер во всей своей красе. Лужи были везде — большие и маленькие, глубокие и не очень. Они отражали серое небо, серые дома и серое настроение Ромы. Но дождя не было. Дождь кончился, оставив после себя только сырость, запах мокрого асфальта и то особенное питерское настроение, которое невозможно описать словами — его можно только прочувствовать.

Майский воздух ударил в нос — тёплый, влажный, с запахом только-только распускающейся сирени и чего-то сладкого, похожего на свободу. Сирень в Питере в мае — это что-то особенное. Она растёт везде: во дворах, у подъездов, вдоль дорог. Её запах смешивается с запахом Невы и бензина, и получается такой коктейль, от которого кружится голова.

Рома даже зажмурился на секунду, впитывая этот запах, как губка. Ему так надоел спертый, застоявшийся воздух своей комнаты с примесью несвежего белья и невынесенного мусора.

— Надо было хотя бы открыть окно перед уходом, — мелькнула запоздалая мысль.

Спустя несколько минут головная боль, которая терзала его с самого утра, начала отступать, оставив после себя только лёгкое, почти приятное головокружение.

Рома достал беспроводные наушники, вставил один из них в левое ухо и включил первый попавшийся плейлист. Саксофон заныл на высоких нотах, вытесняя из головы лишние мысли.

— Это, конечно, не Илона, но тоже неплохо.

Он зашагал быстрее, стараясь не думать. Но Рома вспомнил о Рите. О чем же она хотела поговорить? Она нашла Илью? Или что-то еще стряслось? Он вспомнил их предпоследний разговор — ту её фразу: «Кажется, я определилась». Она тогда так и не сказала, с кем. С Ильёй? С Генрихом? Или решила остаться одна? По крайней мере, первый вариант уже невозможен.

— Надо будет завтра утром зайти к ней, — решил он вслух. — Там уже я буду в норме, потому что вернусь на протоптанную дорожку.

И он зашел в ближайшую аптеку. Маленькое помещение с белыми стенами, стеллажами, заставленными коробками, и запахом лекарств.

— Здравствуйте, — сказала женщина лет пятидесяти с добрым лицом и уставшими глазами. — Что Вам нужно?

Рома назвал марку антидепрессантов. Она понимающе кивнула, не задавая лишних вопросов.

Вскоре парень даже не заметил, как дошел до парка. Ноги сами принесли его туда, будто знали дорогу лучше головы. Таврический сад — одно из тех мест в Питере, где можно спрятаться от суеты.

Он нашёл пустую скамейку недалеко от входа. Сев на нее, тут же вскочил — скамейка была мокрой. Вчерашний дождь и сегодняшняя сырость сделали своё дело. К тому же снова начал накрапывать дождь — мелкий и противный.

Рома пошел искать место с укрытием. И нашел сегодня беседку пустой — видимо, дождь отпугнул всех желающих. Рома зашёл внутрь, сел на лавку — на этот раз сухую — и написал Ангелине, где его искать.

Парень решил позвонить Ксюше, пока есть время, но сестра не взяла трубку.

Он сидел в беседке, смотрел на дождь, который превратился из мелкого в крупный, и ждал. Ждал, когда в конце аллеи появится знакомая фигура. Ждал, когда её шаги зашуршат по мокрым листьям. Ждал, когда она войдёт в беседку и сядет напротив.

И она пришла. Ангелина шла по аллее быстрым шагом — не шла, а почти бежала. И даже на расстоянии было заметно, как она напряжена. Плечи сжаты, руки сжимают сумку так, что побелели костяшки, взгляд прикован к нему.

Дождь усилился. Крупные, тяжёлые капли барабанили по листьям, по асфальту, по крыше беседки. Создавали такой шум, что казалось, будто кто-то играет на барабанах — не очень талантливо, зато очень громко.

— Привет, — сказала она, запыхавшись, неловко, словно увиделись впервые в жизни. Волосы её слегка намокли, но она, кажется, этого не замечала. Вся её энергия была направлена на то, чтобы успеть объяснить. — Что стряслось? Вчера мы не определились до конца, что с нами...

— Мы — это кто? — спросил Рома, и в его голосе прозвучала холодная, почти агрессивная нотка.

Ангелина непонимающе, со страхом в глазах смотрела на него. В её карих глазах плескалась растерянность.

— Наверно, ты и Фил, — Рома надавил на последнее слово, и оно прозвучало как приговор. — Я видел вас вчера.

Ангелина сделала шаг вперёд.

— Рома, это совсем не то...

— Что я подумал, — закончил за нее парень. Голос его стал тише, но от этого не легче. — А теперь я скажу, чтобы ты поняла меня так и никак иначе. Недвусмысленно.

Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями. Дождь продолжал барабанить по крыше.

— Ангелина, прошу Вас пройти на... — Он закончил фразу неприличным жестом.

Затем он поклонился и вышел в дождь. В дождь, в котором можно было заблудиться. Настолько плотным он был — стена воды, сквозь которую едва пробивался свет фонарей.

— Подожди! — крикнула Ангелина.

Но он уже бежал по мокрым аллеям, по лужам, по листьям, которые прилипали к кроссовкам.

Он не смотрел на часы. Просто бежал, иногда переходя на шаг, когда сердце начинало выпрыгивать из груди. Потом снова бежал.

Дождь не утихал. Он хлестал по лицу, по плечам, по спине, и Рома был благодарен этому дождю, потому что он давал ему чувство очищения.

Он открыл дверь в подъезд — тяжёлую, старую, с облупившейся краской — и уже хотел войти, как сзади услышал хлюпанье.

Он обернулся. К нему подбежала Ангелина. Вся мокрая и запыхвшаяся. Волосы прилипли к лицу, одежда облепила тело, из кроссовок при каждом шаге выплёскивалась вода. В руке она держала зонт — почему-то закрытый, как будто она бежала за ним, даже не пытаясь укрыться. Она затолкала его в подъезд, и они оказались вдвоём в полумраке лестничной клетки, где пахло сыростью.

— Ты не поняла, что я тебе сказал? — спросил Рома, и голос его был тихим, но в этой тишине звенела сталь. — Тебе повторить?

— Пожалуйста, — сказала она, и голос её дрожал после бега. — Дай тебе всё объяснить.

— Не поверишь, как сильно бесит эта фраза, — усмехнулся Рома.

— Но так и есть, — тихо сказала Ангелина. — Ты не так всё понял.

— Отстань от меня, — сказал он устало, начиная подниматься по лестнице на свой этаж. Ступеньки скрипели под его мокрыми кроссовками. — Уйди.

— Нет, — сказала она, и в этом «нет» было столько упрямства, что Рома на секунду восхитился. — Не уйду. Пока ты меня не выслушаешь — не уйду.

Она шла за ним по лестнице, и её шаги звучали эхом в пустом подъезде.

Рома подошёл к своей двери, достал ключи, открыл. Шагнул внутрь. И уже хотел захлопнуть дверь перед её носом — просто и без лишних слов. Но рука замерла на ручке.

Он вспомнил прошлый раз, как не выслушал, как разорвал все связи, как потом жалел, как корил себя за то, что не дал человеку шанса.

— Ладно, — сказал он, отступая вглубь коридора и оставляя дверь открытой. —Давай, мочи.

— Я не выходила замуж, — сказала Ангелина.

Рома замер. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Оно забилось с такой силой, что, казалось, разорвёт грудную клетку.

— Что? — переспросил он. Голос сел, превратился в шёпот.

— Я не выходила замуж, — повторила она громче. — Это была инсценировка.

— Ты шутишь? — спросил он.

— Никакая это не шутка, — перебила она. — Мы помогали своим родителям.

Рома смотрел на неё долгих пять секунд. Где-то вдалеке завыла сирена — скорая, полиция, пожарные — кто-то, кому было хуже, чем им.

— Заходи же, — сказал Рома. — Но предупреждаю: если это очередной розыгрыш, я тебя...

— Не розыгрыш, — снова перебила она, переступая порог и закрывая за собой дверь. — Обещаю. Я расскажу всю правду.

В квартире было темно, только уличные фонари пробивались сквозь мокрые стёкла, рисуя на полу причудливые тени.

— Садись, — сказал он, кивнув на единственный стул у стола, включая свет и подавая полотенце. — Вытрись и рассказывай.

Дождь за окном продолжал свою бесконечную песню — монотонную, убаюкивающую, странно успокаивающую.

Глава 4. "Феникс"

— У нас гости? — спросила я у пустоты, вешая ключи на крючок.

Из гостиной доносились приглушённые голоса. Знакомый бас отца, мягкий тембр мамы, и ещё двое — мужской и женский, которые вызывали у меня смутное чувство тревоги.

Гостиная встретила меня полумраком. Шторы были задёрнуты. Люстра горела в полную силу, но её золотистый свет почему-то не делал комнату уютнее. Напротив, он высвечивал каждую морщинку на лицах, каждый напряжённый уголок губ. Я вошла и увидела не двоих, а троих незнакомых человек. Ну как незнакомых. Точнее людей, которые пришли к нам. А так я знаю их всю свою жизнь.

Мой лучший друг детства, Филипп, или как его называют близкие - Фил, сидел на диване, забросив одну ногу на другую. Рядом с ним расположились его родители: Владимир Евгеньевич и Марина Александровна. Те самые, которые когда-то водили нас с Филом в зоопарк и кормили мороженым.

Мужчина сидел в кресле, положив руки на колени. Его осанка была такой прямой, что, казалось, он проглотил стальной шест, поэтому никогда больше не разогнется. Его жена — идеальная выправка, лёгкая улыбка, волосы уложены так, что ни один волосок не смел выбиться из строя.

— Ангелина! — мама поднялась с кресла, и её лицо расплылось в той самой улыбке, которая означала: «Дочь, ничего не спрашивай раньше времени». — Проходи, садись.

— Вы сегодня какие-то странные, — сказала я, осторожно приближаясь.

— Садись, — повторил уже отец, и это было уже не предложение, а приказ в мягкой оболочке.

Я села в кресло напротив Фила. Он выглядел напряжённо, размахивая ногой, как человек, который знает страшную тайну и вот-вот лопнет от желания её рассказать.

— Мы начинаем одну игру. Но для этого нам необходима твоя помощь, — начал отец.

— Серьёзно? — я почувствовала, как внутри закипает любопытство, смешанное с тревогой. — И что же я должна делать? Вы же меня никогда не подпускали к своим делам.

Отец всегда меня оберегал. Тщательно, как садовод — редкий цветок, который боится сорняков. «Не хочу, чтобы ты в чём-то нуждалась», — всегда говорил он. «Даже в работе», — добавлял он мысленно, я это чувствовала.

— Тебе нужно повысить статус Марины Александровны в глазах других людей, — сказал папа и кивнул в сторону матери Фила.

Я посмотрела на неё. Марина Александровна улыбнулась мне той улыбкой, которая бывает у людей, привыкших просить, но не к отказу.

— Но что я могу? — спросила я, переводя взгляд с неё на отца.

— Тебе поможет Филипп, — отец кивнул на парня. — Вам всего лишь нужно пожениться.

— Что?! — Громкость моего голоса, наверное, достигла такого уровня, что соседи могли подумать, что у нас начался бытовой конфликт. — Вы с ума сошли?!

— Ангелина, — мама положила руку на моё плечо. — Успокойся, пожалуйста. Дай нам объяснить.

— Нечего объяснять! — я дёрнула плечом. — Я не буду выходить замуж за друга детства!

— Гелечка, пойми, — вдруг начала Марина Александровна, и её голос был на удивление мягким и тёплым. — Это не по-настоящему. Мы прекрасно понимаем ваши чувства и не позволили бы откатить нас на двести лет назад, где детей не спрашивали, кого им любить.

Я замерла. Это было неожиданно. Она поняла, что завладела моим вниманием и продолжила.

— Я лишь прошу тебя после как бы свадьбы быть на публике вместе с моим сыном сначала до сентября, до выборов, — она сделала паузу, видимо, давая мне время переварить. — А потом ещё хотя бы полгода. Для моей политической карьеры это будет прекрасно.

— К тому же это пойдет на пользу и твоей семье, — вставил Владимир Евгеньевич. Он говорил буднично, как о покупке продуктов, но в его глазах была сталь человека, который привык договариваться.

Фил поднялся и подошёл ко мне, положив руку на плечо — по-дружески.

— Ты же знаешь, у меня есть Алена, — сказал он тихо. — Я согласился, потому что она понимает: это фальшь. И верит мне и моей семье. Но не хочет отношений, основанных на лжи. Она желает настоящего счастья.

Я посмотрела в его глаза — честные, открытые, цвета крепкого чая. Таким Фил был всегда. Он не умел врать. Даже в детстве, когда мы воровали печенье из буфета, он краснел так, что его выдавало всё лицо. Если он говорит, что девушка в курсе и согласна — значит, так оно и есть.

Я переводила взгляд с каждого присутствующего. Мама смотрела с надеждой и лёгкой виной. Отец — с уверенностью, что я соглашусь. Фил — с извинением, как будто уже знал ответ. Его родители — с ожиданием.

И в этот момент во мне что-то щёлкнуло.

Я вдруг поняла: это будет моя первая работа. Странная и нелепая, но — работа. Возможность быть наконец взрослой и самостоятельной.

Тяжело вздохнув и сложив руки на груди, я уставилась в потолок, делая вид, что размышляю.

— Ладно, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал не слишком радостно, но и не слишком уныло. — Я согласна, но при одном условии.

— Каком? — спросил отец, насторожившись.

— Вы мне расскажете, зачем всё это нам.

Отец переглянулся с Владимиром Евгеньевичем. Тот чуть заметно кивнул.

— Естественно, — сказал папа. — Ты имеешь право знать, но не сейчас.

Марина Александровна выдохнула с таким облегчением, будто только что ей удалось выйти сухой из воды после передряги. Владимир Евгеньевич одобрительно хмыкнул. Фил пожал мою руку — с чувством, как в тот раз, когда мы выиграли в школьной эстафете.

— Наш HR-менеджер, — продолжил отец, возвращаясь к деловому тону, — он должен уже подойти. Парень считает, что для начала вам необходимо начать работать не у своих родственников и не на руководящих должностях. Чтобы всё это выглядело так, будто вы ближе к обычным людям.

— То есть я должна притворяться, что я бедная и несчастная? — уточнила я.

— Нет, — отец хмыкнул. — Ты должна притворяться, что ты обычная девушка, которая ищет работу, но не имеет связей.

— А если я не умею притворяться? — спросила я.

— Ангелина, ты пару раз в детстве притворялась, что у тебя температура, чтобы не идти на контрольную по математике, — напомнил Фил. — У тебя отлично получается.

— Зачем ты им рассказал? — я слегка локтем толкнула его в бок, невинно улыбнувшись родителям. — Он перепутал меня с кем-то ДРУГИМ. Да, Фил?

Парень, терев бок, лишь с ухмылкой кивнул.

— Фил сейчас работает в моём отеле управляющим, — продолжал Владимир Евгеньевич, не обращая внимания на наши перепалки. — Но я скоро его продам своему старому другу. Тогда Фила можно будет оставить там в качестве кого-нибудь другого — по должности, ниже по статусу. Когда руководство сменится, думаю, можно Ангелину тоже туда устроить. Может быть, в качестве портье. Или кем-то ещё.

Я вытаращила глаза.

— Портье? — переспросила я, надеясь, что ослышалась. — Это те люди, которые стоят на ресепшене и улыбаются всем, даже если внутри всё кипит?

— Именно, — кивнул Владимир Евгеньевич, усмехнувшись. Он явно забавлялся моей реакцией.

— Ну уж нет. Я не проработаю там и недели. Этим же звоночком кому-нибудь врежу по голове.

— Где тогда хочешь? — спросила с заботой мама.

— Да я вообще ничего не умею...

— У тебя же золотая медаль, — вступился отец. — И музыкальная школа по классу пения и фортепиано. Ты выступала на городских конкурсах.

— Ага, а еще я дважды бросала институт.

— Всё равно, — отрезал он. — Ты у нас и несостоявшийся переводчик, и неудавшийся модельер.

— Такого в моём отеле нет, — заметил Владимир Евгеньевич задумчиво. — Хотя живая музыка была бы кстати. Сейчас постояльцы любят атмосферу.

— Тогда новое руководство должно ввести изменения, — предложил мой отец.

— Их нужно к этому подтолкнуть, — кивнул Владимир Евгеньевич. — Я спрошу у Ильи, как это можно будет организовать.

Интересно, а Илья — это тот самый человек, который будет нашим куратором? Тот, кто будет дёргать за ниточки, пока мы будем играть роли?

— Итак, Ангелина и Филипп, — отец Фила посмотрел на нас поверх очков. — Вам необходимо будет пожениться в начале мая.

— Но это уже меньше, чем через месяц! — воскликнула я.

— Не переживай, мы всё успеем, — успокоил меня папа. — У нас есть люди, которые занимаются организацией свадеб. А вот, похоже, и Илья.

В дверь позвонили. Мама пошла открывать, и через пару минут в гостиную вошёл мужчина. Высокий, подтянутый, в идеально сидящем тёмно-синем костюме. Волосы уложены с небрежной элегантностью, взгляд — цепкий, изучающий, как у рентгеновского аппарата. На вид — лет тридцать, но с таким выражением лица, будто он видел всё и его уже ничем не удивить.

— Добрый день, — сказал он, окидывая комнату быстрым взглядом. — Илья Игоревич.

Мы обменялись любезностями. Я пожала его твёрдую, сухую ладонь. Рукопожатие было коротким, деловым — ровно настолько, чтобы не нарушить приличий, но и не дать лишнего повода для фамильярности.

— Илья, — начал Владимир Евгеньевич, когда церемония знакомства завершилась. — Нам нужно устроить Ангелину в «Феникс» с новым владельцем. В качестве пианистки или певицы.

Илья взглянул на меня. Я почувствовала, как его взгляд прошёлся по моему лицу, по плечам, по рукам — оценивающе, профессионально, как на смотринах.

— Мне нужно над этим подумать, — сказал он, наконец отводя взгляд. — Узнать, кто в итоге будет управлять отелем после сделки. Тогда и решим, какие возможности появятся.

— Хорошо, — кивнул Владимир Евгеньевич. — Дети, пока можете расслабиться. А потом у вас начнётся трудный период, где нужно будет много думать и работать. Вам в этом поможет Илья.

Родители вышли, оставив нас втроём. Фил вернулся на диван и уставился в свои руки — такая знакомая поза, когда он о чём-то глубоко задумывался. Илья же обвёл комнату взглядом, проверяя, нет ли лишних ушей, и только потом заговорил.

— Самое главное, — сказал он, и в его голосе зазвенела сталь. — Не рассказывайте никому об этом. Ни друзьям, ни коллегам, ни случайным знакомым. Ядро, которое вы понесёте, должно оставаться внутри этой комнаты. В противном случае вся правда выйдет наружу, и наша миссия провалена. Вам понятно?

***

— Не переживай, всё было хорошо, — сказал Илья.

Мы стояли около лифта в «Фемале», и я всё ещё не могла отдышаться после прослушивания.

— Я давно не практиковалась, — ответила я, чувствуя, как слова застревают в горле.

— Через несколько дней, — продолжил Илья, — приедет журналист, который сфотографирует, как Фил делает тебе предложение в отеле. Нужно будет выразить крайнее удивление и радость от этого поступка. Надо потренироваться.

— Хорошо, — кивнула я, до сих пор нервничая.

— Опять этот что-то вынюхивает, — вдруг тихо сказал Илья, кивнув куда-то в сторону ресторана.

Я посмотрела украдкой и увидела того странного парня. Он весь кастинг сидел в ресторане не с оценивающими нас людьми, а отдельно, на высоком стуле у барной стойки.

— Кто это? — спросила я.

— Отельный психолог, — бросил Илья, и в его голосе послышалось раздражение. — Суется, куда не надо. Узнает что-нибудь — все планы рухнут.

— Он настолько опасен? — спросила я.

— Не знаю, — честно ответил Илья. — Но он слишком любопытен. А любопытство, как известно, до добра не доводит.