Anima. Изношенный холст.

— Тише, тише, синьорина, — мягко произнес Бруни, но в его стальных глазах промелькнуло жесткое, профессиональное недовольство. — У нее начались судороги во сне. Организм отчаянно борется с действием седативных препаратов. Ей нужен глубокий клинический покой.

ГЛАВА 2. Рецепт забвения .

Две недели домашнего ареста превратились в липкий, тягучий кошмар, запертый в четырех стенах. За окном расстилалась безупречная, открыточная Италия. Синее море лениво лизало песчаный берег, аккуратные домики под черепичными крышами грелись в лучах полуденного солнца, а пальмы мерно покачивались от легкого бриза. Но для Анны весь этот пейзаж потерял объем. Ей казалось, что кто-то нарисовал этот идеальный мир на огромном холсте и натянул его прямо перед ее окнами, чтобы скрыть то, что находилось по ту сторону. Каждое утро начиналось с одного и того же ритуала. Отец входил в ее комнату, держа в руках стакан с чистой водой и темный флакон доктора Бруни. На его обветренном лице читалась такая беспредельная, щемящая забота, что Анне хотелось разрыдаться. Она послушно открывала рот, принимала лекарство, дожидалась, пока Томас ласково погладит ее по голове и выйдет, притворив дверь. В ту же секунду Анна срывалась с постели, бросалась к раковине в ванной и с ожесточением выплевывала маслянистую горькую жидкость, тщательно полоща рот. Без седативных препаратов Бруни ее мозг, лишенный искусственного торможения, начал работать на пределе, накручивая пугающую, лихорадочную паранойю. Глубокой ночью, когда квартира погрузилась в тяжелую, звенящую тишину, Анна прокралась в гостиную. Ей нужно было найти рациональные зацепки. Доказать себе, что она не сходит с ума, или… отыскать логические истоки своего безумия. Шатаясь от слабости, она опустилась на колени перед старым комодом, куда отец при переезде сложил немногие уцелевшие личные вещи матери. Пальцы Анны дрожали, когда она вытащила старую, обтянутую потертым бархатом шкатулку Элеоноры. Анна открыла крышку, перебирая скромные английские цепочки и памятные безделушки из Рединга. Внезапно её взгляд замер, а сердце пропустило удар. На самом дне, завернутая в клочок старой замши, лежала старинная серебряная брошь. Анна медленно вытащила ее на свет луны, пробивающийся сквозь жалюзи. Это был крупный, чистейший сапфир в тяжелой серебряной оправе, выполненной в виде раскинутых крыльев хищной птицы. Точно такая же брошь скрепляла ворот сорочки Дамиана в ее сегодняшнем сне.

Анна сглотнула подступивший к горлу ком. Рациональная часть ее разума испуганно забилась: мама никогда не носила эту брошь в Италии, но Анна наверняка видела ее в глубоком детстве, в Англии, когда шкатулка еще стояла на видном месте. Ее воспаленный мозг просто выудил этот старый забытый образ из подсознания и вплел его в ночной бред для достоверности.

Она задвинула ящик и перевела взгляд на рабочий стол отца. Среди документов сиротливо белел старый блокнот Томаса, который он вел еще в Англии, когда работал архитектором-реставратором и изучал древнюю европейскую кладку. Анна лихорадочно перелистала пожелтевшие страницы. Наброски фасадов старинных церквей, капители колонн… и вдруг — детальный эскиз каменного утеса, обрывающегося в ревущую пустоту, выполненный черной тушью. В углу страницы размашистым почерком отца было выведено латинское название реставрационного проекта: Damianus.

Анна отшатнулась от стола, тяжело дыша и прижимая ладони к вискам. Голова снова взорвалась тупой болью. Все встало на свои места с пугающей, медицинской точностью. Никакого средневекового мира не существовало. Ее подсознание, сломленное стрессом, языковым барьером и чувством вины, просто сконструировало эту яркую фэнтези-иллюзию из осколков ее истинного прошлого — из маминой броши и из старых рисунков отца-архитектора. Это был классический синдром Капгра. Ее мозг создал сказку, чтобы спрятаться от невыносимой реальности, где ее мать медленно умирала, а отец ломал спину на стройке. К концу первой недели изоляции этот ментальный сдвиг дал глубокую, необратимую трещину. Это произошло во время обычного семейного обеда. Анна вышла на кухню. Из спальни, опираясь на плечо мужа, медленно вышла Элеонора. На маме был все тот же блеклый кардиган и серая шаль. Отец бережно усадил её на стул, налил травяной чай и принялся аккуратно нарезать для неё тосты. Это была наполненная тихой любовью сцена. Но Анна смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается леденящий, парализующий ужас. «Это просто мой мозг симулирует их, — билось у нее в висках. — Мой разум знает, как выглядит папа, и использует его широкие плечи как каркас для Дамиана из отцовского же блокнота. Это не папа, это марионетка». Взгляд Анны упал на руки отца. Из-за того, что Томас взял двухнедельный отпуск, серый строительный цемент, ссадины и кровь под ногтями исчезли. Его ладони стали чистыми. И ее воспаленный разум сделал из этого безумный вывод: «Его перерисовали. Детали стерты за ненадобностью». Читатель в этот момент испытывал настоящий ужас от того, насколько глубоко болезнь и отмена сильных лекарств выжгли ее здравый смысл, превратив любящих родителей в «восковых двойников». Доктор Бруни навещал их каждые три дня. Пожилой итальянец вежливо улыбался, доставая тонометр, мягко расспрашивал Анну о самочувствии. Анна научилась безупречно притворяться: она ровно дышала и уверяла врача, что капли ей помогают. Но от Бруни по-прежнему пахло удушливым шалфеем и мятными каплями, сквозь которые ей мерещился запах сырости. В конце одного из визитов, уже в коридоре, Бруни тихо, но отчетливо произнес, обращаясь к Томасу: — Будьте очень бдительны, синьор Блейк. При глубоких психозах пациенты часто начинают видеть в самых близких людях чужаков. Синдром Капгра — опасная вещь. Если заметите у Анны отрешенный взгляд — немедленно увеличивайте дозу. Анна слышала это из-за двери. Бруни казался ей главным стражем ее ментальной тюрьмы. Но самым страшным ударом для нее стала полная, звенящая пустота, которая обрушилась на нее ночью. Из-за того, что она тайно отменила капли и сломала химический баланс мозга, мир сновидений заблокировал ей доступ. На протяжении нескольких ночей подряд, едва закрывая глаза, Анна оказывалась не на каменистом обрыве и не в цветущем саду. Вокруг нее раскинулся глухой черный вакуум. Ни звуков шторма, ни лая собак, ни отчаянного крика Дамиана. Скала была пуста. Дамиан исчез. Анна просыпалась в холодном поту, с беззвучным криком на губах. Ее охватывала дикая, лихорадочная паника: неужели она разрушила единственный мостик, связывавший её с той яркой иллюзией? Без ночного мира ее итальянская реальность потеряла последний смысл. Ей нужно было вернуться туда любой ценой, и для этого ей требовался союзник. Живой, настоящий человек за пределами этой квартиры. Едва две недели домашнего ареста подошли к концу, Анна, превозмогая слабость, собрала рюкзак. Она была готова вернуться в колледж, но не ради учебы, а ради Лео — единственного человека, которому она еще могла верить. Выход на улицу после двух недель добровольного заточения дался Анне с трудом. За окнами квартиры расстилался Лазурный берег, но для её обострившегося, измученного восприятия реальность словно потеряла былую детализацию и начала «сбоить». Шагая по мостовой, Анна кожей чувствовала, как тяжело её сознанию прорисовывать мир вокруг. Лица случайных прохожих на долю секунды казались смазанными, нечеткими овалами бледной кожи, неоновые вывески кафе шли едва заметной цифровой рябью, а привычный шум автомобильных моторов парадоксальным образом трансформировался в ушах, напоминая монотонный, низкий гул трансформатора или далекий рев свинцового прибоя. Она судорожно проверила шрам на шее — кожа под пальцами была горячей. Возле массивных дубовых ворот колледжа имени Данте Алигьери её уже ждал Лео. Увидев Анну, он буквально просиял, и его орехово-зеленые глаза за стеклами круглых очков зажглись неподдельной, искренней радостью. На нем был все тот же свободный вязаный свитер цвета сухой травы с растянутыми манжетами, а в руках он держал толстую папку. Но заметив, как Анна мелко дрожит от прохладного утреннего ветра и как отрешенно смотрит в пустоту, Лео мгновенно посерьезнел. — Так, никаких лекций на голодный желудок, — безапелляционно заявил он, мягко перехватывая её за локоть. — Посмотри на себя, ты же прозрачная. Бьянки подождет. Он буквально заставил её зайти в маленькое студенческое кафе напротив ворот, где пахло свежей выпечкой и крепким кофе. Лео решительно усадил её за угловой столик, заказал горячую бриошь и чашку чая с лимоном. — Я места себе не находил эти две недели, Анна, — негромко произнес он, пододвигая к ней тарелку. Его голос, обычно легкий, сейчас вибрировал от настоящей человеческой заботы. — Этот Бруни никого к тебе не пускал, забаррикадировал квартиру. Я трижды приходил к твоему дому, но твой отец… Томас, верно? Он даже на порог меня не пустил. Выглядел ужасно, руки серые, трясутся, твердил, что тебе нужен абсолютный клинический покой. Бруни запретил любые контакты. Вот, держи, — Лео положил на стол папку. — Я переписал для тебя абсолютно все лекции по истории искусств и архитектуре. Писал разборчиво, честно, даже дурацкие шутки профессора Бьянки туда зарисовал в картинках. Только не замыкайся в себе, ладно? Анна взяла папку, глядя на его растрепанные светлые волосы и след от чернил на щеке. Лео казался ей единственным живым, осязаемым спасательным кругом в этом фальшивом, восковом городе. «Он настоящий, — думала она. — Он не марионетка, как родители. Его Бруни еще не перерисовал». — Синьорина Блейк, — строго произнес он из-за своих тяжелых роговых очков, постукивая ручкой по кафедре. — Раз уж вы снова с нами, будьте добры, прочтите с листа тезисы по лигурийской фортификации. С места, пожалуйста. Анна поднялась, чувствуя, как десятки глаз однокурсников мгновенно уставились на неё с холодным любопытством. Она открыла учебник, но буквы на чужом языке начали прыгать и кривиться перед глазами, напоминая острые, изогнутые шипы черных роз. Горло пересохло. Лео с заднего ряда отчаянно пытался знаками и шепотом подсказать ей первую фразу, но Анна лишь беспомощно ловила ртом воздух. По аудитории прошел тихий, снисходительный смешок. Бьянки раздраженно вздохнул. — Садитесь, синьорина. Я вижу, капли доктора Бруни еще не до конца вернули вам концентрацию. Перейдем к визуальному материалу. Он выключил свет в аудитории. Зал погрузился во тьму, и профессор запустил проектор. На большом экране начали сменяться слайды средневековых замков Лигурии. Анна сидела, сжимая кулаки под столом, пока очередной резкий щелчок проектора не заставил её сердце остановиться. Свет от экрана выхватил её бледное лицо из темноты. На слайде появилось изображение древних, полуразрушенных стен, венчавших высокую, отвесную каменную скалу над бушующим морем. Каменная кладка поросла диким плющом, крыша башни давно обвалилась, но очертания этого места… Анна узнала бы их из миллионов. Это были те самые башни, которые возвышались позади цветущего сада в её ночных кошмарах. Ей показалось, что от экрана физически пахнуло солеными брызгами, озоном и гарью сгоревших роз. У нее перехватило дыхание, началась полноценная паническая атака. Она оглянулась на Лео — тот завороженно смотрел на экран, ведь это была тема его диссертации. — Перед вами Кастелло ди Роккабруна, — монотонно бубнил Бьянки. — Руины замка тринадцатого века, расположенные в паре часов езды от нашего городка, на изолированном утесе. Согласно местным хроникам, замок принадлежал древнему роду, чья мужская линия прервалась при трагических обстоятельствах во время средневекового восстания… Анна не дослушала. Охваченная диким, лихорадочным ужасом, она сорвала рюкзак со стула и, тяжело дыша, выбежала из темного зала под недоуменные взгляды профессора. Читатель в этот момент понимал: мания девочки зашла в смертельное пике — её подсознание связало реальный географический объект Лигурии, который она могла мельком видеть на буклетах при переезде, с деталями своего безумия. Она бежала по коридорам, пока не скрылась в прохладной, пахнущей пылью и старой кожей библиотеке колледжа. Лео нашел её через двадцать минут. Она сидела прямо на полу в самом дальнем углу архива секции «История Лигурии», поджав колени к груди. Парень не стал задавать лишних вопросов и устраивать допрос. Он мягко помог ей подняться, усадил за массивный дубовый стол у окна и принес обещанный горячий чай. Затем Лео ушел вглубь архивного хранилища и вернулся, неся две увесистые, потемневшие от времени папки со старинными картами и рукописями. — Ты просила Роккабруну? — тихо спросил он, присаживаясь рядом и открывая первую страницу, пахнущую вековой пылью. Его ореховые глаза за стеклами очков светились глубоким беспокойством. — Этот замок действительно окутан мрачными легендами Лигурийского побережья. Смотри, я переведу тебе этот манускрипт 1284 года. Лео лихорадочно перелистывал пожелтевшие страницы, водя пальцем по каллиграфическим латинским строчкам. — Хроники говорят, что во время осады Цитадели бунтовщиками невеста последнего лорда в панике бросилась с обрыва утеса прямо в штормовое море, спасаясь от преследователей с собаками. Ее тело так и не нашли. А лорд… лорд Дамиано, или на старый манер Дамиан, полностью сошел с ума от горя. До конца своих дней он не верил в её гибель. Он утверждал, что её душу «похитил чужой, фальшивый мир», и пытался докричаться до неё сквозь пространство. Лео помедлил, грустно улыбнулся и покачал головой. — Здесь даже есть забавные средневековые метафоры. Пишут, что маги бунтовщиков умели стирать память пленных, погружая их в ментальное беспамятство и создавая для их душ ложные иллюзии жизни, чтобы выкачать их силу. Но это, конечно, обычные сказки Лигурии для привлечения туристов. Парень просто потерял рассудок от страшного горя, бедняга. Реальность ломает людей. Субботнее утро встретило Анну душным, липким маревом. Солнце, едва поднявшись над горизонтом Лазурного берега, казалось тусклым, плоским диском, вырезанным из желтой фольги. Накануне вечером она соврала отцу, что колледж организует обязательный выездной семинар по средневековой архитектуре, и Томас, все еще бледный и виной заглядывающий ей в глаза после её недавнего обморока, без лишних вопросов протянул ей несколько смятых купюр на автобус. В кармане её джинсовки лежал листок с подробным маршрутом, который Лео тайно вложил в её конспект перед уходом из библиотеки. На обороте его размашистым, торопливым почерком было приписано: «Будь осторожна. Там дикие места, крутые обрывы, а прогноз погоды на субботу отвратительный». Пригородный автобус был полупустым. Он тяжело хрипел на крутых поворотах, петляя по узкому горному серпантину. С одной стороны над дорогой нависали серые известняковые скалы, с другой — ослепительно синело море. Но Анна не смотрела в окно. Она судорожно сжимала в руках лямки рюкзака, борясь с нарастающей тошнотой. Её разум, лишенный седативной защиты капель Бруни, лихорадочно перебирал слова из архивных хроник, которые Лео перевел ей в библиотеке. «Ее душу похитил чужой, фальшивый мир… он пытался докричаться до нее сквозь пространство…» Автобус высадил её на пустынной остановке у самого подножия мыса и, обдав облаком дизельного выхлопа, скрылся за поворотом. Дальше цивилизация заканчивалась. Наверх вела едва заметная, каменистая тропа, густо заросшая сухим, колючим чертополохом и искривленными стволами диких олив. Чем выше поднималась Анна, тем сильнее менялась природа вокруг, словно подстраиваясь под её внутренний хаос. Яркое средиземноморское тепло стремительно вытеснялось тяжелыми, свинцовыми тучами, которые наползали с самого горизонта, пожирая синеву неба. Морской бриз в считанные минуты превратился в резкий, ледяной ветер, который с первобытной яростью швырял в лицо соленые брызги и мелкую каменную крошку. Перед ней лежали руины Кастелло ди Роккабруна. В реальности Лигурии это был печальный, полуразрушенный памятник истории. Каменные стены замка были практически сравнены с землей, башни обвалились, а внутренний двор зарос высокой, пожухлой травой. Но для воспаленного взгляда Анны очертания этих руин идеально, до единого сантиметра наложились на ту картинку, которую её подсознание хранило из ночных видений. Она медленно пошла по заросшему двору, шатаясь от порывов ветра. Кеды шуршали по мокрой траве. Но стоило ей сделать несколько шагов вглубь, как шрам на шее взорвался жгучим, пульсирующим ожогом. В ту же секунду изнутри, прямо за глазными яблоками, рванула такая дикая, ослепляющая вспышка боли, что Анна пошатнулась, судорожно прижав ладони к вискам. Это была не просто головная боль — сознание расколол страшный спазм, похожий на мигренозный удар. Зрение по краям мгновенно поплыло, подернувшись зигзагообразными светящимися искрами. Вместе с этой физической мукой, ломая ментальные кости, в её разум насильно хлынули чужие, ослепительно яркие, но пугающе отстраненные картины прошлого. Она смотрела на полуразрушенную каменную кладку, поросшую серым мхом, но сквозь пелену боли и плывущие перед глазами черные круги видела величественные, белоснежные стены Цитадели, залитые ласковым, золотым солнцем тринадцатого века. В ушах, пробивая пульсирующий стук крови, вдруг раздался тихий, хрипловатый, безумно родной смех. Новая судорога пронзила голову, заставив Анну согнуться пополам. В этой болезненной вспышке она увидела, как прямо у этой обвалившейся арки Дамиан ловит за руку девушку. Он перехватывает её пальцы с обжигающим теплом, его благородный чернильный бархат камзола ласкает её ладонь. Но когда Анна в этом ментальном спазме попыталась вглядеться в лицо беглянки, её пронзил леденящий ужас. Лицо девушки было абсолютно размытым, блеклым, лишенным каких-либо черт, словно недорисованный эскиз на изношенном холсте. Это была не Анна. Это была чужая лавандовая леди, чью судьбу её собственный угасающий разум пытался украсть из архивных хроник. Наяву Анна судорожно сжала ладонь в кулак, чувствуя, как от этой ментальной изоляции и невыносимого одиночества слезы закипают в глазах. Шаг за шагом, превозмогоя тошноту и пульсацию в висках, Анна вышла к самому центру двора, где из земли торчали обломки круглого мраморного основания. И снова мозг прошила раскаленная игла мигрени, принеся очередную теплую, но мучительную картину. Она вспомнила этот фонтан живым. Вспомнила, как струи чистой прохладной воды с тихим журчанием взлетали к небу, а воздух был пропитан сладким, пьянящим ароматом распустившихся белых роз. В том видении Дамиан стоял прямо здесь, опершись на мраморный парапет. Его резкие, словно высеченные из мрамора черты лица были мягкими, а пронзительно-голубые глаза цвета арктического льда светились безграничной, обожающей нежностью. Он протягивал сорванную белую розу той самой безликой, размытой фигуре. Анна открыла глаза, тяжело дыша. Перед глазами все еще стояла мутная пелена, а виски ломило так, будто их сжали тисками. Воспоминание растаяло, оставив после себя лишь глухую физическую муку и серый пепел реальности Лигурии. Сейчас здесь рос только чертополох. Внезапно небо над мысом окончательно потемнело, словно наступили глубокие сумерки. Ливень хлынул стеной — резкий, ледяной, неестественно яростный шторм. Вода в секунды пропитала её джинсовку, одежда потяжелела, путаясь вокруг ног. Ветер ревел над обрывом с такой силой, что в его вое Анне вдруг отчетливо, с леденящим ужасом послышались посторонние, галлюцинаторные звуки: яростный, хриплый лай охотничьих собак и грязные ругательства на незнакомом, древнем наречии. Психоз достиг своего пика. Реальность вокруг неё трещала по швам, не выдерживая давления её собственной мании. Ведомая слепым, безумным инстинктом, Анна бросилась к самому краю утеса, туда, где отвесная скала обрывалась прямо в ревущую, антрацитово-черную бездну моря. Волны внизу с грохотом разбивались о каменное подножие, взбивая клубы грязной пены. Она замерла у самой бездны, на грани падения. Ей казалось, что если она сделает этот шаг, то проснется, разорвет эту душную, фальшивую реальность Италии и вернется в объятия своего лорда. — Дамиан! — в полном отчаянии крикнула она в пустоту шторма, перекрикивая рев ветра. И в ту же секунду сквозь пелену ливня, на противоположном, недоступном выступе скалы, её воспаленный мозг нарисовал смутную, темную фигуру. Высокий, циклопический силуэт мужчины. Ветер трепал его мокрые темные волосы, а его руки были отчаянно протянуты к ней сквозь шторм. Черты лица тонули в потоках воды, но сквозь рев бури её сознание отчетливо услышало его пронзительный, полный невыносимой боли зов: «Анна!..» — Анна, нет! Назад! — раздался дикий, срывающийся на хрип человеческий крик. Чьи-то сильные, судорожно цепляющиеся руки мертвой хваткой схватили её сзади за плечи и с огромным, отчаянным усилием рванули назад, оттаскивая от края обрыва. Анна вскрикнула, отбиваясь, ноги её скользнули по мокрой грязи, и они вместе сзади стоящим человеком повалились на жесткую, заросшую траву внутреннего двора. Над ней, тяжело и прерывисто дыша, лежал Лео. Его куртка была насквозь мокрой, круглые очки залиты каплями дождя и съехали набок, а в орехово-зеленых глазах застыл неподдельный, дикий, смертельный испуг. Он дрожал всем телом, сжимая её плечи так сильно, что наверняка останутся синяки. — Ты сумасшедшая?! Ты что творишь?! — прокричал Лео прямо ей в лицо, пытаясь перекрыть грохот шторма. Из-за разбитой о камни ладони у него текла кровь, смешиваясь с дождевой водой. — Я поехал за тобой на следующем автобусе, потому что ты выглядела странно в библиотеке! Я видел, как ты шла к краю! Еще шаг — и ты бы разбилась о камни! Ты бы погибла, Анна! Анна судорожно обернулась, глядя сквозь пелену слез и дождя на обрыв. На противоположной скале никого не было. Только пустой, мокрый камень, серая мертвая трава и ревущее свинцовое море. Галлюцинация исчезла, оставив после себя лишь выжженную пустыню в её груди. Реальность Италии снова сомкнулась вокруг нее, жесткая и холодная. Лео с трудом помог ей подняться, бережно укутывая её в свою сухую с изнанки куртку. Его руки крепко держали её, не позволяя упасть, но Анна смотрела на него сквозь капли дождя и понимала: её сны больше не принадлежат ночи. Они вышли наяву. Границы её осязаемого мира начали истончаться прямо средь бела дня.

ГЛАВА 3. Границы изношенного холста

Италия пахла как раскаленный утюг, которым пытаются разгладить мокрую, грязную шерсть. Анна лежала в постели, зажатая в тиски сорокаградусного жара. Субботний ливень на мысе Роккабруна не прошел даром: промокшие до нитки кеды и ледяной ветер Лигурии свинтили её организм в бараний рог. Мир вокруг вибрировал и пугал своей instability. Ей казалось, что стены спальни медленно, тяжело дышат — сжимаются и расширяются в такт её собственному прерывистому дыханию. Капли конденсата на оконном стекле в тусклом свете уличного фонаря казались ползущими каплями жидкой ртути. Она попыталась дотянуться до стакана с водой на тумбочке, но её рука показалась ей чужой, длинной, словно принадлежащей какому-то другому существу. Простыни сбились под телом в жесткие, липкие от пота жгуты и казались влажным саваном, который намертво прилипал к горящей коже. Шрам на шее горел так, словно под кожу живьем загнали раскаленную иглу. Она металась по подушке, ловя ртом душный воздух. Разум, лишенный химической защиты капель Бруни и подстегнутый лихорадкой, окончательно сорвался с петель. Реальность Лазурного берега начала крошиться, смешиваясь с какими-то чужими, подсознательными пластами. Вспышка боли. Картинка сменилась так резко, словно в лицо с размаху плеснули ледяной океанской водой. Анна больше не чувствовала своего восемнадцатилетнего тела. Она была крошечной, новорожденной, завернутой в грубую, промокшую насквозь ткань. Вокруг выла страшная, первобытная буря — это был не просто ветер Лигурии, это был оглушительный, тектонический вой шторма тринадцатого века, от которого, казалось, раскалывались сами скалы. Ее куда-то спешно, почти в панике несли чужие, спотыкающиеся руки. Младенец внутри нее смутно, на грани инстинктов понимал: её не просто бросают, её отчаянно прячут