Anima. Изношенный холст.

Изольда Январская

Anima. Изношенный холст.

Глава 1. Чужое солнце

Лазурный берег Италии пах цитрусами, солью и чужой, слишком громкой жизнью. Из окна новой квартиры Анны было видно море — ослепительно синее, почти неестественное после приглушённых, серо-зелёных пейзажей её родного английского городка. Но вместо того чтобы радоваться этому открыточному виду, Анна видела в нём лишь напоминание о том, как далеко она оказалась от всего, что любила. Ей было восемнадцать. Возраст, когда её подруги в Англии выбирали платья для выпускного, строили планы на университет и сплетничали на парковках у кофейни, смеясь до слез. Анна тоже могла остаться там. У неё был шанс. Но когда мама в очередной раз закашлялась от промозглого английского ветра, а врач мягко, но настойчиво повторил слово «климат», выбор исчез сам собой. Анна не могла бросить семью. — Анни, принеси, пожалуйста, ингалятор, — раздался из спальни тихий, хриплый голос матери. Анна тут же отставила нераспакованную коробку с книгами и вошла в спальню. Рутина уже стала её второй кожей. Найти лекарство, налить тёплой воды строго определённой температуры, поправить подушки. Элеоноре было всего сорок три года, но изнуряющая болезнь безжалостно украла у неё молодость. До того как астма и постоянные хрипы заперли её в четырёх стенах, она была классической английской розой — с безупречной фарфоровой кожей, мягкими каштановыми волосами и тонкими, аристократичными чертами лица. Сейчас от прежней Норы остался лишь изящный, но исхудавший силуэт. Тонкие запястья казались настолько хрупкими, что Анна боялась сжать их слишком сильно, а под огромными, когда-то лучистыми глазами залегли нездоровые синеватые тени. Мягкие волосы были небрежно собраны на затылке, обнажая тонкую шею. В этой новой квартире Нора Блейк казалась блеклым призраком, туманным воспоминанием об Англии, которое случайно занесло на этот знойный южный берег. На её плечах неизменно лежала старая серая шерстяная шаль — мамин главный якорь из прошлой жизни, с которым она отказывалась расставаться даже в сорокаградусную жару. Приняв из рук дочери ингалятор и сделав глубокий вдох, Элеонора откинулась на подушки. Переезд дался ей тяжело, но местный морской воздух действительно творил чудеса — изматывающие приступы удушья стали реже. — Спасибо, Анни, — тихо, со своей привычной мягкой хрипотцой пропела она, растягивая слова со старинным английским выговором. В её взгляде, устремлённом на дочь, читалось колоссальное, сжигающее чувство вины. Она прекрасно знала, какую цену её семья заплатила за этот «целебный климат». — Мне уже лучше, родная. Иди отдыхай. Нора слабо, виновато улыбнулась бледными губами, и ради этой хрупкой улыбки Анна была готова терпеть любую усталость и любые жертвы. Отец пропадал на работе с раннего утра. Чтобы оплатить этот внезапный переезд, аренду квартиры и бесконечные счета за лечение, он согласился на контракт с местной строительной фирмой. Он уходил, когда солнце ещё не встало, и возвращался, когда Анна уже засыпала. Весь дом — от стирки и готовки до оформления документов на новом, едва понятном итальянском языке — лёг на её плечи. Вечером, перед своим первым днём в местном колледже, Анна сидела на кухне. На столе лежал учебник итальянского и расписание занятий. Буквы расплывались перед глазами от усталости. Ей было страшно. Завтра ей предстояло войти в класс, где все знают друг друга с детства, где говорят на языке, который она едва понимала, и где она навсегда останется «той странной иностранкой». Она чувствовала себя невероятно одинокой. Друзья из Англии писали всё реже — у них была своя, бурлящая жизнь. А у Анны были только стены чужой квартиры, запах лекарств и вечная, давящая усталость. Она выключила свет, легла в кровать и уставилась в потолок, слушая далёкий, мерный шум итальянского прибоя. «Пожалуйста, пусть завтра всё будет хорошо», — мысленно попросила она темноту, чувствуя, как проваливается в тяжёлый, глубокий сон. Анна ещё не знала, что в эту ночь, среди хаоса чужой реальности, её подсознание распахнёт дверь в мир, из которого ей больше никогда не захочется возвращаться. Жизнь Анны разделилась на «до» и «после» не тогда, когда она села в самолёт до Италии, а тогда, когда она впервые увидела его. В эту ночь ей не снились ни коробки с вещами, ни коридоры колледжа. В эту ночь Анна оказалась не внутри привычного сновидения, а в каком-то зыбком, пугающем пространстве между двумя мирами. Она словно застыла в воздухе — невидимая, бесплотная, вынужденная со стороны наблюдать за тем, что разворачивалось перед её глазами. Анна стояла на самом краю отвесной скалы. Свинцовое, древнее море ревело с первобытной яростью, волны с грохотом разбивались о каменное подножие, взбивая клубы антрацитово-черной пены. Начиналась страшная буря. Вдруг из лесной чащи на открытое пространство утеса выбежала стройная девушка. На ней было тяжелое, роскошное платье изумрудного цвета с золотым шитьем — наряд настоящей леди. Она бежала к самому краю обрыва, отчаянно путаясь в мокрых полах бархата. Подбежав к бездне, беглянка на секунду помедлила, оглянувшись назад на стену деревьев и прошептав одними губами: - Дамиан. В её глазах застыл такой дикий, загнанный ужас, что Анна, наблюдавшая за этим со стороны, почувствовала, как внутри всё сжалось. Секунда — и изумрудная леди рванула вниз, прямо в ревущую пустоту. Анна вскрикнула от шока и судорожно прижала ладонь ко рту. В то же мгновение на скалу с топотом вылетели преследователи. Это были люди в грязных, промокших одеждах, вооруженные и безжалостные. Рядом с ними хрипели и рвались с поводков огромные псы. Ополченцы кружили по скале, яростно заглядывая в обрыв, они кричали и грязно ругались, проклиная всё на свете — приказ был четким: её нужно было взять живой. Время для Анны потекло странно, рывками. Бунтовщики обыскивали берег, но в конце концов ни с чем скрылись в темноте. Прошло несколько долгих, невыносимых часов. Дождь уже хлестал вовсю, превращая землю в грязь, когда на утес на взмыленном коне прискакал молодой человек. Он был очень красив, высок и крепок. Ветер трепал его мокрые темные волосы, а в пронзительных голубых глазах застыло такое отчаяние, какого Анна никогда не видела у живых людей. Это был Дамиан. Он резко спешился, бросив поводья, бросился к обрыву и, заглянув вниз, бессильно упал на колени прямо в грязь. Его плечи содрогались под безжалостными каплями ливня. Она разминулась со своим женихом на считанные минуты. Смотря на его ломающуюся от горя фигуру, Анна вдруг услышала музыку. Та самая чужеродная мелодия, которая всегда прерывала её сны, возникла из ниоткуда. Она становилась все громче, настойчивее и оглушительнее, заполняя собой рев шторма и шум дождя, готовясь снова утянуть Анну в мир современной Италии. Здание колледжа имени Данте Алигьери встретило Анну пронзительным, дребезжащим звоном колокола и гулом сотен голосов, сливающихся в сплошную, непонятную стену звука. Солнце безжалостно заливало внутренний дворик, отражаясь от белого мрамора так ослепительно ярко, что у неё с непривычки слезились глаза. После пасмурного, тихого Рединга, где утренний туман мягко укутывал старые кирпичные улочки и сглаживал углы, эта средиземноморская экспрессия казалась агрессивной, почти осязаемой. Анна стояла у массивных деревянных ворот, судорожно сжимая в руках лямку старого рюкзака. Мимо проносились компании студентов, которые бурно жестикулировали, обнимались после каникул, смеялись и перекрикивали друг друга. Она не понимала и трети из того, что они говорили. Отдельные знакомые слова — ciao, esame, università, которые она часами зазубривала по ночам по старым самоучителям, — мгновенно тонули в пулеметных очередях чужой беглой речи. Чужой смех казался ей направленным против неё, а каждый случайный взгляд — оценивающим. Когда она вошла в лекционную аудиторию истории искусств, разговоры на мгновение стихли. Десятки глаз уставились на неё с вежливым, но холодным любопытством. — Ah, la ragazza inglese, — негромко произнес профессор Бьянки, грузный мужчина с пышными усами и тяжелыми роговыми очками. Он сделал небрежный жест рукой, указывая ей на свободное место на самом заднем ряду. Анна поспешно двинулась по проходу, чувствуя, как горят щеки. Справа от неё две девушки в одинаковых легких льняных рубашках переглянулись и что-то зашептали, бросив выразительный взгляд на её слишком закрытую, теплую для местного климата джинсовку. Анна опустилась на стул и уткнулась взглядом в чистую тетрадь. Ей казалось, что на лбу у неё огромными буквами написано одно-единственное слово: «Чужая». Лекция превратилась в изощренную пытку. Профессор говорил быстро, эмоционально, расхаживая мимо доски. Анна пыталась записывать, но итальянские фразы расплывались. Стоило ей перевести в уме одно предложение, как профессор уходил уже далеко вперед, упоминая фрески, эпохи и фамилии мастеров, которые Анна просто не успевала фиксировать. К концу пары в ее тетради красовалось лишь несколько сиротливых дат и куча знаков вопроса. На перемене никто не подошел к ней, чтобы познакомиться. Не из злости или высокомерия — просто у местных уже были свои компании, сложившиеся годами, свои шутки и общие воспоминания о школьных временах. Анна стояла у окна в коридоре, глядя на залитый солнцем внутренний двор, и чувствовала себя прозрачным стеклянным призраком. Друзья из Англии не писали уже три дня. Группа в мессенджере, где раньше каждую минуту всплывали мемы и планы на выходные, затихла. Реальность Анны сжалась до размеров этого холодного мраморного подоконника. Спрятаться от позора и накатывающих слез хотелось в самом тихом месте колледжа — старой библиотеке. Это было прохладное, застоявшееся помещение, пахнущее столетней кожей, сухими чернилами и вековой пылью. Огромные дубовые стеллажи уходили под самый потолок, превращая зал в лабиринт. Анна судорожно блуждала между рядами секции «История Лигурии», пытаясь найти хоть какой-то иллюстрированный альбом, где не нужно было переводить тонны текста. На одном из резких поворотов, уткнувшись взглядом в пол, она буквально влетела в кого-то, кто стоял на деревянной стремянке. Раздался глухой стук, и тяжелая стопка фолиантов лавиной обрушилась на пол. Анна отшатнулась, едва не потеряв равновесие, но чья-то сильная рука перехватила её за локоть, удерживая на ногах. — Оу, осторожнее! Похоже, на эту секцию совершено внезапное английское нападение, — раздался мягкий, ироничный голос. Анна подняла глаза и увидела парня, который легко спрыгнул со стремянки. На вид ему было около двадцати двух лет. Он был высоким, худощавым, с той естественной, слегка небрежной грацией, которая выдавала в нем человека, проводящего ночи за чтением. Из-за круглых очков в тонкой металлической оправе на Анну смотрели удивительно живые, внимательные орехово-зеленые глаза. Его светлые, слегка вьющиеся волосы были растрепаны, а на левой щеке виднелся бледный след от чернил. На нем был свободный вязаный свитер цвета сухой травы с растянутыми манжетами и простые джинсы. На груди болтался пластиковый бейдж: «Леонардо. Аспирант кафедры медиевистики». — Простите, — быстро заговорила Анна, путаясь в итальянских окончаниях и отчаянно пытаясь собрать рассыпавшиеся книги. — Я не хотела… Я просто… — Эй, всё в порядке, расслабься, — Лео присел на корточки рядом с ней, ловко подхватывая тяжелые тома. — Я Лео. И, судя по твоему лицу, ты ищешь не легкое чтиво на выходные, а способ сбежать с лекции профессора Бьянки? Он сегодня особенно грозен, да? Анна замерла, удерживая в руках потрепанный переплет. В отличие от остальных студентов, Лео смотрел на неё саму, и в его взгляде не было холода. А главное — он говорил на безупречном английском. Это было так непривычно и облегчающе, что у Анны перехватило дыхание. — Вы… вы говорите по-английски? — тихо спросила она. — У меня была долгая стажировка в Оксфорде, — улыбнулся Лео. — К тому же, в этой библиотеке я дежурю три дня в неделю. Так что, если тебе нужно убежище от лигурийской готики Бьянки или просто место, где никто не будет кричать слишком громко, ты его нашла. Заходи, если станет совсем тяжело. В тот день Анна быстро поблагодарила его и поспешила уйти, испугавшись собственной уязвимости. Но барьер был сломан. В последующие дни библиотека стала ее ежедневным ритуалом, а дружба с Лео завязывалась постепенно, незаметно, возвращая ей почву под ногами. Сначала это были просто короткие кивки при встрече. Затем Лео стал тайно оставлять на ее любимом столе у окна чашку горячего чая с лимоном — зная из коротких диалогов, как сильно она скучает по дому. Еще через неделю он подсел к ней, заметив, как она мучается над переводом сложной статьи. Лео просто и с юмором объяснял ей тонкости итальянских идиом, и с ним Анна впервые за все время в Италии начала искренне смеяться. Он стал ее единственной ниточкой к нормальности. Однако дома реальность оставалась суровой и давящей. Когда последний семинар закончился, у неё физически болела голова от постоянного напряжения. Стены новой квартиры встретили её привычной тишиной, разбавляемой лишь тихим тиканьем часов и слабым кашлем из спальни. Спрятав глубоко внутрь усталость, Анна проведала маму, поправила ей теплое одеяло, принесла свежий отвар и аккуратно разложила вечерние таблетки. Отец вернулся, когда стрелки часов перевалили за восемь. За дверью послышался тяжелый, шаркающий шаг, за которым последовал глухой стук сброшенных рабочих ботинок. Когда Томас вошел в коридор, Анна невольно сжалась от того, насколько изможденным он выглядел. В свои сорок шесть лет Томас Блейк всегда был крупным, сильным мужчина с широкими плечами и мощным торсом. Еще в Англии он работал архитектором-реставратором, но здесь, без языка, его согласились взять лишь простым рабочим на строящийся бетонный объект. Сейчас его спина была согнута под тяжестью невидимой плиты. Короткие волосы покрывала густая, грязноватая проседь, особенно заметная на висках, где осталась темная вмятина от защитной каски. Обветренное, загорелое под палящим южным солнцем лицо казалось высеченным из камня: на лбу прорезались глубокие морщины, а вокруг глаз залегли темные свинцовые тени. Больше всего Анну пугали его руки — огромные, узловатые рабочие ладони, покрытые въевшейся строительной пылью и свежими ссадинами. Цемент буквально въелся под ногти, и никакое мыло не могло его вымыть. От отца разило потом, дешевым табаком, к которому он пристрастился от стресса на строительных лесах, и сырой известкой. — Привет, ласточка, — глухо произнес он. Его низкий голос звучал надтреснуто. Он даже не попытался улыбнуться — на это у него просто не осталось мимических сил. Томас подошел к раковине и принялся яростно, до красноты тереть ладони жесткой щеткой, но они оставались серыми. Из спальни, опираясь на стену, медленно вышла Элеонора — всё такая же бледная, худая, с неизменной серой шалью на хрупких плечах. — Том, дорогой, ты совсем себя не жалеешь, — тихо, со своей привычной мягкой хрипотцой пропела мать, присаживаясь за стол. Ее тонкие пальцы мелко дрожали. — Анни, налей отцу супа, пожалуйста. Анна молча засуетилась у плиты. За столом воцарилась давящая, гулкая тишина, прерываемая лишь стуком ложек. Томас ел быстро, механически, уставившись в одну точку на скатерти. — Как на объекте, Том? — мягко спросила Нора, пытаясь расшевелить мужа. — Прораб всё так же… придирается? Томас замер, не донеся ложку до рта. В его усталых глазах на мгновение вспыхнул глухой, беспомощный гнев, но он тут же погасил его, тяжело вздохнув. — Все нормально, Нора. С языком тяжело. Они кричат, жестикулируют, злятся, что я не понимаю команды с полуслова, а я стою как столб. Настоящий идиот. Прораб сегодня орал так, что жилы на шее вздулись. Думает, если я иностранец, то и соображать не умею. Тяжело им объяснить, что я чертил такие здания, которые их фирма за век не построит. Но платят вовремя. На лекарства на следующий месяц хватит, — он перевел взгляд на Анну, и его огромная, теплая ладонь накрыла ее пальцы на столе. — Главное, чтобы ты училась, Анни. Колледж — это твой билет отсюда. Мы справимся. Нам просто нужно, чтобы ты была в порядке. Чтобы все это было не зря. Анне стало физически трудно дышать. Эти слова, сказанные с такой безграничной любовью и тяжестью, давили на нее сильнее бетонных плит. Она посмотрела на бледную, прозрачную мать, на ломающегося от непосильной работы отца и чувствовала себя предательницей. Ей хотелось кричать, что колледж — это ад, что она не понимает ни слова, но вместо этого она лишь выдавила бледную улыбку и кивнула. — Да, пап. Все хорошо. Я справлюсь. Семинары очень интересные. Мать слабо улыбнулась и виновато закашлялась в платок, пытаясь скрыть приступ. Томас тут же дернулся всем телом, в его фигуре проскользнуло то самое отчаянное, ломающееся от бессилия движение, которое Анна каждую ночь видела у прекрасного лорда на скале в своих снах. «Они так похожи», — промелькнуло в ее воспаленном сознании пугающая мысль, от которой по спине пробежал холодок. Когда ужин закончился и родители ушли к себе, Анна осталась одна у раковины. Стены квартиры давили на нее. Ложь жгла изнутри. Чтобы немного набрать сил и глотнуть воздуха, она отправилась на побережье одна. Лазурный берег к вечеру притих. Анна шла вдоль кромки воды, позволяя прохладным волнам омывать пальцы ног. Морской бриз приятно холодил лицо, смывая остатки дневной тревоги. Она смотрела на закатное солнце, окрасившее воду в багровые тона, и пыталась найти в этом покой, понимая, что единственной светлой точкой в ее новой реальности стал Лео с его чаем и доброй поддержкой в пыльной тишине библиотеки. Нагулявшись по пустынному пляжу, Анна почувствовала, как наваливается свинцовая усталость. Она вернулась домой тихо, быстро переоделась в легкую пижаму, забралась под простыню и сразу же вырубилась. Реальность растаяла мгновенно, уступая место темноте, которая уже готовилась превратиться в штормовой утес. Состояние Анны ухудшалось с каждым днем, пока наконец её измученный организм полностью не сдался. Последнюю неделю она существовала словно за пеленой плотного, серого тумана. На лекциях профессора Бьянки итальянские фразы окончательно потеряли всякий смысл, сливаясь в сплошной, низкий гул, от которого ломило виски. В четверг на семинаре по медиевистике Анна сидела у самого окна, лениво подперев подбородок дрожащей ладонью. Ее тетрадь оставалась пустой — ручка просто выпадала из онемевших пальцев. Лео, сидевший через два ряда наискосок, не сводил с неё беспокойного, тяжелого взгляда орехово-зеленых глаз. Он видел, как пергаментно побледнела её кожа, какими глубокими, почти свинцовыми тенями залегли круги под глазами и как судорожно она вздрагивала от каждого резкого звука. Едва прозвенел колокол на перемену, Лео стремительно подошел к ее парте, проигнорировав толпу шумно собиравшихся студентов. — Анна, — тихо позвал он, присаживаясь на край соседнего стула. Его голос, обычно ироничный и легкий, сейчас вибрировал от неприкрытой тревоги. — Посмотри на меня. Анна с трудом повернула голову, словно шея налилась чугуном. Его круглые очки в тонкой оправе немного съехали набок, отражая блеклый свет ламп. — Ты ледяная, — произнес Лео, коснувшись кончиками пальцев ее ладони. Он отпрянул, нахмурившись. — Господи, Анна, ты вообще спишь? Ты выглядишь так, будто… будто таешь изнутри. Пожалуйста, давай я прямо сейчас отвезу тебя домой. К черту Бьянки, к черту этот семинар. — Все… все в порядке, Лео, — блеклым голосом соврала Анна, пытаясь улыбнуться, но губы ее едва слушались. — Просто легкое недосыпание. Из-за климата. Она попыталась встать, чтобы доказать свою правоту, но стоило ей оторваться от стула, как мир вокруг совершил безумный, болезненный кувырок. Пол резко ушел вбок, потолок накренился, а ослепительный итальянский свет в окнах взорвался тысячами цветных искр. Анна покачнулась, теряя опору. Ей показалось, что она летит в глухую, ревущую пустоту. — Анна! — донесся до нее испуганный, далекий крик Лео. Сильные руки парня перехватили ее поперек талии за долю секунды до того, как она рухнула бы лицом на жесткие мраморные плиты. В аудитории поднялся смутный шум, чьи-то вскрики, но Анна уже ничего не видела, погружаясь в липкую, серую полутьму. Сознание возвращалось короткими, рваными толчками. Первое, что ощутила Анна — резкий, удушливый запах шалфея и сильных мятных капель. Она лежала на мягкой кожаной кушетке в стерильно-белом медицинском кабинете колледжа. Голова тупо, пульсирующе болела. Рядом, бледный и взъерошенный, стоял Лео, судорожно сжимая в руках ее рюкзак. Чуть ближе, у самого изголовья, возвышалась монументальная фигура штатного доктора колледжа — Стефано Бруни. Это был подтянутый, безупречно одетый мужчина лет шестидесяти с аккуратно подстриженными серебряными волосами и интеллигентной бородкой. Он излучал абсолютное, почти гипнотическое спокойствие профессионала. Доктор мягко улыбался, но его глубокие стальные глаза оставались абсолютно холодными, изучающими. Они не осматривали Анну — они ее препарировали. Больше всего Анну пугали его руки. Неестественно белые, с длинными пальцами пианиста, они двигались с пугающей, выверенной точностью часового механизма. Когда Бруни коснулся ее запястья, чтобы измерить пульс, его пальцы показались Анне ледяными, несмотря на тридцатиградусную южную жару за окном. На его шелковом темно-сером галстуке тускло поблескивала булавка в форме узкого, хищного серебряного пера. Анна смотрела на этот холодный металл, и в ее истощенном сознании смутно, болезненным ожогом всплывал образ острого лезвия, прижатого к ее горлу в ночных кошмарах. — Ну вот, наша прекрасная синьорина возвращается к нам, — негромко, убаюкивающим бархатным баритоном произнес доктор Бруни, убирая тонометр в кожаный саквояж. Замок саквояжа щелкнул с сухим, металлическим звуком. — Критическое истощение нервной системы, синьор Леонардо. Давление упало до пугающего минимума. Организм синьорины Анны буквально отключился от переутомления. — Это из-за учебы? — быстро спросил Лео, переводя взгляд с врача на Анну. — Не только, — Бруни повернулся к Анне, сочувственно и мягко наклонив голову, но его стальные глаза оставались мертвыми. — Тяжелый переезд из Англии, резкая смена климата, сложный языковой барьер и, насколько я знаю от администрации, непростая ситуация в семье… Вашему мозгу просто не хватает ресурсов. Он защищается, пытаясь сбежать от дневного стресса в этот неестественно глубокий, изматывающий сон. Я выписываю вам строгий постельный режим. Никаких лекций в ближайшие две недели. Полный покой. Доктор Бруни подошел к медицинскому шкафу, стекло которого тускло блеснуло. Достав оттуда небольшой флакон из темного стекла с прозрачной жидкостью, он аккуратно поставил его на тумбочку возле Анны. — Вот, — Бруни посмотрел прямо в ее глаза, и Анне показалось, что его голос проникает глубоко под корку ее мозга, усыпляя остатки воли. — Это сильное седативное средство на травах. Принимайте по пятнадцать капель строго перед сном. Оно заблокирует излишнюю активность уставшего разума, уберет кошмары и подарит вам беспрепятственный, глубокий отдых. Реальность требует сил, дитя мое. Доверьтесь мне. Лео вызвался проводить её до самого дома. Они шли медленно, петляя по узким, тенистым улочкам, которые спускались к морю. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая белые стены домов в мягкие розоватые тона. Лео практически всю дорогу поддерживал Анну за локоть, бережно подстраиваясь под ее шаткий, неровный шаг. — Анна, — нарушил он затянувшееся молчание, когда они вышли на финишную прямую к ее дому. Его голос звучал глухо и напряженно. — Послушай меня. Не пей эти капли. Анна удивленно подняла на него глаза. Лео остановился, разворачивая ее к себе за плечи. Его лицо за стеклами очков было абсолютно серьезным. — Я знаю этого Бруни, — тихо, оглядываясь по сторонам, произнес он. — Он общается с профессорами, ведет какие-то закрытые исследования в городской больнице Сан-Лючия. От него мороз по коже, Анна. Когда он смотрел на тебя там, в кабинете… у меня было стойкое ощущение, что он видит в тебе не пациента, а какую-то сложную формулу, которую ему нужно решить. Или запереть. Его успокоительные… они слишком сильные. Пожалуйста, пообещай мне, что ты просто отдохнешь сама. Без его химии. — Лео, он просто врач… — слабо попыталась возразить Анна, чувствуя, как свинцовая прохлада от пережитого обморока все еще держит ее тело. — Врачи так не смотрят, — отрезал Лео. Он мягко сжал ее ладони. На его губах появилась теплая, горьковатая улыбка. — Давай сделаем так. Ты сейчас придешь домой, ляжешь в постель. А в субботу я заеду за тобой. Мы пропустим все лекции, сбежим на дальний дикий пляж за мысом, купим самого дешевого мороженого и просто посидим у воды. Как нормальные люди. Без этой дурацкой готики Бьянки и без больничных запахов. Хорошо? Анна посмотрела в его искренние, полные глубокого дружеского беспокойства ореховые глаза и почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Лео был единственным живым, осязаемым спасательным кругом в этой чужой стране. — Хорошо, Лео. Спасибо тебе, — тихо прошептала она. Она пообещала подумать, но в глубине души, за плотными слоями нарастающей усталости, внутри нее уже крепло совершенно иное, лихорадочное и опасное решение. Домашняя реальность встретила Анны настоящим эмоциональным взрывом. Когда отец вернулся с объекта на час раньше, узнав от доктора Бруни по телефону о происшествии в колледже, он выглядел так, будто сам только что пережил страшную катастрофу. Томас Блейк ворвался в квартиру бледный, с растрепанными волосами, покрытыми серой цементной пылью. Увидев дочь, бледной тенью лежащую на диване в гостиной, этот огромный, сильный сорокашестилетний мужчина с широкими квадратными плечами вдруг как-то странно, ломано осел на колени прямо перед ней. Его узловатые рабочие ладони, покрытые свежими ссадинами от бетона, мелко, неуправляемо дрожали, когда он схватил ее холодные пальцы. — Анни… ласточка моя… Господи, что же это… — из его груди вырвался глухой, надрывный всхлип. Анна со смертельным ужасом увидела, как по его обветренным, загорелым под итальянским солнцем щекам покатились крупные, тяжелые слезы. Мужчина плакал навзрыд, уткнувшись лбом в ее колени. — Это я виноват. Это всё я. Заставил тебя тащить этот проклятый воз. Колледж, быт, документы на чужом языке, счета… Я думал, ты справляешься, а я… я просто ломал тебя каждый день. — Пап, ну что ты, перестань, все хорошо… — Анна сама разрыдалась, гладя его жесткие, испачканные известкой седые волосы. — Нет, не хорошо! — Томас поднял на нее лицо, искаженное острой, невыносимой мукой. — Твоя мама больна, но ты не должна расплачиваться за это своей молодостью. Доктор Бруни сказал, что твой мозг отключается от переутомления! С этого дня — никакого колледжа. Слышишь меня? Лежи. Просто лежи и отдыхай. Я возьму третью смену на ночном объекте. Прораб найдет мне часы. Я буду мыть эти бетономешалки зубами, если понадобится, но ты пальцем больше не ударишь о домашние дела. Я сам всё приготовлю Норе, сам уберу. Пожалуйста, Анна… просто вернись к нам. Будь в порядке. Мы не переживем, если с тобой что-то случится.тИз спани, опираясь на косяк двери, бледным призраком вышла Элеонора, укутанная в свою неизменную серую английскую шаль. Ее фарфоровое лицо было мокрым от тихих слез. Она не кашляла, она просто смотрела на дочь с безграничным, сжигающим чувством вины. Эти слова, эта колоссальная, жертвенная любовь фантомов-родителей давили на Анну сильнее любых бетонных плит. Ей было физически больно дышать от стыда. Ей хотелось кричать им, что она предательница, что она ненавидит этот мир, но вместо этого она лишь послушно кивала, глотая слезы. Позже, когда квартира погрузилась в ночную тишину, прерываемую лишь тяжелым дыханием спящего на коврике в гостиной отца, Анна закрылась в своей комнате. Она подошла к тумбочке. Взгляд упал на флакон Бруни. Слова Лео («Не пей капли, он странный») на мгновение всплыли в памяти, но лихорадочное, нарастающее с нарастающим нетерпением желание сбежать из этой изматывающей реальности было сильнее. Болезнь подарила ей легальный плен. Она взяла телефон, вошла в настройки и одним уверенным движением отключила утренний будильник. Больше никто не посмеет выдернуть ее. Она выпила капли, не считая — прямо из горлышка. Жидкая прохлада с привкусом горькой полыни почти мгновенно разлилась по венам. Анна легла в кровать, укрылась одеялом до самого подбородка и закрыла глаза. Ее разум мгновенно и глубоко провалился в темноту, стремительно улетая прочь от Лазурного берега. В эту ночь правила игры изменились окончательно. Замкнутый круг кошмара с ревущим штормом впервые разорвался, пропуская ее сознание вглубь Истинной Реальности. Анна открыла глаза и замерла от ослепительного, почти священного великолепия, хлынувшего в её чувства. Контраст с блеклой, душной квартирой в Италии был абсолютным. Над ней раскинулось ослепительно синее, глубокое полуденное небо тринадцатого века — небо, которое дышало, по которому лениво плыли тяжелые, осязаемые кучевые облака. Воздух был настолько плотным и чистым, что его, казалось, можно было пить. Пахло распустившимися белыми розами, влажной землей и сладким, пьянящим ароматом цветущего миндаля. Она стояла посреди великолепного, векового сада Лигурийского побережья. Повсюду аккуратными рядами тянулись изумрудные живые изгороди, а сквозь кроны исполинских дубов пробивались мягкие, золотистые лучи солнца. Рядом мирно журчал круглый мраморный фонтан, выбрасывая тонкие струи прохладной воды. Анна посмотрела вниз и почувствовала, как внутри всё сжалось от странного, двойственного ощущения. Она видела свои руки — но это были не её привычные пальцы. На неё смотрели тонкие, аристократичные ладони с длинными ногтями, украшенные тяжелыми серебряными перстнями с незнакомыми рунами. Рукава платья были выполнены из нежно-лавандового шелка, а у корсажа пальцы натыкались на жесткое, искусно сплетенное серебряное кружево. Юбка мягкими волнами ниспадала до самой травы. Она была заперта внутри той самой лавандовой леди. Полностью. Осязая вес ткани, прохладу ветра на коже и даже легкое, частое биение чужого сердца. Ей было пугающе хорошо здесь. — Моя леди? — раздался со стороны тенистой аллеи глубокий, бархатный голос, от которого по спине Анны пробежала волна обжигающего тепла. Из-за живой изгороди вышел Дамиан. Он шел уверенной, легкой походкой воина, и его приталенный камзол цвета полуночного бархата благородно отливал чернильным блеском на солнце. Воротник-стойка с искусной серебряной вышивкой в виде крыльев сокола обрамлял его резкие, словно высеченные из мрамора черты лица. Но главным были его глаза. Яркие, пронзительно-голубые, цвета арктического льда. Сейчас в них не было боли — только мягкое, обожающее восхищение. Дамиан остановился в двух шагов и, улыбнувшись своей чарующей, легкой улыбкой, грациозно склонил голову в галантном поклоне, приветствуя её по всем правилам придворного этикета. Тело лавандовой леди само по себе, подчиняясь заученному сценарию сновидения, начало приседать в изящном реверансе. Юбка мягко коснулась травы. Дамиан сделал шаг вперед, сокращая расстояние, и протянул к ней руку ладонью вверх. Анна почувствовала реальное, обжигающее тепло его пальцев, когда он бережно взял ее за ладонь. Это прикосновение было в тысячу раз более живым, настоящим и осязаемым, чем все объятия отца или доктора Бруни в Италии. — Этот сад блекнет по сравнению с вашей чистотой, Анима, — тихо, с безграничной нежностью произнес он, поднося её руку к своим губам. Но в этот самый миг идеальная картина сна дала глубокую, пугающую трещину. Защитный барьер лекарства Бруни, отключивший будильники наяву, сработал слишком сильно, вызвав глитч системы. Дамиан резко замер. Его чарующая, легкая улыбка мгновенно исчезла с мраморного лица. Он проигнорировал ладонь лавандовой леди и медленно, с каким-то пугающим, осознанным напряжением повернул голову в сторону. Его пронзительные голубые глаза сфокусировались не на пространстве сада и не на своей собеседнице. Он пристально, в упор посмотрел прямо в глаза Анны-призрака, скрытой внутри этого тела. По спине Анны пробежал ледяной пот. Этот взгляд не был случайным — Дамиан смотрел на неё так, словно видел её насквозь сквозь время и плотные слои чужих сновидений. В его глазах отразилось мрачное, предупреждающее знание и дикая, разрывающая сердце боль. Сад вокруг начал стремительно, кошмарно меняться. Идеальные белые розы на глазах чернели, обугливались и осыпались серым пеплом. Журчание фонтана превратилось в далекий, нарастающий гул свинцового моря, а золотой солнечный свет стал блекнуть, пропуская грозовые тучи. Пространство сада с грохотом сложилось внутрь себя, превращаясь в тот самый роковой, каменистый обрыв утеса Роккабруна. Вокруг Анны с новой силой взревело свинцовое море, швыряя антрацитовую пену на камни. Ледяной ливень мгновенно хлынул стеной. Дамиан упал на колени прямо в грязь, подставив лицо безжалостным каплям дождя. Но в этот раз петля времени не заставила его просто молчать. Он медленно поднялся на ноги, его темные мокрые волосы облепили лоб, а пронзительно-голубые глаза сфокусировались на пустом пространстве у края скалы, где стояла Анна. — Анна! — его сорванный, оглушительный крик эхом раскатился над бездной, перекрывая рев шторма. И в то же мгновение мир вокруг начал стремительно искажаться, разлетаясь глубокими зигзагообразными трещинами. В голове Анны мгновенно нарастала чудовищная, пульсирующая боль. Мощное успокоительное, которое ввел ей доктор Бруни, должно было намертво заглушить работу уставшего разума, погрузив его в блаженное химическое небытие. Но её воспаленное подсознание, подстегнутое этим отчаянным ночным криком, взбунтовалось, силой проламывая барьеры медикаментозного сна. Психика не выдержала такой перегрузки. Анна резко открыла глаза наяву и судорожно вздохнула, хватая ртом воздух... Рядом с кушеткой стоял напуганный отец и доктор Бруни, который только что торопливо извлек иглу шприца из ее вены.