Его целительница

Иво Камел

Его целительница

Глава 1

Утренний рынок медленно наполняется голосами, запахами продуктов и покупателями. В этом шумном, пёстром дыхании города есть нечто ощутимо живое, словно вместе с людьми просыпается огромный великан и раскрывает свои огромные руки для объятий. Он накормит, напоит, будет шептать на ухо свежие сплетни, а еще принесет немалую выручку торговцам.

Пустые, неприглядные прилавки наполняются продуктами и окрашиваются в яркие цвета апельсинов, яблок, ягод. Мясные горят алой парной вырезкой, рыбные блестят чешуей. А от прилавков с выпечкой исходят самые приятные ароматы, побуждающие аппетит.

Вдалеке есть пара лавок с травами, а в самом конце начинаются ряды с текстилем и утварью.

Время около девяти. Народу становится все больше и каждый занят поиском свежайших продуктов по выгодной цене. Люблю это время.

Я иду между рядами неторопливо, чувствуя под ногами плотно утоптанную землю. Почти каменная, она помнит ноги сотен людей.

Осматриваюсь и стараюсь не задевать бедрами и плечами чужие корзины. Становится тесно от набежавших пораньше тетушек. Они любят сплетни, и я не один раз ловлю на себе взгляды. Почти все мимолетные, скользящие, но бывает, некоторые задерживаются на мне дольше обычного.

Не просто так. Я знаю причину.

Мое тело всегда замечают раньше, чем довольно симпатичное лицо. Бедра слишком широкие, талия мягкая, как пышная булочка, стиснутая в корсет, а грудь невообразимо большая. Хоть я и пытаюсь носить простые платья с тяжелыми тканями, скрыть лишний вес не удается. А его немало. Во мне не меньше ста двадцати килограмм при росте около ста семидесяти. Для многих это повод посплетничать.

«Вот Василиска бока отъела! Такую в жены никто не возьмет!»

Частенько это слышу от теток. Особенно от тех, кто родной по крови. Как будто им больше других есть дело до моей судьбы. Но не будь меня, жизнь у этих дам была бы намного скучнее.

Я научилась жить с миром в душе, не пеняя на судьбу. Мой вес меня не беспокоит. Скорее беспокоит то, что с ним я не могу быть незаметной.

Сегодня все взгляды тоже проносятся мимо. Я пришла на рынок за яблоками и травами. Последнее требует внимательности, чтобы под видом тертого чертополоха мне не продали траву-пустышку. Знаю, где точно не обманут. У прилавка старушки Веры. Она обещала раздобыть зверобой, чертополох и валериану. А еще свежей лаванды для лечебного отвара.

Я почти дохожу до нее, когда над рынком раздается громкий мужской смех. Слишком грубый и нарочито показательный, чтобы его не заметить. Он хочет, чтобы я заметила. Я торможу у прилавка с мандаринами, чтобы затаиться и невольно поворачиваю голову.

У дальнего края площади стоит телега, нагруженная свежими брёвнами. Рядом с ней собрались несколько мужчин. Судя по внешнему виду, они дровосеки. Широкие плечи, мускулы, высокий рост и крепкие руки. Одежда простая: рубахи, кожаные туники и тяжелые сапоги. На поясах есть ножны для рабочих инструментов. Все трое достаточно молоды.

Один из них стоит на телеге, опираясь ногой на бревно. Другой держит кружку пива. А третий сразу привлекает мое внимание. Он стоит чуть в стороне от друзей. Широкоплечий, выше остальных, кожа смуглая от палящего летнего солнца и на голове копна взъерошенных черных волос. Осанка ровная, грудь нараспашку, и глаза как у черта! Он настоящий работяга и проклятый сердцеед. Я таких видела немало. Ухлестывали за подругами, но надо мной только посмеивались.

Я давно повзрослела и подруги вышли замуж. Смешков больше не было. До этого момента…

- Посмотрите-ка внимательно, какая толстая девица тащит свой пухлый зад через рыночные ряды!

Слова звучат громко и лениво. Как будто ему было настолько скучно, что он зацепился за меня, как за майского жука.

Второй мужчина прищуривается, оглядывая меня с головы до ног.

- Да она одна весит как половина нашей телеги с дубовыми брёвнами!

Смех прокатывается как раскат грома. Грубый, раскатистый, распаляющий мужской задор.

Тот самый высокий мужчина медленно поднимает голову и смотрит прямо на меня. Его улыбка переходит в странный оскал, угол рта чуть приподнимается. Он видит, что я смотрю через плечо. Понимает, что страшно обижает совершенно незнакомую девушку.

- Если такая пройдет по лесу, кабаны примут ее за свиноматку!

Мужчины вокруг него хохочут громче прежнего. Один из них хлопает ладонью по борту телеги.

- Мирослав, ты сегодня в ударе! А ведь еще не выпил!

Красавчик пожимает плечами с ленивой усмешкой.

- Мне и повода не надо. Ты посмотри на ее зад. Я говорю, что вижу.

Другой мужчина снова смотрит на меня.

- С такой фигурой ей бы телеги с зерном тянуть.

Мирослав чуть наклоняет голову и добавляет спокойно:

- Пришлось бы привязать перед ней батон хлеба на веревочке. Понеслась бы с телегой, не угонишься.

Смех снова разрастается. Чужая неловкой для них отличный повод сбросить напряжение.

Я делаю вид, что говорят не обо мне. Иду дальше, чтобы постепенно скрыться из виду. Но от ужаса и боли на лбу проступает пот. Проглотить такое непросто. Давлюсь от ненависти к ситуации. Надо было обойти или ускориться. Нельзя было так лениво тащиться по рядам, давая повод пошуметь…

А на обиды я не отвечаю. Могла бы, но это только подзадорит наглецов. Могут и толкнуть. В грязь или окатить пивом. Мне это ни к чему. Я иду за травами, чтобы приготовить снадобья и помогать людям. Лекарство то, что стало моим смыслом жизни и никакой грубый хам не собьет меня с благого пути в сторону ненависти!

Смех вокруг телеги не стихает сразу. Они провожают меня хохотом, а потом двое вдруг встают и идут следом, продолжая свои насмешки.

- Мирослав, гляди, как она медленно шагает. Похоже решила тебя охмурить!

Тот самый высокий грубый мужчина остается у телеги. Я оборачиваюсь на шум, испуганная тем, что меня могут толкнуть. Мы встречаемся взглядом. Он лениво смотрит и даже словно уже не навеселе.

- Если она на меня залезет, я сдохну как мышь под колесами телеги. Пусть оставит свои фантазии при себе.

Мужчины снова смеются, довольные ответов явного лидера. Их хохот становится злобным. Я чувствую смену настроения. А люди вокруг делают вид, что не замечают издевок. Прячут лица, отвлекаются на торговлю.

- Мирослав, давай проводим даму!

- Сама не дойдет?

- Посмотрим сколько еды наберет толстуха?

Ох, нет! Этого мне еще не хватало!

Я ускоряюсь. Осталось немного до лавки Веры. Там я буду в безопасности. Мирослав лениво нагоняет друзей. Они идут метрах в пяти от меня вразвалочку. Стараюсь не оборачиваться. Иногда торможу у прилавков, в надежде, что хулиганы отстанут.

- Она, наверное, глухая. Ничего не отвечает.

- Или гордая?

Мирослав молчит. Его взгляд чувствую спиной. Молюсь, чтобы мое молчание не вызвало агрессию.

- Набивает себе цену, - цедит Мирослав, - Хочет, чтобы мы любовались на ее бескрайний зад. Ее муж если шлепнет по такому, то он до вечера будет трястись. А вот огромные сис…

Тут я не выдерживаю. Мне очень хочется отвесить пощечину, но я не то, чтобы способна пойти на конфликт. Однако внутри все горит. Под гулкий хохот я оборачиваюсь. Медленно и уверенно задрав нос повыше, чтобы хулиганы видели не напуганную девицу, а уверенную взрослую женщину двадцати семи лет.

Смех поднимается над площадью тяжёлой волной, и несколько человек из соседних рядов даже поворачивают головы, чтобы посмотреть, из-за чего возник такой шум.

Рынок вокруг продолжает жить своей обычной жизнью. Люди снуют, торгуются, несут тяжелые сумки. Голоса гудят, но смех затихает. Я смотрю в черные глаза дровосеку. Смотрю пристально и сурово, так, что улыбка сползает с его довольного лица.

Друзья затихают. Один что-то шепчет второму, но Мирослав их не слушает. Его взгляд остается на моем лице. В темных глазах лидера работяг появляется короткая тень удивления.

Я не говорю ни слова. Просто смотрю. Достаточно долго для мгновения. И в этом застывшем времени замечаю детали, которые раньше не успела разглядеть: тёмные ресницы, тень щетины на сильной линии челюсти, небольшие шрамы, оставленные ветвями и тяжелым трудом.

Мужчина красив. Настолько, что эта мысль прочно обосновывается в голове, несмотря на все сказанное им. И эта красота простая, суровая, принадлежащая труженикам леса, чья отрада выпивка, доступные девицы и оскорбление мне подобных.

Я чувствую, как холодный воздух касается щёк. Это отвлекает и возвращает в реальность.

Моргаю, хватаю губами воздух и отворачиваюсь. Ухожу прочь к лавке старушки Веры. Уже без смешков за спиной и без преследования.

Идти тяжело. Внутри поселилось неприятное чувство. Чувство предательства собственного тела. Я вдруг пожелала того, кто так легко унижал меня перед людьми города совершенно незаслуженно.

Глава 2

Дорога от рынка к родительскому дому проходит через старую улицу «Вербная». Здесь деревья настолько старые, что из кроны почти сплелись над головой. Это яблони, весьма древние и поныне плодоносящие. Обожаю этот зеленый коридор. Каждый раз, проходя по нему, я чувствую защиту и воображаю себя настоящей колдуньей древнего леса, способной разговаривать с природой. Здесь пахнет сладкими плодами, травой, а через кроны пробиваются острые лучи августовского солнца. Дома здесь тоже особенные. Одноэтажные, широкие. На окнах расписные ставни, а трубы над крышами плотные и высокие. Зимой из них валит дым и пахнет детством, а летом к обеденному часу разносятся ароматы готовки матерей и бабушек. Родные места должны успокаивать, но сейчас у меня тяжесть на сердце. Я даже пару раз оборачиваюсь, точно страшась вновь увидеть хулиганов. Никогда не смогу понять тех, кто получает удовольствие, унижая других.

Я стараюсь смотреть по сторонам, чтобы отвлечься. На заборы, на кусты сирени, на яркие астры и тигровые лилии. На тот старый колодец у заброшенного дома тети Глаши. Но мысли все равно возвращают меня к этому красивому мерзавцу. И где-то внутри мелькает надежда: вдруг так он выражает симпатию?

- Дура ты, Васька. Тоже мне симпатия. Этот человек хотел дать тебе сапогом в спину, но ты готова расплыться любовью всего лишь от хорошенькой мордашки.

Надо возвращать себя в реальность. Повторять почаще и не быть отбитой идиоткой.

Наш дом стоит в самом конце улицы, там, где дорога переходит в узкую тропинку, ведущую к лугам и лесу. Старые яблони редеют, лужайка перед деревянным домом залита солнцем.

Я открываю калитку и вхожу во двор.

И сразу слышу голос матери, доносящийся из кухни.

- Лисонька, это ты? Уже вернулась с рынка?

Мама. Ее голос теплый и живой. Обожаю ее, люблю всем сердцем.

- Да, мам, я вернулась.

Вхожу. Ставлю корзину с травами на плетеный стол. С кухни доносятся ароматы обеда. В просвете очень ярко. Солнце падает как раз с южной стороны. Мама часто пропадает у печи. Она любит готовить.

- Быстро ты сегодня. Жарко, наверное? А я тут еще вожусь.

- Мам, не спеши. Давай я помогу?

Иду к кухне, по пути мою руки в умывальнике. Вода студеная, видно только с колодца.

- Ты стряпаешь пироги? – Спрашиваю я, бросив взгляд на стол. Кухня вся цветет ароматами. На клеенке лежит раскатанный пласт теста, мука и скалка. Мама, закатав рукава, ищет что-то на полке над печью.

- Пироги, да. Хочу сделать с разной начинкой.

Женщина бросает на меня взгляд и обтирает руки о передник. Моя мама очень красивая женщина. Высокая, полная, с мягкими покатыми плечами и округлыми бедрами, на которых все платья кажутся пышными. У нее тонкая талия и округлая грудь. В общем, мне есть в кого быть красивой, пышущей здоровьем, девицей.

Смерив меня внимательным взглядом, мама поправляет повязку на голове, едва удерживающую копну волнистых темных волос. На щеках алый румянец, в голубых глазах огонек.

- Выглядишь печальной. Что-то случилось?

- Нет, ничего. Просто устала.

Я отворачиваюсь к окну, потому что знаю эту её способность замечать перемены в моем настроении.

- Устала говоришь? Тогда садись, поешь. Я налью тебе крепкого кофе и дам ватрушки. Вчера пекла, но еще хороши.

Я соглашаюсь. Сама помогаю разогреть выпечку и сажусь отведать завтрак. Мы болтаем о всякой ерунде. Стараюсь быть заинтересованной в муке и в правильном доведении дрожжей. А еще в том, что соседка Галька так и не принесла моей маме сыворотку, которую давно обещала. Они дружат. Галина Петровна и Карина Владимировна вместе за партой сидели. А потом вышли замуж и оказались соседками. Отцы вечно на полях, а эти двое коротают время за готовкой. Оттого я и пышнею изо дня в день. Кому еще есть эти прекрасные и пышные, точно облачка, пирожки?

- Ты завтра снова пойдешь к той старушке, учиться варить снадобья?

Мама интересуется этим осторожно. На меня почти не смотрит. Раскатывает тесто. Она не любит мое занятие, но не протестует.

- Да. Я почти все усвоила. Завтра отнесу ей трав и хочу приступить к практике. Скоро осень, нужно запастись к зиме.

- Тебе нравится лекарское дело, - как будто сама себе отвечает мама, - Ты очень умная, Лисонька, а ум с тобой играет злую шутку. Он тянет тебя к великим мужским делам. Ты хочешь лечить людей, а замуж не хочешь. Что же мне делать будет в старости, когда внуки будут у всех, но не у меня?

Я улыбаюсь. Допиваю кофе.

- Мам, я не против замужества. Лекарство ничем не повредит.

- Так почему же не ходишь на свидания? В твои годы я уже давно была твоей матерью!

Она вскидывает руки, обтирает лоб. На меня не смотрит, словно опасается, что я снова убегу от разговора. Но убегать от разговора я не собираюсь.

- Мам, ты так говоришь, будто за воротами очередь из женихов выстроилась! Нет у меня воздыхателей. Я не стала зазнобой ни для одного мужчины.

- Глупости. Ты просто этого не знаешь.

- Мам, - тяну я, - Мне двадцать семь лет. Я давно уже старая дева. Плюс огромный вес! На рынке люди шепчутся, обсуждают…

- И пусть! Я не худее тебя была, когда твой отец, Ростислав, за мной ухаживал. А папа у тебя красавец. Не остановило его ничего. Бегал под окнами, пел песни, кричал: Каринка, выходи гулять!

- Да, знаю, - улыбаюсь, - Мне так не везет, как вам.

- Это пока, - отмахивается мама, - Вот увидишь. Ты только, это, не забывай какая ты красавица. И умница. Только не шибко это показывай. Мужики дурные, они хотят казаться умнее. Ты и покажи, что он умнее, а сама хоп и под бочок. Поняла?

Мы смеемся вместе. Видно, так мама папу и захомутала. У него не оставалось варианта не влюбиться в веселую толстушку с копной черных волос, струящихся по белым плечам.

Глава 3

Проходит время. Лето уступает свое место самому нарядному сезону – осени. Листья окрашиваются в яркие цвета, загораясь торжественно, словно костер на дне равноденствия. Запахи сменяются пряными ароматами, солоноватыми и слегка мускусными. Леса, точно бочки в кладовой, наполняются яствами. Растет много грибов, спеют ягоды, отдают последние сахарные плоды деревья. Период урожая красив, но короток. В это время у меня почти нет возможности запастись травами. Нужно помогать в саду и на полях. А вот конец октября с первыми снегами дает возможность немного притормозить. Никуда не спеша, я отправляюсь в леса, чтобы пополнить запасы особыми травами. Побитые первыми морозами, они копят в себе самые ценные соки.

К началу ноября холод становится ощутимее, и в один из таких дней над городом впервые за сезон поднимается тяжёлое серое небо. До этого снег выпадал совсем тонкой простыней, но сегодня все иначе. Сначала он сыпался мелкой пылью, но очень скоро хлопья стали крупными и устилали землю пышным покрывалом. Поднялся ветер, началась пурга.

В такую погоду большинство людей предпочитает сидеть дома у печи, однако у травников и знахарей всегда найдется работка. Так, если сегодня я не пойду собирать нужные мне ягоды и травы, другой возможности может не представится. Корни растений замерзнут и станут горькими, стволы намокнут, пойдет плесень. Зато именно в первый снег можно собрать редкие образцы. Поэтому сегодня я отправляюсь в лес и пробуду там несколько дней.

- Мне тебя не ждать? – спрашивает мама, наблюдая за моими сборами. Я надеваю на плечи теплый меховой плащ, подпоясываюсь. На руки митенки, на ноги гетры и теплые сапоги. С собой беру побольше свечей, огниво, корзину и кое-что из крепких напитков, если придется согреваться. Буквально два бутылька.

- Не жди и не переживай. Там есть изба. Я нередко ночую в ней и поблизости нет ни медведей, ни людей. Можешь быть абсолютно спокойна.

- Не нравятся мне твои походы. Но что уж, ты взрослая давно. Иди с Богом!

- Пойду, - я обнимаю ее, целую в щеку и отстраняюсь, - А ты не скучай. Скоро папа вернется.

- Он будет злиться, Лис.

- Знаю, но ты его успокой. Все со мной будет хорошо.

Прощаемся. Пора в путь. Дорога дальняя, но знакомая. Не заплутать. Уж сколько километров мной исхожено. Не сосчитать! Лес встречает меня густой тишиной, нарушаемой лишь тихим хрустом снега под сапогами и редким скрипом ветвей над головой. Я двигаюсь осторожно, раздвигая ветки кустов и иногда останавливаясь, чтобы рассмотреть землю у корней деревьев. Там можно найти бруснику. А еще редкие травы, приземистые. Если пройти чуть глубже, можно выйти на торфяники. И там найдется чем поживиться. Корзинка полнится запасами. Время летит незаметно.

Темнеет. Свет солнца под тяжелыми тучами уходит рано. Лес наполняется тишиной, становится густым и серым.

Пора к избе. И я уже поворачиваю туда, как вдруг слышу странный звук.

Как будто кто-то упал. Хруст веток и вроде крик. Либо ветер так чудно играет с моим воображением. Но нет. Звук повторяется. Я иду в ту сторону. Не мерещится. Там, вдалеке, у обрыва, кто-то хрипит. Зверь ли? Человек?

Я иду туда медленно, внимательно смотря под ноги. Когда наметают такие сугробы, можно сломать ногу наступив на камень или зацепившись за ветку.

Подхожу ближе к скальному уступу. Хрип слышится отчетливее.

- Эй, есть кто живой?

Ответа нет. И я приближаюсь к краю обрыва. Там, где свод скалы и земли сходятся перед обрывом, ведущем к реке. На корнях сосен, утопая в земле и снегу, лежит человек.

- Силы небесные, - восклицаю я и хватаюсь за ветку, чтобы спуститься ниже. Я не вижу кто именно лежит, не понимаю его состояние. Нужно подойти ближе, чтобы помочь.

- Вы как? Вы слышите меня? Сапоги скользят по пологому склону. Но я стараюсь наступать на корни и держаться за ветки руками. Оказываюсь рядом и смотрю на лежащего мужчину. Сама не верю, но…

- Агрххх…

Он открывает глаза.

Даже в сумерках я узнаю этот взгляд. Взгляд карих глаз наглого упрямца, имевшего наглость унизить меня тогда на рынке. Того хама, который еще долгое время приходил ко мне во снах. Я одергиваю от него руки и выпрямляюсь. Вижу, как Мирослав пытается подняться, но его движение слишком резкое. Отчего боль проходит по телу так, что я вижу, как мужчину передергивает. Он поминает чью-то мать и падает на спину.

Обессилев, он рычит сквозь зубы.

- Чёрт бы побрал этот проклятый камень и эту идиотскую гору.

Он как будто в бреду. Пересилив себя и страхи, я осторожно опускаюсь рядом с ним и осматриваю плечо, грудь, затем ноги, стараясь не прикасаться. Будто вынырнув из своей агонии, дровосек толкает меня в плечо.

- Пошла прочь! Мне не нужна бабская помощь!

Я едва удерживаюсь на скользком склоне. Хватаюсь за ветку и выпрямляюсь. Смотрю на него спокойно, хоть сердце и отбивает сто семьдесят ударов в минуту.

- Ты хочешь умереть в лесу без помощи, как раненный зверь?

Он снова пытается приподняться, но боль заставляет Мирослава стиснуть зубы. Я замечаю на его ноге влажное пятно. Очень обширное. Похоже нога сломана и сильно повреждена. Но осмотреть не могу. Рискую улететь еще ниже, чем повезло зацепиться этому дураку.

- Даже если я сдохну тут, помощь бабы, что капля воды в пустыне.

- Какой упрямый. Если я и правда уйду, ты помрешь. В округе никого, а сам ты не выберешься.

Мирослав бросает на меня взгляд волка, полный раздражения.

- Я сказал тебе, пошла прочь, толстуха! Сам разберусь.

Узнал меня. Эти слова звучат так же грубо, как тогда на рынке. Но сейчас он явно бросается ими из отчаяния.

Я медленно выдыхаю и стараюсь говорить спокойно.

- Нет. Я никуда не уйду. Мой долг целительницы помогать людям, даже если пострадавший ведет себя как раненный медведь.

Брюнет смотрит на меня несколько секунд, затем тяжело вздыхает.

- Я видел избу, минутах в пятнадцати отсюда. За ельником.

Он указывает рукой в сторону тёмной полосы леса за моей спиной.

- Доведи меня туда и сразу уходи, я сам справлюсь дальше.

Он говорит об охотничьей избе. Той самой, где останавливаюсь я сама. Обычно там нет следов пребывания других людей. Но, кажется, они хорошо за собой прибирают. Я решаю не говорить, что сама направляюсь в это место. Сейчас главное вытащить бедового мужика, пока его не накрыла вторая волна упрямства.

- Идет. Давай руку, нужно вылезти из оврага.

Он некоторое время смотрит на мою ладонь, потом всё-таки берётся за неё и медленно поднимается, опираясь на моё плечо. Тяжеленный. Слишком даже. Я едва на ногах держусь. Хватаюсь свободной рукой за корешки, и мы выбираемся наверх. А оказавшись на лесной тропе, идем.

Мирослав рычит от боли и впрямь как медведь. Каждый шаг даётся ему тяжело. Я чувствую, как его вес постепенно ложится на меня всё сильнее.

Периодически он тихо ругается сквозь зубы.

- Никогда бы не подумал, что буду идти в дом с твоей помощью.

Я слегка поворачиваю голову в сторону дровосека.

- Никогда бы не подумала, что придется спасать того, кто любит оскорблять незнакомых девушек прилюдно.

Он хмыкает, издает звук, вроде усмешки. Ничего не отвечает. Мы идем. Очень медленно, тяжело. А снег все глубже. Вьюга усиливается к ночи. Становится очень темно. Я опасаюсь сбиться с пути. Надо не забыть еще забрать корзинку, которую пришлось бросить у оврага. Там много полезных снадобий.

Мирослав почти полностью висит на моём плече. Его нога едва может удержать вес тела. Он почти не наступает на нее, доверяя свое тело мне. А я порой склоняюсь к земле, едва вытягивая на себе такого крупного мужика. Спустя время, он и вовсе прекращает притворяться, что может идти на двух ногах нормально. Мирослав все сильнее наклоняется в мою сторону, пока в какой то момент его ладонь не касается моей груди, где ткань плаща расходится, обнажая нежную кожу.

Я крепче обхватываю его за талию, чтобы удержать равновесие, чувствуя под ладонью напряжённые мышцы спины. Мы движемся через лес почти вплотную друг к другу, и расстояние между нашими телами становится настолько маленьким, что я чувствую тепло груди мужчины даже сквозь несколько слоёв одежды. Дыхание мужчины касается моей щеки, когда брюнет чуть наклоняется вперёд, пытаясь удержать равновесие на скользкой тропе.

Ветер подхватывает край моего плаща, обнажая достойную грудь. Я не думала надевать платье с высоким воротником. Мне было тепло и в планах походов по ночной пурге не было. Мирослав делает ещё один тяжёлый шаг, затем на секунду останавливается, потому что боль снова простреливает ногу, и в этот момент его взгляд невольно опускается ниже моего лица, туда, где разошедшаяся ткань плаща открывает глубокий вырез. Его глаза задерживаются чуть дольше, чем требуется для случайного взгляда.

Я замечаю это и дровосек резко отводит глаза, будто спохватился.

- Чёрт возьми, ты дурная девка, ходишь по морозу с голыми сиськами.

Я поднимаю на него взгляд, чувствуя, как щеки предательски теплеют, хотя холодный воздух вокруг становится всё резче.

- Сейчас не лучшее время обсуждать моё платье.

Он тихо фыркает, делая ещё один тяжёлый шаг.

- А ты думаешь я хочу? Мне глаза некуда деть. Твои сиськи закрывают обзор.

Произнося эти слова, он на мгновение снова опускает взгляд, будто против воли убеждается, что ткань плаща действительно расходится при каждом нашем движении.

Я крепче поддерживаю его за талию. Дорога становится круче и вес мужчины удерживать еще сложнее.

- До избы осталось недалеко, если память меня не подводит.

Я поднимаю глаза и тоже замечаю сквозь ветви тёмный силуэт крыши, на которой уже лежит толстый слой свежего снега. Моя изба, в которой планировалось провести неделю.

- Да, это она. Осталось чуть-чуть. Потерпи, пожалуйста…

Глава 4

Когда мы наконец выбираемся из густого ельника, перед нами появляется охотничья изба: низкая, с потемневшей от времени древесиной и засыпанной снежным сугробом дверью. Она небольшие, со стеклянными вставками. Вокруг остатки покосившегося заборчика. Он носит, скорее, декоративную функцию. На деревьях рядом есть слезы от топора и когтей медведя. Любит он по весне прийти, поживиться и почесать спинку.