Свободная грешница

Я свернула в переулок – узкий, тёмный, спасительно пустой. Прислонилась к холодной кирпичной стене, пытаясь унять дрожь в коленях.

«Что дальше?» – спросила я себя. И не нашла ответа.

Только звук будто издевающихся голосов Жанны и Ральфа.

Только пульсирующая боль от их прикосновений по всему телу.

Только стыд, густой и тяжёлый, как свинцовое одеяло, накрывающее меня с головой.

Аптека была в двух кварталах. Два квартала, которые вдруг превратились в бесконечность. Я шла, цепляясь взглядом за трещины в асфальте, будто они могли дать мне ответ, подсказать путь к спасению.

Аптека – чистая, стерильная, как операционная, где меня ждали не таблетки, а палач. Я вошла, моргая от света, как вампир, случайно вышедший на солнце. Воздух пах антисептиком и мятой – резкий запах лекарств, который обычно успокаивает, но сейчас лишь усиливал тошноту. Подошла к полке с обезболивающими – ноги дрожали, руки – как у преступника перед расстрелом, сердце билось так, будто пыталось убежать от меня первым. Рука потянулась к «Ибупрофену» и вдруг замерла, будто наткнувшись на невидимую стену.

Потому что он стоял у прилавка.

Элиан.

В черном пальто, тёмно‑серой рубашке, темных брюках. Каждая линия его тела – как произведение искусства, созданное не природой, а безжалостным скульптором: плечи, как у античной статуи, широкие, подчёркнутые напряжёнными мышцами; спина прямая, будто его позвоночник выточен из стали. Густые темные волосы чуть растрёпаны, будто он только что вышел из душа, но лицо, как мрамор, без единой эмоции.

Он не смотрел на меня. Но я чувствовала его взгляд, как нож, ведущий по коже за шеей, медленно, методично, оставляя невидимый след.

Глаза расширились в панике, и я развернулась, чтобы сбежать, вдруг он не заметил меня.

– Алиса.

Голос низкий, резкий, без намёка на эмоции. Но в нём – приказ. Не просьба, не вопрос, а приказ, от которого ноги мгновенно остановились на месте. Я застыла. Не потому, что послушалась. А потому, что тело узнало его. И замерло в ожидании, как зверь, почуявший хищника.

Он подошёл. Медленно. Каждый шаг, как удар по моему самообладанию, как гвоздь, вбиваемый в крышку гроба моей иллюзорной свободы. Когда он остановился в полуметре, я подняла глаза и утонула в его взгляде. Лицо было без выражения, но глаза… Как утро после бойни. Серые. Холодные. Пустые. Убийственные. В них не было ни гнева, ни любопытства, только мрачная пустота, от которой внутри всё сжималось.

Он медленно провёл взглядом по моему телу: от растрёпанных волос до мятой белой рубашки, будто сканировал, искал следы, доказательства. Остановился на засосе – багровом пятне на шее, которое я тщетно пыталась скрыть под воротником куртки.

– Где ты была всю ночь? – спросил он. Голос бархатный, прям как поцелуй перед выстрелом.

Я нервно отвела взгляд.

– Дома… – Глупо. Фальшиво. Жалко. Слова вылетели сами, сухие и безжизненные. Я знала – он не поверит.

Элиан усмехнулся – не губами, а глазами. Только там, в глубине, мелькнула сталь. Тишина между нами стала осязаемой: плотной, тяжёлой, пропитанной невысказанными обвинениями и невыплаканными слезами. Я чувствовала, как пот стекает по спине, как сердце бьётся где‑то в горле, мешая дышать. Как мне хотелось заплакать, но я держалась.

Он сделал шаг ближе. Теперь между нами было не больше ладони. Я уловила запах его одеколона – древесный, терпкий, тот самый, что преследовал меня в кошмарах и в мечтах.

– Посмотри на меня, – потребовал он, и в этом приказе не было места для отказа.

Элиан схватил меня за подбородок – не больно, но с той силой, из которой невозможно вырваться. Пальцы твёрдые, без дрожи, но в то же время аккуратные.

– Не ври мне.

Я попыталась вырваться, но он только усилил хватку. Не до боли. Но унизительно. Оглушительно унизительно. Как если бы меня, взрослую женщину, поймали за чем‑то детским, постыдным, будто школьницу в момент кражи жвачки.

– Я… Я не твоя… собственность, и не… обязана отчитываться… – выдохнула судорожно, цепляясь за последние крохи гордости, за эту хрупкую, почти призрачную грань между «страхом» и «ненавистью».

Он почти усмехнулся. Почти. Но в этом «почти» было больше угрозы, чем в открытом гневе.

– Даже когда спишь с другими мужиками?

Я задохнулась.

Он знал.

Внутри всё оборвалось, скрутилось в тугой узел стыда и ярости.

Как? Когда? Почему именно сейчас?

– Жанна – клиентка «ERIS» в Берлине. Она любит почесать языком со всеми и обо всем, – произнёс он спокойно, буднично, как будто сообщал о погоде, о пробках на автобане, о скидке в супермаркете. – Сказала утром, что бывшая ее мужа так стонала, когда тот делал ей уже после всего куни. Что она шептала «ещё» перед тем, как кончить в третий раз почти подряд. И наверняка там было еще много детально описанных сцен, после каких он ублажал той девице между ног, только я не дослушал. И все бы ничего, если бы не твое имя и фамилия, мелькающие в их нескончаемой болтовне.

Я покраснела до корней волос. Кровь прилила к лицу, к шее, к груди – будто меня облили кипятком в мороз. Я чувствовала, как горят уши, как дрожат губы, как предательски подкашиваются колени.

– Ты… ты подслушивал?.. – прошептала я, и голос звучал жалко, надтреснуто, как стекло перед тем, как рассыпаться в пыль.

– Я не подслушивал, – ответил Элиан, но в его тоне не было оправдания. – Я давал тебе шанс одуматься, даже когда ты решила бежать из Лиссабона. – Пауза. Короткая, как удар ножа. – И ты им не воспользовалась, Морелли. Или, точнее, воспользовалась, только не тем и аж три чертовых раза подряд.

Он отпустил подбородок. И вдруг – резко, без предупреждения – взял меня за талию и перекинул через плечо, как мешок с мусором. Я даже вскрикнуть не успела – только почувствовала, как мир перевернулся, как пол ушёл из‑под ног, как кровь прилила к голове и тошнота с новой силой подкатила к горлу.

Я повисла, беспомощная, с бьющимся сердцем, с мыслями, разлетающимися вдребезги. Руки болтались, ноги безвольно свисали, а лицо пылало от стыда, от гнева, от той новости, что он видел меня насквозь. Элиан знал всё, что происходило этой адской ночью…

То, чего просил мой пьяный рот, даже не помню я сама. Отключилась после финала бывшего на свои бедра. Но, видимо, не до конца…

– Пусти! – бросила я, изо всех сил пытаясь ударить его.

Но Элиан сжал свою руку на моем бедре так, что я взвизгнула. Резкое, почти электрическое прикосновение пробило тело насквозь. Внутри всё сжалось от того, насколько близко находился мой зад к его лицу.

– Я больше не ваша! Договор закончился! – завыла я, стуча кулаками по его спине. Удары выходили слабыми, жалкими, как у ребёнка, который просто бьётся в истерике.

– Молчи, – приказал он, и в его голосе прозвучала такая сталь, что по спине пробежал холодок. – Или я устрою тебе сцену прямо здесь.

Элиан вышел из аптеки. Уличный свет ударил по глазам, ослепляя, выжигая последние остатки самообладания. Люди оборачивались: кто‑то с любопытством, кто‑то с ухмылкой, кто‑то делал вид, что не видит. А я висела на его плече, как трофей. Позорный. Преданный. И помятый судьбой.

Парень открыл дверь чёрного легкового «Mercedes» у обочины, и металл холодно блеснул, щёлкнул замок. Он посадил меня на заднее сиденье так легко, будто я ничего не весила. Я попыталась выбраться, но он захлопнул дверь, обогнул машину, сел за руль и заблокировал замки. Звук защелкнувшихся механизмов прозвучал как приговор.

– Куда ты меня везёшь?! – вскрикнула я, чувствуя, как голос дрожит от ярости и бессилия.

Он завёл двигатель. Мотор зарычал, как живой хищник.

– В твой новый дом.

– Я не поеду с тобой!

– Ты уже в моей машине.

– Я все равно сбегу!

Он повернулся. Взглянул на меня, но промолчал. И впервые в его глазах мелькнула боль. Короткая, почти незаметная, но она была. Как трещина в ледяной глыбе.

Машина тронулась. Я сидела, прижавшись к двери, сжимая колени так сильно, что пальцы побелели. Тело всё ещё пахло Ральфом – его потом, его кожей, его властностью. Но душа – душа пахла Элианом. Этим холодным, беспощадным… единственным, чёрт побери.

Через полчаса мы остановились у трехэтажного особняка на окраине Берлина. Он был построен так, будто архитектор вложил в него не идею пространства, а пыточную пустоту. Настоящее логово монстра…

Он вывел меня из машины за руку. Не грубо, но железно. Так, что любое сопротивление становилось бессмысленным.

Внутри прохлада, минимализм. Стекло от пола до потолка, бетон голый, без отделки, лестницы узкие, как шахты колодца. Нигде не было ни картины, ни книги, ни даже снимка. Только над камином – мраморный алтарь из «ERIS», запечатлённый в чёрно-белой фотографии. Точно издевательское напоминание: «Ты не ушла. Ты только переехала».

– Ты больше не выйдешь, раз не умеешь выбирать правильно.

– Я не твоя собственность, – повторила я, пытаясь найти в себе хоть каплю прежней ярости.

Он подошёл вплотную. Всё ещё не касаясь. Но его близость была ощутимее любых прикосновений.

– Ты думала, я отпущу тебя к «нормальной жизни» после окончания договора?

– Да!

– Это был риторический вопрос, и ответ на него не требуется. Но ты ошибалась. Нормальность – это тюрьма для таких, как ты. Или тебе понравилось экспериментировать с другими?

Я вспыхнула от злости. От того, что он считает изнасилование экспериментом. Слова вырвались сами, обжигающие, как кислота, вместе с необдуманной пощечиной:

– Я не нужна тебе! Ты хочешь доказать отцу, что ты лучше него, ведь твое эго и самооценка видны даже из космоса! Что я стану заменой своей матери на вашем чертовом алтаре!

Он впервые замер. Даже не шелохнулся от моего удара, когда я боялась, что мне прилетит в ответ.

Тишина повисла между нами, тяжёлая, как фиолетовое небо перед бурей. Потом – тихо, почти шёпотом:

– Ты – мой вызов самому себе. Твоя мать здесь ни при чём.

И тогда он повернулся и ушёл.

Что это значило, я без понятия…

⁀➷Глава 5

Я стояла в холле первого этажа, дрожа всем телом от позора и злости. Как будто я не специалист с красным дипломом архитектора, а потерянный чемодан в аэропорту, который он наконец вернул себе. Даже не сказал «привет». Просто: «Ты больше не выйдешь».

Внутри всё кипело. Кровь стучала в висках, руки сжимались в кулаки, а в горле стоял ком не слёз, а чистой, необузданной ярости. Я не собиралась молчать. Не теперь. Не с ним.

Я прошла на кухню – просторную, чистую, одинокую. Ни намёка на жизнь, ни крошки тепла. Только безупречный порядок в серых тонах, только холодные поверхности камня, только гробовая тишина. На мраморной барной стойке стоял графин с красным вином. Моё вино. Вернее, то, что я пила в кино. То, от которого, как мне казалось, ещё пахло его одеколоном.

Я вылила вино в бокал, выпила одним глотком для храбрости. Из надежды, что алкоголь сожжёт внутри всё, что дрожит и жаждет этого дьявола. С алкоголем было легче пережить все моменты, что так и подталкивали к самоуничтожению. Жидкость лишь обожгла горло, разлилась по пищеводу, как жидкий металл, но гнев не заглушила. Не успокоила. Наоборот, подпитала его, дала силы для нового бунта.

– Ты не имеешь права меня похищать! – выкрикнула я, держа бокал обеими руками. Пальцы дрожали, но хватка была железной. – Я не твой чертов эксперимент! Я не подписывала больше ничего! Выпусти меня!

Элиан сидел в кресле у камина, с низким бокалом в руке, глядя в огонь. Не обернулся. Не ответил. Только пальцы сжали бокал чуть крепче – едва заметное движение, но я его уловила.

«О, ты играешь в спокойствие? Отлично. Давай посмотрим, как долго ты продержишься».

Я выпила еще бокал вина почти одним глотком. Вылила ещё. И ещё. Иначе моей уверенности вряд ли хватило бы для сопротивления ему. Алкоголь не был бегством, он был топливом. Топливом для последней попытки доказать, что он выбрал плохой вариант для своего секс-эксперимента, как и ублюдок бывший.

Но, кажется, терпение лопнуло.

– Ответь мне! – заорала я до хрипа, швыряя бокал об пол. Стекло разлетелось на осколки, как мой самоконтроль. – Ты не бог! Не судья! Не хозяин вселенной! Ты обычный психопат! И у меня есть право сказать «нет», а твое дело – принять его!

Он встал. Медленно. Без спешки. Подошёл ко мне, как к ребёнку, который только что сломал игрушку, думая, что это сделает мир справедливым. Его взгляд скользнул по моему лицу, по дрожащим рукам, по разбитому бокалу у ног.

– Ты хочешь право? – спросил он тихо, почти шёпотом, от которого по спине пробежал холодок. – Держи.

Элиан тут же подвёл меня к окну, указал на сад – тёмный, таинственный, с извилистыми дорожками и густыми кустами.

– Беги.

– Что? – я моргнула, не веря. В голове зазвучали тревожные звоночки: это ловушка. Это игра. Не поддавайся.

– Я не держу тебя силой, здесь остаются добровольно. Ты можешь уйти. Сейчас.

Я посмотрела на него – в глазах не было издёвки. Только абсолютная странная уверенность, от которой внутри всё сжалось.

Он добавил:

– Если найдёшь выход из этого дома – ты свободна. Навсегда.

– А если нет? – прошептала я, чувствуя, как сердце колотится о рёбра, уже зная ответ.

– Ты останешься здесь и перестанешь наконец уничтожать мою винтажную коллекцию, которая старше тебя в три раза.

И тогда во мне вспыхнул вызов.

«Он действительно думает, что я не найду дверь? Пусть попробует остановить».

– Ты думаешь, я не найду дверь? – спросила я уже вслух, вскинув бровь.

– Я думаю, ты даже не найдёшь лестницу к ней, – самодовольно хмыкнул он.

Элиан отошёл. Сел обратно в кресло. Взял свой бокал, сделал глоток, будто всё это – просто развлечение, спектакль, который он поставил ради собственного удовольствия. Я бросила на него последний взгляд, полный ненависти, злости, боли, и побежала.

Ноги несли меня по коридорам, руки толкали двери, глаза искали выход. Каждая комната, как копия предыдущей: минимализм, стекло, бетон, ни одной подсказки. Я забежала в некоторые двери, что были не заперты. В библиотеке высокие шкафы, тысячи книг, но ни одного окна. В гостиной та же серая пустота. В столовой огромный пустой стол, широкие кресла и ни души.

Где дверь? Где лестница к выходу? Где хоть что‑то, что выведет меня отсюда? Как мы вообще заходили?

Я остановилась, тяжело дыша, прижалась спиной к стене. Сердце колотилось в ушах, в груди, в кончиках пальцев.

Он знал. Чёрт побери, он всё знал!

Особняк был лабиринтом – безжалостным, продуманным, выверенным до последнего угла.

Его лабиринтом… И я уже проиграла.

Все коридоры на вид одинаковые, безликие. Тишина, от которой звенит в ушах. Почти все двери без ручек, без табличек, только холодные сенсоры, которые не реагировали на мои ладони, будто я была призраком, недостойным входа. Появились узкие лестницы, извилистые, ведущие то вверх, то вниз, то будто в никуда, словно нарочно созданные, чтобы запутать, лишить ориентиров.

Я бежала. Голова кружилась не от вина даже, а от этого бесконечного повторения: дверь, коридор, поворот, снова дверь. Ноги подкашивались, мышцы горели, лёгкие разрывались от нехватки воздуха. Вино, похмелье, эмоции, боль – всё слилось в один сплошной шум в ушах, в гул, заглушающий здравые мысли.

– Это не дом! Это тюрьма! – крикнула я в пустоту, топнув ногой со злости, но стены не ответили. Только эхо моего голоса, жалкое, надтреснутое, вернулось ко мне, как насмешка.

Я пыталась открыть двери – они не поддавались. Ни одна. Ни единым щелчком. Окна, что были выше двух метров точно, – глухие, без форточек, без намёка на свободу. Стекло толстое, тонированное, непробиваемое, отражающее моё искажённое, отчаянное лицо.

Через пятнадцать минут поняла: я и вовсе заблудилась.

Сердце колотилось так, что, казалось, готово было вырваться из груди. Дыхание сбилось, превратилось в короткие, рваные всхлипы. В глазах мелькали чёрные пятна, то расширяясь, то сужаясь, как будто мир вокруг пульсировал в такт моему неукротимому пульсу.

Решила спрятаться. Подождать, пока он уснёт. А потом найти выход. Обязательно найти. Потому что иначе… Иначе было нельзя. Зашла в первую попавшуюся открытую дверь. Похожа на комнату для прислуги. Маленькая, тёмная, с низким потолком. Узкая кровать, ведро в углу, полка с чистящими средствами. Пахло хлором и мылом – резкий, стерильный запах, от которого защипало в носу.

Я присела на корточки у стены, прижалась спиной к холодной поверхности, обхватила колени руками. Сердце билось так громко, что, казалось, он услышит его даже через несколько этажей.

Зажмурилась, пытаясь унять дрожь, шепча себе:

– Тише… тише…

Убирая волосы со лба, рукой что-то смахнула с полки. Стекло разбилось с пронзительным звоном прямо передо мной. Жидкость хлынула на пол, растекаясь липким, скользким пятном. Я вскрикнула, пытаясь удержать равновесие, но нога уже подвернулась, и я упала прямо на обломки. Острая боль пронзила ладонь. Я застонала, сжимая кулак, но было уже поздно – по руке пошла горячая алая струйка.

Через секунду – свет.

Элиан стоял в дверном проёме. Смотрел на меня, лежащую в луже моющего средства, в беспорядке, в унижении. Не кричал. Не ругался. Просто смотрел.

– Глупо, – вздохнул парень. – Очень глупо.

Он собрался поднять меня, но я вжалась в стену так, будто собиралась стать ее частью.

– Ты уже наказана дважды, – процедил он, и голос его был холоднее этих забытых богом стен. – Не заставляй это быть третьим.

Элиан все же поднял меня на руки, как подбитую лань, когда я перестала сопротивляться, и отнёс в гостевую. Я сидела на шелковых простынях на кровати, дрожа от бури эмоций и с кровью, стекающей по запястью. Он молча открыл шкаф у двери, достал аптечку – чёрную, с серебряным крестом, как в больнице.

– Не двигайся, – приказал он, но в голосе не гнев, а усталость.

Он промыл рану, удалил осколки пинцетом, обработал йодом. Каждое движение точное, аккуратное, почти нежное, как будто боялся причинить боль, хотя его прикосновения в клубе ломали меня до души безвозвратно.

– Почему ты это делаешь?.. – прошептала я, едва сдерживая слёзы от боли.

– Потому что ты нужна мне, – ответил он буднично, не глядя на меня, – и я не позволю тебе убить себя, пытаясь убежать.

Элиан перевязал ладонь белым бинтом, туго, но без боли. Потом поставил на тумбочку бутылку воды и таблетки от боли.

– Отдыхай.

– Ты… отпустишь меня?.. – слова вырвались сами собой.

Он замер возле двери. Потом почти шёпотом, что я едва ли услышала его слова:

– Я не могу этого сделать, даже если бы хотел.

Он вышел, а я осталась одна – с перевязанной рукой, с бьющимся сердцем и с мыслью, которая пугала сильнее боли:

Что случится, если мне не захочется уходить?..

⁀➷Глава 6

Что случится, если тебя похитит психопат, похожий на модель из рекламы Versace?

Теоретически – ты должна дрожать, молить о пощаде и строить планы побега из вентиляционной шахты.

Практически – ты сидишь в трёхэтажном особняке со всеми удобствами, неограниченным кофе и служанками, которые убегают от тебя, как от чумы.

Вообще, я всегда думала, что если красивый душевнобольной похитит меня, то это будет драма в стиле фанфиков по «Драмионе»: он будет меня провоцировать, я – его. Он – злой, я – дерзкая. Мы враги, но между нами искры. А потом внезапный поцелуй под дождём, и он шепчет слова, от которых хочется отдаться в ту же секунду: «Ты моя, только моя».

Ага, как же.

На деле уже три дня. Три дня, как он перевязал мою руку (раньше бы подумала, что забота и власть – это два разных человека, а оказывается, один и тот же, просто в разных фазах луны), и… исчез. Ис-чез. Будто я не пленница для его секс-эксперимента, а уже разонравившаяся доставка с «Ozon», которую он передумал забирать и просто ждет, когда ее отправят обратно.

И вот я тут – не в клетке, а в роскошном аду, где даже кофе готовят с учётом моего настроения. Все едят. Пьют. Работают. Улыбаются. Только не мне. Я – невидимка со статусом «опасно трогать».

Попробовала вчера все же заговорить со служанкой, добавив чуть юмора, чтоб разрядить обстановку: