Свободная грешница

Я сделала глоток. И тогда – голос:

– Пришла удовлетворить визуальную потребность?

Его голос. Элиана… Я точно сошла с ума…

Мужская рука сжала спинку моего сидения до кожаного скрипа над ухом. Я не обернулась. Но тело ответило мгновенно – без воли, без сопротивления, как провод под напряжением. Фильм продолжался, но я уже не видела экрана. Я чувствовала: грудь напряглась, соски затвердели, будто от зимнего ветра. Клитор пульсировал – остро, настойчиво. Между ног – влажность, густая, как расплавленный воск из той комнаты, капающий на кожу.

– А теперь сделай то, что я скажу, – прошептал он, приблизившись сзади так бесшумно, что я даже не успела осознать, как оказалась в его власти.

Его дыхание буквально обожгло шею – точно так же, как героине фильма на экране, когда мужчина прижимал её к окну. Я почувствовала, как по позвоночнику прокатилась волна мурашек, а внизу живота завязался тугой узел предвкушения.

– Пальцы на клитор. Медленно. И не смей кончать, пока я не разрешу, – его голос звучал приглушённо, но каждое слово било точно в цель, проникало под кожу, подчиняло.

И я подчинилась. Не потому, что побоялась, не потому, что была обязана, а потому, что не могла иначе. Потому что всё это время – каждый шаг, каждый вдох, каждая попытка сбежать – было лишь долгим, мучительным ожиданием этого момента. Момента, когда он снова возьмёт меня в свои руки. В свой плен. В свою игру.

Расстегнув джинсы, я скользнула рукой в трусики. Его пальцы – пока лишь в моём воображении – двигались в такт тому, что происходило на экране. Я чувствовала их так отчётливо, будто они были реальны: прохладные, уверенные, властные. Будто он действительно сидел рядом, направляя каждое движение, контролируя каждый импульс моего тела.

Экран мерцал, отражая свет проектора. Лорелли Хангер на экране выгнулась в руках мужчины, её стон разорвал тишину зала. Когда женщина на экране обессиленно прижалась к мужчине, я почувствовала, как моё тело откликается на эту сцену – не как зритель, а как участница. Моё сердце билось в унисон с её пульсом, мои пальцы двигались в том же ритме, который Элиан задавал своим шёпотом.

– Медленнее, еще не время. – Не знаю, как он почувствовал, что я ускорилась, но темп сбавила. Спиной я буквально ощутила его легкую улыбку. – Послушная девочка, продолжай.

Дыхание участилось, стало прерывистым, рваным. Я пыталась сосредоточиться на фильме, на мерцании экрана, на звуках зала, но всё растворялось в ощущении между ног, его голоса, его запаха. Он не касался меня физически там, но этого чертовски хотелось. В темноте зала я закрыла глаза, позволяя себе погрузиться в этот момент – момент абсолютного подчинения, которое на самом деле было высшей формой свободы.

– Хорошо, можно, – он слегка прикусил меня за щеку. – Кончай. Сейчас.

Я простонала от приближающегося удовольствия, почти не сдерживаясь. В тот же миг Элиан прикрыл мне рот ладонью – не грубо, но властно, с той безупречной точностью, которая говорила: «Ты моя. Сейчас и навсегда». Ощутила вкус его кожи на губах – терпкий, знакомый уже до боли. Этот вкус пробудил лавину воспоминаний: его прикосновения в клубе, его шёпот, его взгляд, прожигающий насквозь. Всё смешалось в единый поток, от которого кружилась голова и подкашивались колени даже сидя.

Это был мой единственный случай, когда оргазм наступил по воле другого, но такой, что тело будто током ударило. Ноги сводило ноющей болью, грудь горела, а голова кружилась так, что перед глазами было просто светящееся пятно экрана. Он убрал ладонь с моего рта, но я продолжала молчать. Слова здесь не нужны. Всё было сказано в этом прикосновении, в этом приказе, в этой игре, где я добровольно сдалась, не сопротивляясь даже, и он это понял.

– Ты наказана за побег, лиса, – прошептал Элиан уже холоднее. – Я не трону тебя, пока сама не запрыгнешь на меня.

Потом он ушёл. Оставил меня одну – дрожащую, пылающую, разорванную между стыдом и желанием. Между ненавистью и жаждой. Тело кричало, умоляло, требовало. А разум… разум молчал.

━─━────༺༻────━─━

Я вышла из торгового центра, как будто у меня в кармане не телефон, а бомба с обратным отсчётом на «последнее приличие». Цеплялась за шершавую стену не из слабости, а потому что, если я упаду здесь, завтра в «Berliner Zeitung» будет статья: «Сбежавшая женщина из Лиссабона кончала в кинотеатре и упала в обморок от оргазма, которого так и не дали в полную меру».

Да, я была пьяна. Да, я была растеряна. И да, я была мокрая, как будто только что вышла из бассейна, а не из фильма про «разрушенных женщин». Но не от дождя. Не от пота. А от желания, которое не утолить, даже если мастурбировать в душе три раза подряд, как делала последние дни.

Хуже всего? Я не хотела Элиана. Я хотела, чтобы он вернулся и дал мне то, что отнял – завершение. И это – максимальный сексуальный провал для женщины, которая мечтала о «нормальной жизни».

– Ладно, Алиса, – прошептала я себе, – раз уж ты не вышла за умника-архитектора, не родила двух детишек и не живёшь в доме с красивым забором, может, просто пойдёшь домой и перестанешь быть дешёвой драмой?

Но тело предательски уже мечтало о его руке на моём бедре, о его голосе в темноте: «Ты такая возбужденная. Даже когда ненавидишь». И эта мерзкая мысль, скользкая, предательская, но такая соблазнительная в своей простоте: «А что, если попробовать с кем-то другим? Просто… чтобы забыться?»

Нет, нужно домой.

Нет.

Нет, нет, нет.

Я – не моя мать.

Я – не клиентка его проклятого клуба.

Ноги дрожали. Мозг – мутный от вина, готовый на отчаянные поступки. Я быстро подошла к дороге, чтобы поймать такси, как будто спасалась от пожара, а не от самой себя. Машина остановилась у тротуара – чёрная, обычная, с помятым салоном и запахом ароматизатора, застрявшим между сиденьями. Я села, не глядя, – рухнула на заднее сиденье, как мешок с кирпичами, полный стыда и тоски.

И тогда:

– Алиса!

Голос. Знакомый. Тёплый. Без власти. Без этого его тембра, от которого внутри всё сжимается, будто я – мышь, а он – кошка, которая решила поиграть перед смертью.

Я подняла глаза. За рулём – Ральф. Рядом – Жанна. Его жена, наша общая однокурсница из университета. Та самая, с которой я пила на свадьбе общего друга два года назад. Помню, она рассматривала мои эскизы в телефоне, улыбалась и говорила: «Ты как архитектор с тридцатилетним стажем, так всё чётко и ничего лишнего». В её глазах тогда не было ни тени сарказма, ни лжи – только искренний интерес. Но слова её ударили не слабо, выбив воздух из лёгких. Смогла лишь натянуть парадную улыбку, пока внутри душили слёзы.

Моя прошлая жизнь сейчас в одном автомобиле. Хотела сказать: «Оставьте меня в покое, я – сексуально неуравновешенная беглянка с зависимостью от психопата». Но вместо этого прошептала адрес не потому, что хотела помощи, а потому что боялась упасть в лужу и стать мемом в TikTok.

Машина тронулась, когда я назвала адрес. Прижалась к холодному стеклу, чувствуя, как по спине под джинсовкой стекает капля пота. Ральф что‑то говорил о погоде, о пробках, о планах на выходные. Жанна кивала, время от времени оборачиваясь ко мне с мягкой улыбкой. А я сидела, сжавшись в комок, и думала:

«А я мечтаю о его руке на моём бедре. О его голосе в темноте. О его «нельзя», которое звучит как «можно, если рискнешь»».

«Такси» неслось сквозь поздний вечер, а я закрывала глаза и видела Элиана. Видела, как он едва улыбается – не мне, а моей слабости перед ним. Слышала, как шепчет, будто из фильма: «Ты моя. Даже не отрицай этого».

– Ты же одна в Берлине… – начали они почти одновременно, и в этом дуэте не было ни тени издёвки, ни намёка на осуждение – только странное, почти материнское сочувствие, от которого захотелось разрыдаться.

Ребята пригласили меня к себе. Я знала, что не должна идти. Но вино плескалось в голове, размывая границы. Усталость тянула веки вниз. И я сдалась. Их квартира пахла цитрусами, ванилью и счастьем людей, которые никогда не слышали слова «вибратор» в приказе.

На стенах – семейные фото.

На полках – детские книги.

На стеклянном столе – чай в фарфоре и сыр на деревянной доске, как в тех самых «нормальных» жизнях, к которым я так отчаянно рвалась в последнее время.

– Чай? Или винца? – спросила Жанна, уже разливая белое.

– Жанна накроет на стол, – добавил Ральф, вешая мою куртку с той домашней небрежностью, которая убивает сильнее плети.

Жанна налила белое вино в бокал, не торопясь, с тем особым вниманием, которое превращает простое действие в акт заботы. Ральф подвинул тарелку с сыром, орехами, дольками яблока, будто готовил не перекус, а маленькую симфонию вкусов.

Я пила. Ела. Говорила о Лиссабоне, о работе, о выставке, на которую «обязательно схожу». Слова лились легко, как будто я репетировала роль «счастливой подруги» всю свою жизнь.

Но внутри…

Внутри я кричала: «Я хочу этого дьявола! Хочу, чтобы он вошёл и сказал: «Ты кончишь, когда я разрешу, потому что ты моя». Я хочу, чтобы он снова владел моим телом без спроса, ведь разрешение уже было негласное. Потому что без этого я – не я. Я – пустая оболочка женщины, которая боится своего собственного желания».

Жанна улыбалась, рассказывая об их ребенке. Ральф наливал вино, мило кивая жене. А я сжала бедро так, что ногти впились в кожу – пытаясь заглушить пульсацию между ног, которая не стыдилась, не боялась, а просто требовала.

И тогда – его голос в голове, будто он стоял за спиной:

«Ты думаешь, это поможет? Думаешь, дешёвое вино и пустые разговоры заглушат то, что принадлежит мне?»

Я сделала ещё глоток, пытаясь унять дрожь в пальцах. А тело уже шептало в ответ: «Он прав. Ничего не поможет». Почти улыбнулась. Потому что он был прав. Ничто не поможет. Ни уют. Ни «нормальные» люди. Ни даже попытка стать «святой» снова. Потому что я уже не святая. Я – грешница, которая выбрала монстра.

И если он сейчас войдёт – я не скажу «нет».

Я скажу: «Наконец-то, чёрт возьми».

⁀➷Глава 3

Я не помнила, как оказалась в их спальне.

Все размылось, как дешёвый макияж под душем. Помню только, что собралась уходить, но ноги подкосились, и Ральф подхватил меня под локоть – осторожно, будто я была из тонкого фарфора. И голос Жанны, тёплый, обволакивающий:

– Ты такая уставшая… Бедняжка… – прошептала она с заботой, почти болезненной в своей искренности.

Я попыталась тогда сказать, что лучше поеду домой. Губы шевелились, но язык будто замазан мёдом, и все слова остались внутри, толкались, как крысы в клетке, но не могли вырваться.

Голова пульсировала, будто кто-то пытался выбить мозг молотком через виски. Каждый удар отдавался в затылке, в глазах, в кончиках пальцев. Мир вращался медленно, неумолимо, как карусель, с которой невозможно сойти. Я не могла встать. Даже пошевелиться. Только лежать. Только смотреть в плывущий потолок – белый, с трещиной, как в моей берлинской квартире. Я поймала себя на том, что слежу за ней, будто это – единственная реальность, за которую можно уцепиться.

Сейчас в комнате было тихо. Слишком тихо. Только моё дыхание, рваное, неритмичное, нарушало эту тишину. Я пыталась сосредоточиться на звуках из соседней комнаты: приглушённые голоса, звон посуды, щелчок чайника. Обыденные звуки, от которых тревога начала угасать.

Я закрыла глаза. И, видимо, задремала. А потом – сквозь шум в ушах – я услышала чьи-то приближающиеся шаги по скрипучему полу. Потом руки.

Это была Жанна. Я поняла, что это она, по нежной коже. Её пальцы почти заботливо коснулись моей разгорячённой от алкоголя щеки.

– Ты такая напряжённая… Расслабься, Алиса, мы не причиним тебе вреда.

Прозвучало так, будто она – сестра милосердия, а не жена-компаньонка в поисках подвернувшегося триолизма. Я хотела сказать: «Отвали. Я не твоя благотворительная подопечная» и попыталась отстраниться. Мысленно – отчаянно, яростно. Но тело не отреагировало. Оно будто стало чужим, отключённым, парализованным алкоголем и усталостью. Остались только три вещи: судорожное дыхание; глухой пульс, настойчивый, как барабан в ушах; тошнота, временами подкатывающая к горлу.

Когда я поняла, что они действительно задумали провернуть, было поздно, Ральф уже сел на край кровати возле меня. Пальцы коснулись верхней пуговицы моей блузки, медленное, почти нежное прикосновение.

– Ты же не против? – спросил он, как бывший, который знает: она пьяная, слабая, и сегодня – его шанс из прошлого.

Вопрос прозвучал не как запрос на согласие, а как формальность. Как дань вежливости, которую можно и проигнорировать. И я почти рассмеялась, мысленно проклиная его.

«О, конечно! Я мечтала об этом с тех пор, как ты бросил меня семь лет назад! Да, давай заново! Только на этот раз – втроём, чтобы я почувствовала себя по-настоящему униженной и использованной!»

Но я промолчала. Потому что тело не слушалось. Потому что стыд уже сжёг все мосты. Потому что где-то внутри я ненавидела себя настолько, что готова была дать им то, что они хотели, просто чтобы перестать существовать. Надеюсь, они просто избавятся от меня после того, как закончат начатое.

Вторая пуговица. Третья. Ткань распахнулась, обнажив грудь под тонким бюстгальтером. Эти действия заставили соски затвердеть. Не от желания, а от внезапного стыда, от осознания собственной уязвимости.

Я закрыла глаза, потому что планета стала раскачиваться быстрее, видимо, только для меня. Но даже в темноте я чувствовала их взгляды на себе. Не хищные, не жадные, а… изучающие. Сочувствующие. Это было хуже. Потому что сочувствие означало, что они видят меня насквозь – мою слабость, мою беспомощность, мою разбитость.

Жанна наклонилась ближе. Её ладонь легла на мой лоб, затем погладила по волосам, как мать, убаюкивающая больного ребёнка.

– Всё хорошо, – прошептала она. – Просто отпусти…

«Отпусти» – простое слово, которое должно было освободить меня. Но от чего? От страха? От стыда? Или от мыслей о том, что они вдвоем собираются взять меня насильно?

А потом… Потом я почувствовала, как ладонь Ральфа скользнула по моей шее, вниз к ключицам, к груди. Прикосновение было осторожным, почти робким, но в нём читалась скрытая настойчивость, как у человека, который знает, что получит желаемое в любом случае.

Я сжала кулаки, пытаясь найти хоть каплю силы, хоть искру сопротивления. Но всё, что у меня осталось, – это мысли. И этот бесконечный, мучительный стыд. Стало мерзко. Сил не было. Ни на крик. Ни на удар. Ни даже на поворот головы.

– Ты возбужденная, – сказала Жанна, и её ладонь прошлась по моему бедру.

Я дёрнулась инстинктивно.

– Нет… – выдохнула я, но голос был слабым и почти неразборчивым.

Пальцы парня коснулись груди – не грубо, но без спроса. Я задрожала. Не от удовольствия. От предательства собственного тела, которое отозвалось: набухло, затвердело, будто ждало этого касания все гребанные семь лет.

– Ты же хочешь, – прошептал он. – Не сопротивляйся, тогда будет приятнее. Мы с женой давно хотели попробовать что-то новое в сексе…

– Нет… – повторила я, и слёзы потекли по вискам. Слово «пожалуйста» так и осталось неозвученным. Ведь никто не слушал. Как будто я не человек, а дешевая кукла из секонд-хэнда, которую можно раздеть, использовать и поставить обратно.

Жанна опустилась на колени у кровати. Её руки стянули мои джинсы. Потом трусы. Медленно. Почти бережно, что вызывало новый позыв тошноты.

– Она такая красивая… – с восхищением сказала Жанна. В её голосе не было похоти, только чистое, почти детское удивление перед чем‑то хрупким и редким.

И тогда её рот коснулся моего живота. Лёгкое, как пёрышко, прикосновение, а следом тихое дыхание, от которого по коже побежали мерзкие мурашки. Я закрыла глаза. Пыталась уйти в себя, спрятаться за веками, найти хоть клочок пространства, где нет их рук, их голосов. Хоть отключиться на это время. Но мозг не собирался этого делать.

А тело горело… Оно отвечало… На физическом уровне оно уже сдалось.

Ральф раздвинул мои ноги, как будто это было его законное право. Как будто я уже давно согласилась, просто ещё не осознала. Жанна опустила голову ниже. Её слегка неуверенный язык коснулся клитора.

Я тут же всхлипнула. Не от наслаждения, а от шока. От внезапного осознания: никто, кроме тех двоих из клуба, никогда не касался меня так. Не было ни прелюдий, ни робких прикосновений, ни вопросов, только решительное, безоговорочное вторжение в моё тело, в мою личную вселенную. Как делают сейчас эти двое – просто использовали момент, как туристы, желающие попробовать экзотики, не зная, что это – не еда, а яд.

Жанна не просила разрешения. Она брала, как и Лукас, и Кай. Как будто имела право. Как будто я уже принадлежала им: не по обязательству, не по любви, а по какому‑то их семейному договору дурных фетишистов.

Ральф тем временем поднял мою руку и заставил коснуться его члена.

– Потрогай, – приказал он, и в его голосе не было ни просьбы, ни мольбы – только твёрдая уверенность в том, что я подчинюсь.

Я попыталась сомкнуть пальцы в кулак. Но он сжал моё запястье – не сильно больно, но так, что сопротивляться просто смешно, – и водил моей рукой вверх-вниз.

«Идиотка, Алиса! Ты сбежала от монстра, чтобы попасть в руки к похотливым клоунам!»

Я чувствовала его твёрдость, его жар, его напор, а во рту была нестерпимая горечь. Он не просил, а обучал, показывал, как надо, как правильно, как хочется именно ему. Мне хотелось любыми способами оторвать от него руку, хоть отрезать ее, но удача мне так не подвернется.

Жанна вошла во вкус. Её пальцы из неуверенных быстро переросли в точные, уверенные, знающие. Она не спрашивала: «Тебе нравится?». Она говорила: «Ты уже потекла. Значит, хочешь».

– Кончи же, – прошептала она, продолжая ласкать меня языком то вверх-вниз, то по кругу. Её голос звучал где‑то внизу, но проникал в самое сознание, как отрава, медленно растекающаяся по венам, пока перед глазами плясал их потолок.

– Не надо, пожалуйста… – вырвалось у меня, но слова прозвучали жалко, неубедительно.

– Ты уже кончаешь, – причмокнула, и в её голосе прозвучало удовлетворение, почти торжество.

И правда – внутри всё сжалось, как пружина, готовое взорваться, даже если разум кричал: «Нет!». Я не хотела. Но тело не слушало. Оно просто отзывалось на чужие прикосновения, как инструмент на руки мастера. Я кончила тихо, с болезненным стоном, похожим на плач, с закрытыми глазами и стиснутыми зубами. Слёзы текли по щекам не от удовольствия от оргазма, а от стыда. От осознания, что моё тело способно на такое без моего согласия, без моей воли.

Вот и всё.

Я больше не святая. Я даже не жертва. Я дешёвая шлюха, которая кончает даже тогда, когда её используют.

После этого Ральф тут же поднял меня и посадил на себя, как будто я – секс-кукла из магазина, а не женщина с именем, прошлым и правом на «нет».

Я не могла удержаться. Мои руки соскользнули с его плеч, как мокрые листья с веток в шторм, а тело было ватным. Он вошёл членом резко, без подготовки – больно, без смазки, без капли уважения. Это не было даже страстью. Лишь осуществление его больных желаний.

– Держись, – сказал он, обхватывая меня за талию, но в его голосе не было заботы – только гнусное требование.

Но я не могла. Я проваливалась в чёрную яму, где не было «я», не было «нет», не было ничего, кроме тела, которое позволяло делать с ним что угодно. Где‑то на краю сознания билась мысль: «Нет… Это не со мной», но она тонула в ритме его грубых движений, в жесткости его рук на моих бедрах, в запахе кожи и пота, от чего тошнило лишь сильнее.

Жанна встала за мной. Её мягкая, тёплая, большая грудь прижалась к моей спине. А руки скользили по моей груди, по животу, по шее, как будто она лепила из меня новую женщину – послушную, податливую, лишённую воли. Она целовала меня, пока Ральф двигался внутри – глубоко, ритмично, без жалости.

– Ты такая горячая… – шептала она. – Почему ты притворяешься, что тебе не нравится? У тебя был секс втроём хоть раз? Сомневаюсь, так наслаждайся моментом.

«Да, конечно! Потому что я – твой бесплатный секс-объект на вечер!»

Я не отвечала. Как будто Алиса умерла, и осталась только оболочка, которую используют. Только тело, которое знает только одно: подчиняться.

Ральф кинул меня на спину, резко, без предупреждения. Движение было чётким, почти механическим, как будто он давно знал, что и как будет делать. Жанна раздвинула мои ноги. Не робко, не с вопросом во взгляде, а уверенно, будто выполняла давно продуманный план. Он вошёл снова уже сильнее, ещё жёстче. Каждый толчок отдавался в теле, как удар молота. Его таз бился о мои бёдра, оставляя синяки, сейчас ещё незримые, но ощутимые, как метки, подтверждающие реальность происходящего.

Я смотрела в потолок. Не моргая. Не дыша. Лишь слезы стекали уже по шее на подушку. Как будто это происходило не со мной. Как будто я наблюдала за чужой жизнью через мутное стекло. Мысли метались, пытаясь найти убежище, но нигде не находили опоры.

«Это не я… Это не моё тело… Это просто сон», – повторяла я про себя, но боль и липкость чужих рук безжалостно возвращали меня в реальность.

Жанна опустилась между нами. Её горячее, прерывистое дыхание коснулось моей кожи. Пальцы вновь нашли мой клитор – лёгкие, почти невесомые касания, которые тут же сменились уверенными, быстрыми движениями. Ральф ускорился. Его дыхание стало тяжёлым, сбивчивым, а движения ещё более резкими, почти озверевшими. Чувствовала, как внутри нарастает волна ярости, отчаяния, бессилия. Я закричала не от удовольствия, а от агонии, потому что тело сдалось, а душа сгорела дотла.

И тогда – второй оргазм.

На этот раз болезненный настолько, что во рту я почувствовала металлический привкус. Он разорвал меня изнутри, оставив после себя лишь пустоту и жгучий стыд. Звук моего крика повис в воздухе – короткий, пронзительный, как разбитое стекло, – и растворился в тишине комнаты.

Жанна улыбнулась. В её глазах не было триумфа, только спокойное удовлетворение, будто она завершила кропотливую работу. Ральф замер, тяжело дыша, его взгляд скользнул по моему лицу, холодный, оценивающий. Он вытащил член, кончил на меня сверху и лёг рядом. Просто. Обыденно.

Когда всё кончилось, они легли рядом, как счастливые влюблённые после первого свидания. Жанна утёрла мне слёзы, как мать, Ральф погладил по голове, как хозяин собаке. Она обняла меня сзади, прижала к себе, как будто я – их общая победа. А я лежала с открытыми глазами, чувствуя, как его вязкая сперма мерзо стекает по моим бёдрам, как её тошное дыхание обжигает шею, как внутри пусто, а всё тело разрывает от вспышек боли.

И в этот момент я поклялась себе: если кто-то ещё раз коснётся меня без моего согласия… Я убью его. Или себя. Но больше не позволю использовать себя…

⁀➷Глава 4

Каждый вдох резал лёгкие, как битое стекло. Голова раскалывалась на части не только от вина, а от осознания. От беспощадного, ослепляющего понимания того, что произошло этой ночью.

Я вышла из такси, как будто выходила из худшей версии ада – в саже, с душой, перепачканной чужими руками, и с памятью, которую хочется вырвать с мясом. Стоило опереться на стену дома, как в голове вспыхнуло дежавю: точно так же я держалась за нее вчера после кинотеатра. В голове появилась новая идея для подписи ролика в TikTok, если бы я сейчас упала носом в грязь:

«Шок-контент! Сбежавшая из Лиссабона архитекторша была замечена за сексом втроём и теперь на радостях не может найти аптеку!».

Каждый вдох – как глоток горячего стекла. Голова не раскалывается, а разваливается на куски, как бракованный макет виллы. А в животе не тошнота, а настоящая тоска по Элиану, потому что только он знает, как убить меня быстро, без мучений и без крови.

Как я могла?..

Я хотела быть «нормальной».

Ходить за краской. Смотреть артхаус. Пить вино в одиночестве. А стала шлюхой в постели пары, которая, судя по всему, мечтала об этом со времён моего первого провального поцелуя в школе.

Я шла, прижимая ладонь ко лбу, будто могла физически выдавить из мозга образ Жанны, лижущей меня между ног, и Ральфа, толкающегося во мне, пока я плакала от стыда и боли, а не от удовольствия, как они решили оба.

Это не секс. Это – пытка с участием зрителей. И самое унизительное? Я кончила. Два раза. От их «прикосновений». От их «власти». От их «заботы».

Пульсация в висках становилась всё острее, превращаясь в тупой, настойчивый колокол, бьющий изнутри.

Нужны таблетки. Вода. Тень. Тишина. И побыстрее.

Нужна юбая передышка от этих мерзких воспоминаний, которые липнут к коже, как промокшая, грязная одежда после урагана. Я пыталась сосредоточиться на звуках города: гуле машин, шагах прохожих, далёком лае собак. Пыталась вцепиться в эти звуки, как в спасательный трос, но они тонули в оглушительном эхе внутренних голосов.