Разведка особого назначения. Человек, которого не было

Ивен Монтегю, Патрик Бизли

Разведка особого назначения. «Мясной фарш» и другие операции Британского адмиралтейства. 1939-1945

Серия «Искусство разведки»

Перевод с английского Логинов С. Т., Медникова Э., Юровский А.

© Бизли П., 2026

© Монтегю И., 2026

© Логинов С. Т., пер. («Разведка особого назначения»), 2026

© Медникова Э., Юровский А., пер. («Человек которого не было»), 2026

© ООО «Издательство Родина», 2026

Бизли П

Разведка особого назначения. История Оперативного разведывательного центра английского Адмиралтейства в 1939–1945 годы

Предисловие

Спустя 20 лет после окончания Второй мировой войны гросс-адмирала Карла Деница спросили, «чувствовал ли он во время битвы за Атлантику, что ему противостоял единый разум командования, читавший его мысли». «Нет, – ответил он, – пока Хортон не возглавил в ноябре 1942 г. в Ливерпуле руководство противолодочной войной, ничего такого я не замечал».

Эта похвала в адрес адмирала сэра Макса Хортона была вполне заслуженной, но в приведенном ответе Деница обнаруживается его простительное неведение о существовании отдела, входившего в управление английской военно-морской разведки, который практически являлся центральной нервной системой не только в борьбе с подводными лодками, но и во всей морской войне с Германией. Таким подразделением, малочисленным, не укомплектованным, работавшим с непосильной нагрузкой, был Оперативный разведывательный центр Адмиралтейства (ОРЦ).

О нем лестно отзывались многие: и адмиралы времен войны, и историки флота, такие как Эндрью Каннингхэм и кептен ВМС Роскилл. Деятельность ОРЦ была так засекречена, что первые папки тщательно отобранных досье попали в государственный архив только в конце 1975 г. Поэтому ранее не было возможности написать подробный, основанный на фактах рассказ о задачах центра и его достижениях. В предлагаемой книге попытаемся восполнить этот пробел.

Глава 1

Прозорливые мужи

Если считать Вторую мировую войну во многом всего лишь продолжением Первой, то нетрудно прийти к заключению, что появление ОРЦ восходит именно к тому давнему военному конфликту. Своим возникновением этот центр обязан адмиралу сэру Уильяму Джеймсу. В 1917 г. он возглавлял знаменитую предшественницу ОРЦ – «Комнату 40», а в 1936 г. занимал пост заместителя начальника штаба ВМС. Между двумя упомянутыми ведомствами большая разница, но, поскольку центру в значительной мере пошли на пользу опыт и ошибки его родоначальницы, стоит попытаться дать оценку сильным и слабым сторонам «Комнаты 40».

Названная по номеру помещения в старом здании Адмиралтейства, где она тогда находилась, «Комната 40» большую часть периода своего существования, по сути дела, представляла собой бюро по анализу и дешифровке криптограмм. Благодаря бесценному дару нашего русского союзника – своду сигналов германского военно-морского флота, обнаруженному на затонувшем в Балтийском море немецком крейсере «Магдебург», отдел, состоявший из горстки сотрудников, к концу 1914 г. начал раскрывать целую серию вражеских кодов и шифров. Не являясь до 1917 г. составной частью управления военно-морской разведки, этот отдел, тем не менее, сделал возможным появление легендарной личности – адмирала сэра Реджинальда Холла, быть может, наиболее известного начальника разведки во всей ее истории. Операцию с пресловутой телеграммой Циммермана, повлекшей вступление в войну Соединенных Штатов в апреле 1917 г., провел он, а не Форин офис[1]. И все же, хотя в «Комнате 40» расшифровали множество дипломатических донесений вражеских и нейтральных государств, ее первейшей обязанностью было служить, конечно же, военно-морскому флоту. Поэтому нас интересует именно данная сторона дела.

Вся деятельность, протекавшая в «Комнате 40», держалась в такой тайне, что лишь очень немногие офицеры в Адмиралтействе и на кораблях английского военно-морского флота знали о ней. Благодаря умению читать радиодонесения немецких ВМС в «Комнате 40» знали больше об операциях и намерениях флота адмирала Шеера, чем в любом другом подразделении королевских ВМС. Но сотрудникам «Комнаты 40» не разрешалось входить в прямые контакты с адмиралом Джеллико[2] и соединениями кораблей британского флота. Им дозволялось, в сущности, одно: направлять кому-либо из небольшого числа знавших о существовании «Комнаты 40» офицеров оперативного управления штаба ВМС переводы расшифрованных в ней текстов немецких радиограмм. И хотя в «Комнате 40» знали сущность и источники этих сообщений, оценку каждого такого донесения, попадавшего к выделенным для этого офицерам оперативной службы, производили именно они, решая, что из этой информации препровождать адмиралу Джеллико. Практически эти офицеры не обладали разведывательной подготовкой и не являлись специалистами по имперскому флоту Германии. Поэтому не удивительно, что, когда создавались ситуации, близкие к решающим сражениям, они оказывались не в состоянии грамотно использовать попадавшую к ним в руки бесценную информацию.

Никакого опыта, как обращаться с такого рода разведданными, разумеется, не было. Даже сама идея о необходимости создания главного штаба ВМС только незадолго до этого была навязана упорствовавшему командованию флотами первым лордом Адмиралтейства[3] Уинстоном Черчиллем. «Комнату 40» создали, когда война уже началась. Она не являлась частью существовавшего истэблишмента. Талантливые сотрудники, которыми ее укомплектовали, не были еще профессионалами. Среди них были финансисты и интенданты, школьные и университетские преподаватели, клерки. Большинство морских офицеров того времени (Холл, как редкое исключение, к ним не относится) считали немыслимой саму возможность доверить анализ, обработку и рассылку информации, от которой зависели и тактика, и развертывание боединений военно-морского флота, людям, не имевшим специальной военно-морской подготовки. Считалось, что такая задача могла быть по плечу лишь оперативно-плановым органам штаба ВМС.

Для Джеллико главная цель разведки заключалась в обеспечении Гранд флиту[4] безопасного выхода с его базы в Скапа-Флоу. Ему приходилось остерегаться подводных лодок, и потому нужно было выйти с достаточным запасом времени, чтобы успеть перехватить немецкий флот и завязать с ним бой в период его непродолжительных и сравнительно редких рейдов в южную часть Северного моря. С учетом факторов времени и расстояния надежда на успех могла быть реальной только в том случае, если бы оба флота вышли из своих баз практически одновременно. Заблаговременное уведомление Джеллико не мог получить ни от кого, кроме криптографов «Комнаты 40», что они, собственно, и сделали перед битвой при Ютландии. Последовавшие серьезные ошибки в обращении с их информацией серьезно усугубили тот факт, что эта битва не стала вторым Трафальгаром – пылкой мечтой королевского флота. Ведь Трафальгара в глубине души ждала вся Англия.

Утром 31 мая 1916 г. корабли германского Флота открытого моря[5] вышли из рек Яде и Эльбы с намерением внезапно атаковать линейные крейсеры, которыми командовал Битти, до того, как на помощь к нему мог подоспеть Джеллико с главными силами британского Гранд флита. Немцам хотелось к тому же заманить Джеллико в ловушку из расставленных на позициях подводных лодок. Признаки этой операции «Комната 40» обнаружила примерно за двенадцать часов, о чем должным образом был поставлен в известность Джеллико. Благодаря этому его флот вышел в море за два часа до выхода из Гавани первых кораблей Шеера и взял курс на юг. Пока все шло гладко.

Около полудня 31 мая в «Комнату 40» вошел начальник оперативного отдела кептен ВМС Томас Джексон и спросил, откуда радиопеленгаторные станции (РПС) зафиксировали позывной сигнал «ДК», которым обычно пользовался командующий германскими ВМС. Ему совершенно точно ответили: из Яде. Щелкнув каблуками, Джексон резко повернулся и вышел. Если бы он спросил, где находился адмирал Шеер в тот конкретный момент, он получил бы совсем иной ответ. Каждый в «Комнате 40» знал, что когда Шеер выходил в море, он передавал позывной сигнал «ДК» в Вильгельмсхафен береговому штабу, а сам обычно пользовался другим, надеясь перехитрить англичан.

Не поставив в известность «Комнату 40», Джексон распорядился сообщить Джеллико и Битти, что главные силы немецкого флота все еще находились в Яде, поскольку их предполагаемый выход в море, видимо, задерживался из-за недостатка разведданных с дирижаблей. На самом же деле к тому времени Шеер уже более десяти часов полным ходом шел на север. Какого же было удивление Джеллико и Битти, когда они менее чем через четыре часа после получения неправильно понятого злополучного сообщения Джексона встретились лицом к лицу не только с линейными крейсерами, но и со всей немецкой армадой. Это поколебало их веру в Адмиралтейство как источник надежных разведданных о противнике.

Но встреча, честно говоря, была неожиданной для обеих сторон, и только благодаря блестящей тактике Шееру удалось в самый последний момент вывести свои поврежденные корабли из отчаянной ситуации. И даже при всем том, несмотря на поздний час, в какой противники обнаружили друг друга, – ведь почти все время была скверная видимость, – этот день мог бы завершиться тяжелым поражением для немцев. Хотя они причинили англичанам больше повреждений, чем получили сами, их корабли тоже испытали на себе мощные удары; нм противостоял все еще численно превосходящий противник. Поэтому на следующий день немцы, в отличие от Джеллико, не проявили желания возобновить сражение. Все надежды они возлагали на то, что ночью им удастся найти возможность обойти английский флот, корабли которого находились между ними и их базами, чтобы тем самым обеспечить себе благополучный отход от противника. Шеер мог выбрать один из четырех маршрутов для возвращения домой, но Джеллико счел наиболее вероятным именно тот, – и на этом он основывал свои действия, – который Шеер забраковал. Этого не случилось бы, если бы английский командующий получил всю информацию, какой в тот момент располагала «Комната 40», и поверил в нее. В 9.58 вечера ему было направлено донесение о местонахождении и курсе следования замыкающей части германской эскадры, однако, к сожалению, тот корабль, положение которого легло в основу сообщения, шел неверным курсом; он оказался не там, где должен был находиться по его же собственному донесению. Джеллико знал, что указанное ему оперативным управлением положение этого корабля не было точным. В результате эта ошибка, вдобавок к прежней, окончательно подорвала его доверие к информации Адмиралтейства.

И когда через пятьдесят минут он получил новое сообщение о том, что германской эскадре отдан приказ возвращаться в порт, причем указывался и наиболее вероятный курс следования, Джеллико проигнорировал его, предпочитая полагаться на собственные оценки обстановки. Он продолжал двигаться в том направлении, которое постепенно все больше отдаляло его от Шеера. Последнему удалось обойти британскую эскадру с тыла и избежать боевого соприкосновения.

Вот, пожалуй, и все об информации, которую операторы Адмиралтейства фактически направляли Джеллико. Но печальная история на этом не кончается. Вскоре после расшифровки упомянутых выше сигналов в «Комнате 40» перехватили депешу Шеера с приказанием провести разведку с дирижаблей на рассвете в районе Хорнс-Рифа – прохода, по которому адмирал собирался возвращаться на свои базы. Это и последующие сообщения – а в них как на ладони читались намерения немцев – «Комната 40» в точности передала операторам, но дальше стола дежурного офицера они не пошли. На следующее утро англичане прочесывали уже пустое море. Шеер спокойно вернулся в Вильгельмсхафен. Только спустя несколько лет после войны Джеллико узнал о самом существовании упоминавшихся важнейших депеш.

Главная причина неудач разведки в Ютландской операции предельно проста: «Комнате 40» не разрешалось действовать в качестве оперативного разведцентра. Передача по инстанциям подготовленной в ней и только ей хорошо понятной информации возлагалась на небольшую группу офицеров, не обладавших ни специальными знаниями, ни соответствующими качествами для использования ее по назначению. В последующей оценке этого сражения военно-морской штаб отмечал: «Существовавший порядок засекречивания был возведен в абсолют… жизненно важная информация направлялась только начальникам Генерального штаба и его Оперативного управления, которые либо переправляли ее дальше, либо задерживали. Решить, что сделать с ней с учетом уточнения поступавших разведданных, вправе был лишь отдел, отвечавший за эту информацию непосредственно. Разведывательное управление, обязанное снабжать командующего данными о передвижении германского флота, такой работой не занималось: его функции были ущемлены».

Адмирал Джеймс поместил проливающее свет замечание в написанной им биографии Холла[6]: тот признавал необходимость преобразования «Комнаты 40» «в разведцентр с функциями, отличными от обязанностей бюро по дешифровке депеш. Но ситуация тогда еще не позволяла обратиться в военно-морской штаб с радикальным предложением, и Холл вынужден был бездействовать до следующего года». Такова сила предрассудков и консерватизма у моряков.

Весной 1917 г. наступили перемены: «Комната 40» перестала поставлять разведуправлению (РУ) необработанную информацию. Она начала передавать все фактические материалы в виде продуманных оценок намерений и характера передвижений кораблей немцев. Но и тогда за операторами оставалось право решать, как на практике поступать с прогнозами «Комнаты 40»: что из них передавать дальше, а что бросать в корзину. Улучшение налицо, но оно не давало окончательного ответа; причина укоренившихся недостатков заключалась отчасти в структуре самого разведуправления.

В «Комнате 40» видели эти слабости, во всяком случае, некоторые молодые сотрудники. Вскоре после войны один из них самостоятельно или в соавторстве опубликовал две записки[7] с подробной критикой и предложениями, оказавшимися весьма кстати молодому офицеру, которому в 1937 г. поручили создать оперативный разведывательный центр. Стоит поэтому привести пространные цитаты из этих записок.

Первая запись называется «Морские традиции и морская разведка». В начале в ней выражается сомнение в пригодности офицеров флота командного профиля для работы в разведке: «Он – человек действия, никогда не теряющийся. Он должен без промедления, не колеблясь, принимать решение по каждой ситуации и проявлять готовность моментально выполнить любое поручение, любой срочный приказ. В этом его сила и слабость. Благодаря этим качествам он – лучший офицер в мире, но они же делают его неспособным справляться с обязанностями, которые требуют административного, организаторского (ведь речь идет не просто о том, чтобы отрядить людей на работы) и аналитического таланта. Больше того, эти его качества мешают ему понять, что бывают дела, с которыми он не в состоянии справиться»[8].

В этом правиле тоже есть, конечно, свои исключения, но нельзя ожидать, что за два года на новой работе в Адмиралтействе средний офицер командного профиля изменит свои привычки и методы, которые вбивались ему в голову более десятка лет. Имеется, однако, один разряд кадровых офицеров, а именно казначеи[9], которые по характеру их служебной подготовки и практическому опыту почти готовы для работы в разведке. Ведь проводится же специализация в других должностных категориях. Почему бы хозяйственникам и финансистам не специализироваться в качестве офицеров разведывательной службы? «Тогда флот располагал бы и на кораблях, и в Адмиралтействе штатом постоянных сотрудников, подготовленных для работы, сама суть которой требует длительной и непрерывной службы на одном участке. Увольнение офицеров, занимавших ответственные должности, не нарушало бы тогда преемственности в работе и ее эффективности».

В заключение в записке осуждался установившийся дух непринятия критики не только в разведуправлении военного времени, но и во всех компонентах Адмиралтейства. «Управления оперативного планирования и разведки, как обнаружилось во время войны, абсолютно не отделимы друг от друга. Для любых намечаемых или осуществляемых операций на море необходимы широкие знания замыслов и характера передвижений кораблей противника. Держать каждое управление в изолированном доте – значит игнорировать опыт. Достичь полной отдачи можно только посредством такого правила, которое позволит соответствующим работникам каждого управления входить в тесное взаимодействие, – истина, верная во многих отношениях, – но лишь при работе в идентичных сферах или над аналогичными проблемами. Именно тогда на результате совместных усилий отразятся не только личные особенности специалистов, но и вся широта их взглядов. Определится окончательный вывод, установленный с учетом всех аспектов исследуемой проблемы в свете комплекса знаний, которые могут быть привнесены каждым управлением».

Вторая, более пространная записка озаглавлена «Организация военно-морской разведки (на базе исторического анализа войны 1914–1918 гг.)». В начале в ней утверждается, что много внимания уделялось анализу различных операций на море в прошлую войну, а также причинам их успехов и неудач, но что не подвергалось тщательному разбору, так это деятельность Адмиралтейства, поскольку для нее нет таких сравнительных критериев, как для кораблей, у которых для взаимной оценки имеется конкретный или потенциальный аналог. Не было предпринято и попыток улучшить работу Адмиралтейства. «В то время как архитектура, размеры, оборудование и вооружение кораблей с каждым десятилетием изменяются до неузнаваемости, а теория морской войны и связанные с ней проблемы подвергаются радикальной трансформации, организационная структура Адмиралтейства, от которой в конечном итоге зависит боевая эффективность всех ВМС как вида вооруженных сил, может оставаться почти полностью незатронутой новыми веяниями и идеями просто из-за того, что она еще не пересматривалась». В то же время современная техника неизбежно приводит к большой концентрации власти и ответственности в Адмиралтействе в ущерб командующим флотами.

В последующей части, где записка обращается к разведуправлению, в ней высказываются серьезные замечания по поводу организации работы Адмиралтейства в военное время. Автор (или авторы) считает совершенно недопустимым, что «Комната 40» – отдел, поставлявший важнейшую и наиболее надежную информацию о морском противнике, – не являлась до мая 1917 г. составной частью разведуправления. И даже когда это произошло, связи между личным составом «Комнаты 40» и другими подразделениями РУ, работавшими с ценными источниками информации, оставались далеко не тесными. Например, в самый разгар неограниченной подводной войны офицер, ведавший поиском подводных лодок и слежением за ними, не имел до осени 1917 г. доступа к материалам «Комнаты 40». «Занимаясь захваченными документами, допросом пленных и другими подобными делами, германская секция РУ полного допуска не добилась. Три отдела следовало объединить в единое целое, – во всяком случае, младшие офицеры это отчетливо понимали, – но централизованный орган, который собирал бы и передавал все, что выходило из стен разведуправления, так и оставался мечтой подчиненных, испытавших горькую участь работы в полной изоляции».

В записке критиковалась и малочисленность персонала, перегруженного работой. Ведь сначала по инстанции в оперативное управление направлялись все расшифрованные депеши. Потом, когда их объем возрос, – только наиболее срочные и важные. Чтобы как-то изменить это положение, ввели военный дневник – итог за день. Но дневник приходилось вести дежурному офицеру в промежутках между другой, более срочной работой, а такого человека, который, сделав общий обзор, мог бы решить, что действительно важно и что нет, не было. Систематизированный учет данных не велся, разведсводки фактически не составлялись; то, что могло показаться не представляющим непосредственного интереса, просто выбрасывалось в корзину. В итоге действия германского флота на Балтике долгое время серьезно не анализировались, а ценная информация о его повседневной деятельности и тактических приемах полностью игнорировалась.

Тем не менее автор признавал, что даже в августе 1916 г. существовавшая в РУ структура была несравненно лучше, чем в аналогичных ведомствах других стран и в британском военном министерстве. Подводя итоги, он пишет: «Незадолго до заключения перемирия тогдашнее разведуправление начало наводить порядок в своем хозяйстве. Отдел, ведавший радиосетями противника, стал менее зависимым и не утратил своей целостности. Его подразделения занимались сбором и дешифрированием радиосигналов, станциями радиопеленгования, сбором текущей информации и общей разведкой. Барьеры между ним и другими отделами были ликвидированы. Составлялся план объединения всей разведывательной деятельности в одном ведомстве. К моменту заключения перемирия идея создания в управлении централизованного органа, который получал бы и распределял информацию по отделам, а также поддерживал постоянные тесные связи с другими организациями внутри и вне Адмиралтейства, которые в тот или иной момент могли бы устанавливать контакты с РУ, не получила развития. О ней помнили только несколько подчиненных. По аналогии с другими реформами можно сделать заключение, что силы прогресса рано или поздно восторжествуют».

Возможно, эти перемены и осуществились бы, но вскоре после прекращения военных действий «Комнату 40» закрыли; военно-морское разведуправление, как и сам военно-морской флот, было так урезано, что стало только тенью прошлого. Положение Холла с его беспрецедентными правами и широкими независимыми полномочиями вызывало беспокойство и ревность во многих кругах Уайтхолла. В Форин офис, например, определенно считали, что ни один будущий начальник военно-морской разведки не должен оказывать влияния на события вне компетенции чисто морской сферы, как это делал Холл. Многие в его ведомстве, включая блестящих специалистов по криптографическому анализу, кто не захотел вернуться к довоенным профессиям, были переведены в секретную службу под крышу Форин офис. В то же время тайна, окутывавшая в течение всей войны «Комнату 40», продолжала и в мирное время мешать проведению подробного делового анализа достигнутых ею результатов. К середине тридцатых годов, когда до сознания политиков и общественности начало доходить, что лозунг «война ради окончания войн» перестал служить гарантией такой утопической ситуации, почти ничего не осталось от учреждения, которое при всех своих недостатках внесло несомненный вклад в победу союзников, став предметом зависти для всех компетентных разведок мира.

Большую часть двадцатых и тридцатых годов разведуправление ВМС, оставаясь формально основным подразделением главного штаба ВМС, превратилось на деле в некие задворки, куда тщеславные морские офицеры чаще всего не искали назначений. Вместо них оно пополнялось обычно теми, кому оставалось дослужить на флоте до отставки два-три года. Поэтому отнюдь не могло вызвать большого удивления, когда в 1936 г., в момент абиссинского кризиса, который едва не вовлек Англию в войну с Италией, заместитель начальника главного штаба ВМС Джеймс по прозвищу Кипучий, вспоминая свою работу в 1917–1919 гг., – он тогда был шефом «Комнаты 40», – высказал серьезную озабоченность по поводу способности управления выполнить свои задачи в условиях чрезвычайной обстановки.

У Джеймса были все основания для такой тревоги. От созданной Холлом великолепной организации почти ничего не осталось. Управление было теперь организовано по так называемому «географическому принципу»; каждый отдел занимался определенной страной или группой стран. В целом отделы располагали вполне достаточной информацией о ходе военно-морского строительства за границей и о береговой обороне, но у них не было ни людей, ни заинтересованности в том, чтобы собирать и кому-то передавать сведения об организации, базировании и передвижении иностранных флотов. В этом смысле положение с «оперативной» разведкой улучшилось ничтожно мало по сравнению с теми временами, когда еще отец Холла занял в 1892 г. только что созданный пост начальника разведуправления флота. Работая неполный день вместе с еще одним офицером, они представляли собой то, что называлось «Отделом передвижений». Его продукция никакой точностью не обладала: она чаще всегда содержала устаревшие данные. Сведения о местонахождении японских, итальянских и германских кораблей, взятые из донесений военно-морских атташе, консулов и офицеров-информаторов, столбцом заносились в пухлые старомодные бухгалтерские реестры. Последние новости зачастую имели месячную давность. Справочник для служебного пользования с указанием предположительного развертывания военно-морских флотов издавался только раз в квартал. Отдел не выписывал даже регистра Ллойда, в котором, во всяком случае, на каждый день и весьма точно регистрировалось движение торговых судов всех стран мира. Сведений от секретной службы о передвижении военных кораблей фактически не поступало. Действующих радиопеленгаторных станций было всего пять: две – в Соединенном Королевстве, одна – на о-ве Мальта и две – на Дальнем Востоке. Поэтому возможность определить координаты кораблей, находящихся в море, была еще более отдаленной, чем получение о них своевременной информации, когда они находились в портах.