Хронопетля Пробуждение Бездны

Иван Старостин

Хронопетля Пробуждение Бездны

Том I: «Хронопетля: Пробуждение Бездны» Глава 1: «Тень, которая боялась огня»

-–

Март 1347 года.

Городок под названием Сен-Клер-ле-Мин – не на картах, не в хрониках. Только в пыли одного из аббатских архивов, в списке «забытых приходов», значится: «утрачен в год Великой Скорби, по милости Божией и по воле Тьмы».

Снег шёл третий день. Не белый – серый, пропахший гарью и чем-то ещё: пресным, как сломанная кость. Братья в монастыре Святого Амвросия уже неделю не хоронили мёртвых. Земля не оттаивала. Тела складывали в часовне, завешивали полотном – и шептали псалмы, глядя в пол.

Только брат Элиас не шептал.

Он стоял у южного окна, прижав лоб к ледяной решётке, и считал тени.

Не людей – их отражения на стене от факела.

Факел в его руке горел ровно. Пламя – жёлтое, чуть синеватое у основания. Стена – из грубого известняка. И всё же…

У старого брата Мартена, дрожащего в углу с чашей кислого вина, тень подрагивала в такт, но… отставала. На полудыхания. На полудар сердца.

У юного послушника Жана, таскавшего воду, тень делала шаг раньше, чем он сам.

А у умершего брата Луки, чьё тело лежало у алтаря под покрывалом, тень… не исчезла. Она сидела на скамье, сложив руки, и смотрела в пустоту – хотя тело уже двое суток не касалось света.

– Это не богохульство, – прошептал Элиас, не оборачиваясь. – Это грамматика.

Он был не монахом по призванию. Раньше – до чумы, до бегства из Парижа, до того, как его имя стёрли из учёных кругов – он был мастером хронографии, алхимиком, искавшим ритм времени. Его выгнали за «ересь о плавающих часах»: он утверждал, что время – не река, а ткань, и в ней бывают… складки. Места, где вчера и завтра соприкасаются, как складки плаща.

И теперь, в этом замерзшем улье страха, он видел складку.

Внезапно – стук в дверь. Три удара. Чётких. Не монашеских.

Элиас обернулся.

За дверью – никто не должен был стоять. Врата монастыря заперты на засов. Город мёртв. Дороги – в снегу.

Он подошёл. Рука на засове – дрожит.

Открыл.

На пороге – человек в сером плаще без знаков. Лицо скрыто капюшоном. На плечах – ни снега, ни инея. Как будто он прошёл сквозь метель – и она отступила.

Он не вошёл. Не заговорил.

Только поднял правую руку – и приложил ладонь к стене у дверного косяка.

На камне, под его пальцем, загорелась трещина. Не от жара. От холода. Тонкая, чёрная, как шов на коже. Внутри – не пустота. Там пульсировала глубина. И в ней – мелькнул силуэт:

круглый, гладкий, чёрный. Куб. С одной гранью, дышащей мягким золотым светом.

– Он помнит вас, – сказал незнакомец. Голос – не старый и не молодой. Он звучал одновременно из трёх точек: изо рта, из-за спины Элиаса, и – из самой трещины в стене. – Даже спящий слышит шаги детей.

– Кто? – выдохнул Элиас.

Незнакомец медленно опустил капюшон.

Под ним – ничего.

Не маска. Не пустота.

Просто… пространство, в котором отражалась комната за спиной Элиаса – но наоборот. Книги на полках – перевёрнуты. Факел – горит вниз пламенем. И в этом отражении – он сам, Элиас, сидит за столом и пишет:

«…и я понял: чума – это не смерть. Это звонок. И мы – те, кто открыл дверь».

– Меня зовут Странник, – сказал голос. – А вы – первый, кто увидел тени.

Он развернулся.

Снег за его спиной расступился, образуя узкую тропу в лес – там, где её быть не могло.

– Идите за мной, – бросил он через плечо. – Пока ваша тень ещё ваша.

Элиас оглянулся.

На стене – его собственная тень.

Она не двинулась, когда он шагнул к двери.

Она осталась у окна.

И смотрела ему вслед.

-–

– Почему тени живут своей жизнью?

– Кто этот Странник – призрак, демон, посланник?

– Что за «куб» в стене?

– И главное: почему именно Элиас видит то, что скрыто от всех?

– Его собственная тень отказывается следовать за ним…

А значит – у неё есть свой путь.

Том 1.

Глава 2.

Ключ в руках мёртвого

Лес поглотил Странника за три шага. Тропа, выстланная сухими иглами под снегом, извивалась, как шрам на живом теле. Элиас шёл, не оглядываясь. Холод не брал его – внутри горела тревога, острее огня. Он не верил в ангелов. Не верил в демонов. Но верил в несоответствия. А здесь их было слишком много: снег, не липнущий к плащу незнакомца; трещина в камне, дышащая тьмой; и его собственная тень, оставшаяся у окна, словно привязанная к месту.

Он шёл.

Деревья становились всё выше, стволы – чёрнее, кора – покрытой узорами, напоминающими письмена. Не латынь. Не руны. Линии изгибались, будто пытаясь повторить движение света в воде. Элиас провёл пальцем по коре – и отдернул руку: под кожей мелькнула вспышка – он *узнал* этот узор. Видел его десять лет назад, в запретных чертежах аббата Тевтонского, в свитке, подписанном одним словом: *«Хронофрагмент»*. Там было сказано: *«Где древо растёт против времени, там земля помнит то, что не случалось»*.

Внезапно тропа оборвалась.

Перед ним зияла впадина, обрамлённая камнями, сложенными без раствора, без следа инструмента. Круг диаметром в двенадцать шагов. В центре – руины. Не церковь. Не капище. Нечто иное. Семь колонн, обломанных на разной высоте, сходились к центральной плите, покрытой снегом. На одной из колонн, почти у земли, виднелась та же трещина – тонкая, чёрная, пульсирующая.

Странника нигде не было.

Элиас вошёл в круг. Снег под ногами не хрустел. Звуков не было вообще. Даже ветер замер. Он подошёл к центральной плите. Снег на ней был ровным – кроме одного места. Там, где лежала человеческая рука.

Чёрная перчатка, кожаная, с серебряным шитьём в виде спирали. Рука торчала из-под снега, сжатая в кулак. Не окоченевшая. Не разложившаяся. Просто… остановившаяся.

Элиас опустился на колени. Осторожно отвёл снег. Под ним – тело в сером одеянии, похожем на плащ Странника. Лицо – скрыто капюшоном. Но он не боялся. Он знал: под ним – то же самое зеркало. То же отражение наоборот.

Он взял руку за запястье. Холодная. Твёрдая. И… тяжёлая. Тяжелее, чем должно быть.

И в этот момент кулак *разжался*.

В ладони лежал **куб**.

Чёрный. Гладкий. Размером с кулак новорождённого. Шесть граней – пять матово-чёрных, без блеска, без следа шва. Шестая – светилась. Не ярко. Тихо. Золотисто-янтарным светом, как угольки в золе. Свет не рассеивался. Он *пульсировал*, как сердце – в такт дыханию Элиаса.

Он поднял Ключ.

В тот же миг все семь колонн ожили.

С треском зажглись узоры на камне – те же, что на деревьях. Свет побежал по линиям, соединяя колонны в единый круг. Над центральной плитой возникло мерцающее изображение: земной шар, но не такой, каким его видели моряки или астрономы в уме. Здесь не было границ, ни морей, ни гор. Только сеть из тончайших нитей – золотых, серебряных, чёрных – переплетающихся в узлы. В одном из узлов пульсировал знак: *семь колец, вложенных друг в друга*.

Голос прозвучал не в ушах. Внутри черепа, между мыслями.

– Это не карта мира, – прошептал Элиас вслух. – Это карта *времени*.

Изображение дрогнуло. Один узел вспыхнул ярче – на месте, где, по его расчётам, должен быть Париж. Затем вспыхнул другой – в пустоте над Атлантикой. Третий – далеко на юге, там, где, по слухам, кончается земля. А затем – седьмой. Тот, что лежал за пределами круга нитей. Там, где пространство сжималось в точку. И в этой точке – надпись, выведенная светом, на языке, которого он не знал, но *понял*:

«Они не пришли. Они уже здесь. И ждали нас с самого начала».

Куб в его руке потеплел.

И вдруг – резкий холод в груди. Элиас пошатнулся. Перед глазами мелькнули кадры:

– Лаборатория с хрустальными сферами, парящими над столом.

– Женщина в серебряном одеянии, вставляющая такой же куб в гнездо на стене.

– Взрыв. Не огня. Тишины.

– И последнее – ребёнок, смотрящий в ночное небо, где вместо звёзд – глаза.

Он упал на колени. Куб не выпустил.

Снег вокруг начал таять. Быстро. Вода стекала по камням, обнажая резьбу на плите – огромный глаз, открывающийся. Под ним – древние буквы, почти стёртые временем:

«Кто коснётся Ключа – тот услышит Бездну.

Кто услышит – тот не забудет.

Кто не забудет – тот пойдёт.

Кто пойдёт – тот вернётся.

Но уже не тем».

Элиас поднял голову.

На краю круга стоял Странник.

Он смотрел не на Элиаса. На Куб.

И впервые за всё это время – он улыбался.

Глава 2. Ключ в руках мёртвого

Том 1. Глава 3. Голос в камне

Элиас не встал. Он сидел на мокром камне, Куб в ладони пульсировал, как живое сердце, и с каждым ударом что-то в его голове становилось чётче – будто сдувалась пелена, натянутая на память ещё с детства. Он вдруг вспомнил – не мыслью, а *телом* – как в шесть лет, гуляя в саду монастыря Святого Жермена, нашёл под кустом гладкий чёрный камешек. Тот же вес. Та же тёплая грань. Он положил его в карман, а утром камешек исчез. Воспитатель сказал: «Дьявол забрал игрушку». Но теперь Элиас знал: он вернул.

Странник шагнул в круг. Снег под его сапогами не таял – он исчезал, обращаясь в тонкий пар, не поднимающийся выше щиколотки. Он остановился в трёх шагах, и впервые заговорил, не пряча лица в капюшоне – хотя под ним по-прежнему было то же зеркало, отражающее всё вокруг наизнанку.

– Ты помнишь, – сказал он. – Это редкость. Большинство забывают до того, как коснутся.

– Что я должен помнить? – спросил Элиас, голос дрожал, но не от страха. От узнавания.

– Что время не линия. Оно – сеть. И каждая жизнь – нить в ней. Но некоторые нити… повторяются. Не копируются. Не возвращаются. Повторяются. Как одна и та же нота в разных октавах.

Он протянул руку – не за Кубом, а к плите. Прикоснулся к вырезанному глазу.

Камень вздохнул.

Плита сдвинулась. Не с грохотом, не с треском – с тихим, глубоким звуком, как будто земля разомкнула челюсти. Под ней зияла лестница. Не грубая, вырубленная в камне. Гладкая, чёрная, из того же материала, что и Куб. Ступени вниз исчезали в полутьме, но не в темноте – оттуда исходил тот же янтарный свет, что и от шестой грани.

– Там, – сказал Странник, – то, что осталось от первого ответа.

– Ответа на что?

– На вопрос, который вы задали, когда впервые зажгли огонь и спросили: «Кто смотрит из тьмы?»

Элиас встал. Куб в его руке слегка наклонился вперёд – будто тянулся к лестнице.

Он пошёл первым.

Ступени не скрипели. Под ногами ощущалась не твёрдость, а упругость – как будто камень дышал. Свет усиливался. Стены шахты были покрыты узорами – не резьбой, а *вплавленными нитями* света. Они медленно переплетались, распадались, складывались в новые фигуры: человек с крыльями и машиной вместо сердца; город, парящий над океаном, разбитым на плиты; звезда, раскрывающаяся, как цветок, и из неё выходит корабль, похожий на китайский иероглиф.

На десятой ступени Элиас остановился.

Из глубины донёсся звук.

Не голос. Не музыка.

Пение.

Тонкое, многочастное, без слов – но каждая нота несла образ:

– ребёнок, улыбающийся впервые;

– старик, выпускающий из рук птицу;

– корабль, входящий в облако пыли, и в этом облаке – лица;

– и в самом конце – тишина, которая звенела, как струна после последнего прикосновения.

– Это они? – спросил Элиас.

– Это мы, – ответил Странник. – То, что осталось от тех, кто пошёл первым.

Они спустились ещё на двадцать ступеней. Свет теперь лился из ниши в стене. Там, на постаменте из того же чёрного материала, стоял камень.

Не алтарь. Не идол. Просто валун, размером с человеческий рост, покрытый тончайшими трещинами. Внутри трещин – свет. И когда Элиас подошёл ближе, трещины сдвинулись. Сложились в слова. На латыни. На греческом. На языке, которого не было ни в одной из известных ему грамматик. Но он читал. Потому что Куб в его руке переводил.

«Мы пришли не завоевать.

Мы пришли не учить.

Мы пришли – чтобы вспомнить.

Ибо вы – наш первый сон.

А сны тех, кто спит слишком долго, начинают сниться сами себе».

В этот миг Куб в его руке вспыхнул – не ослепительно, а глубоко, как вспышка внутри груди.

Из камня вырвался голос.

Не из ниши. Не из стены.

Из самого воздуха между ними.

Голос был множественным. Сотни, тысячи голосов – мужских, женских, детских, механических, беззвучных – говорили одновременно, но в унисон:

– Элиас. Ты вернулся. Мы ждали.

Он отшатнулся. Не от страха. От признания.

Это был его голос.

Но не сейчас.

Голос из того, чего ещё не было.

– Кто вы? – прошептал он.

Голос ответил – и на этот раз – одним звучанием, мягким, как шёпот ветра в сухих травах:

– Мы – те, кто остался в Бездне, чтобы вы могли выйти из неё.

А ты – тот, кто должен решить:

вернуть ли Ключ… или открыть Дверь.

Куб в его руке потянулся вперёд.

К трещине на камне.

К самой большой, самой тёмной – той, что в форме руки, протянутой навстречу.

Элиас сделал шаг.

И остановился.

Потому что в отражении на гладкой поверх Куба – в той самой янтарной грани – он увидел не себя.

Он увидел монастырь.

Но не тот, что остался за его спиной.

Другой.

Высокий. С башнями, уходящими в облака.

И на одной из башен – развевался флаг.

На нём – семь вложенных колец.

А под флагом, у окна, стоял человек в сером.

Он смотрел вдаль.

И в его руке был Куб.

И он улыбался – так же, как Странник.

Только в его глазах не было зеркала.

Там был огонь.

Элиас медленно поднял взгляд.

Странник смотрел на него.

И в его зеркальном лице – отражался тот же монастырь.

Тот же флаг.

Тот же человек.

– Он ждёт, – сказал Странник. —

Он ждёт, когда ты поймёшь:

ты не нашёл Ключ.

Ты – его носитель. И всегда был.

Том 1. Глава 4. Письмо из завтра

Элиас не двинулся. Куб лежал в его ладони, тяжёлый и тёплый, будто врос в плоть. Голос в камне замолк, но эхо осталось – не в ушах, а в костях, в пульсе, в самом дыхании. Странник тоже молчал. Ждал.

Тогда Элиас сделал то, что делал всегда, когда мир терял смысл: он отсчитал.

Один. Два. Три.

На счёте семь он заговорил.

– Если я – носитель, то почему я не помню?

– Потому что память – не хранилище, – ответил Странник. – Она – ключ. А ключ не знает, какую дверь он откроет. Он только может.

– И что же я должен открыть?

– То, что вы закрыли.

Элиас посмотрел на Куб. В янтарной грани снова мелькнул образ: не монастырь, а рука – его собственная – вкладывает Куб в гнездо на стене, выложенное из тех же чёрных плит. Стена раскрывается. За ней – не тьма. Не звёзды. Пространство, где линии света сплетаются в слова, а слова – в лица. И одно из лиц – его. Но старше. Седой. С глазами, полными не усталости, а прощения.

– Зачем мы это закрыли?

– Чтобы выжить.

– И что будет, если я открою?

Странник впервые отвёл взгляд. В его зеркальном лице отразилось нечто новое: пустая улица. Город. Париж. Но без людей. Без птиц. Даже без ветра. На мостовой – детская кукла. Лицо у неё стёрто временем. А на груди – выжжено семь колец.

– Время не любит петли, – сказал он. – Оно их защёлкивает. Как капкан. А в капкане можно остаться. Навсегда. Или… вырваться. Но тогда придётся тянуть за собой всех, кто внутри.

Элиас сжал Куб.

– Я не верю в судьбу.

– И правильно. Судьба – для тех, кто не умеет читать карту.

– Тогда дайте мне карту.

Странник кивнул. Подошёл к камню. Положил ладонь на самую большую трещину – ту, что в форме руки. Нажал.

Камень раскрылся.

Не разломился. Не раздвинулся. Просто – стал прозрачным, как вода после замерзания. Внутри – не пустота. Там, в глубине, лежало письмо.

Сложенный лист пергамента. Старый. Края подпалины. Печать – воск с оттиском семи колец.

– Оно пришло сегодня утром, – сказал Странник. – Хотя написано – через триста семьдесят лет.

Элиас взял письмо. Печать легко рассыпалась в пыль. Он развернул лист.

Почерк – его собственный.

Тот самый, которым он писал записи в Париже, до изгнания. Чёткий. Угловатый. С лёгким наклоном вправо, как у тех, кто торопится уловить мысль до того, как она ускользнёт.

Текст был короток.

> Элиасу, в день, когда тень отстанет.

>

> Не верь голосу в камне. Он говорит правду – но не всю.

> Они не ждут, чтобы ты открыл Дверь.

> Они ждут, чтобы ты забыл, зачем её закрыл.

>

> Ключ – не оружие. Не дар.

> Это замок.

> А в замке – не дверь.

> Это гроб.

>

> И внутри – не они.

> Это мы.

>

> Береги тень. Пока она с тобой – ты ещё человек.

>

> – Элиас,

> 12‑й день месяца Туманов, 1714 года от Основания Храма

> (или 20 мая 1714 по новому стилю, если он ещё существует)

Элиас поднял глаза.

– 1714… Это невозможно.

– Время – не календарь, – сказал Странник. – Оно – эхо. А эхо возвращается тогда, когда стена всё ещё стоит.

– Кто написал это? Я?

– Ты – один из них. Но не все они – ты.

Внезапно Куб в его руке похолодел.

Янтарная грань потемнела.

Из глубин шахты донёсся звук – не пение. Скрежет.

Медленный. Тяжёлый. Как если бы что‑то огромное начало двигаться после тысячелетнего сна.

Странник резко обернулся к лестнице.

– Они услышали письмо.

– Кто?

– Те, кто охраняет сон.

– Вы их боитесь?

– Нет. Но ты – да. И твоя тень – тоже.

Элиас посмотрел на свою руку – ту, что держала письмо.

Тень от неё на стене… дрожала.

А потом – оторвалась.

Сползла по камню, как чёрная вода, и исчезла в трещине у основания постамента.

В тот же миг свет в шахте погас.

Остался только Куб – теперь тусклый, почти чёрный.

И голос Странника – тише, чем раньше:

– Теперь у тебя есть выбор.

Остаться здесь – и узнать, что внутри гроба.

Или уйти – и попытаться вернуть тень.

Он сделал паузу.

– Но знай: если уйдёшь – путь обратно будет дольше.

И каждый, кого ты встретишь по дороге, спросит одно и то же:

«Ты принёс Ключ?»

А если скажешь «да» – они поверят.

А если скажешь «нет» – они всё равно поверят.

Потому что Ключ уже в пути.

И он идёт не к Двери.

Он идёт домой.

Том 1. Глава 5. Тень на дороге

Элиас выбрал уйти.

Не потому что испугался. А потому что впервые за много лет почувствовал – его тень зовёт. Не голосом. Не мыслью. Ощущением: лёгкое тянущее давление в груди, как будто кто‑то держит за ниточку, привязанную к сердцу.

Он свернул письмо и спрятал за пазуху, рядом с Кубом, завёрнутым в полотно от рясы. Странник не остановил его. Не пожелал удачи. Просто стоял у раскрытого камня, наблюдая, как свет в шахте гаснет окончательно – одна нить за другой, будто кто‑то гасил свечи в огромном соборе.

– Ты вернёшься, – сказал он, уже когда Элиас стоял на последней ступени. – Все возвращаются. Даже те, кто умирает по дороге.

Элиас не ответил. Поднялся по лестнице. Вышел в круг колонн.

Снег снова падал. Густой, молчаливый. Круг теперь выглядел как просто поляна – руины будто ушли в землю. Только в центре, на мокром камне, остался след: контур человеческой руки, выжженной во льду.

Он пошёл по тропе.

Обратно – не туда, откуда пришёл. Тропа изменилась. Вела не к монастырю, а к дороге, которой раньше не было – узкой, вымощенной плоскими камнями, уходящей на восток, в лесную чащу. По краям – фонари. Не железные. Не деревянные. Из того же чёрного материала, что и Куб. Внутри – ни огня, ни масла. Только тусклый янтарный свет, пульсирующий в такт его шагам.

Он шёл три часа.

Ни зверя. Ни птицы. Даже ветер не шелестел – только глухой стук его сапог по камню.

И вдруг – впереди – фигура.

Человек. Стоит спиной. В рясе.

Элиас замедлил шаг.

Фигура не двигалась.

Когда он подошёл на десять шагов, человек медленно обернулся.

Это был он сам.

Тот же рост. Та же сутулость плеч. Лицо – точная копия, только бледнее, с тёмными кругами под глазами. И взгляд – не уставший. Пустой.

– Ты опоздал, – сказал двойник. Голос – его собственный, но без интонаций. Без дыхания.

– Куда?

– К погребению. Твоей тени.

Он отступил в сторону.

За ним, на обочине, стоял гроб.

Чёрный. Из гладкого камня. Без ручек. Без надписи. Только на крышке – углубление в форме руки.

– Она ушла первой, – сказал двойник. – Как положено. Тень всегда умирает до тела. Но не исчезает. Её хоронят. Чтобы тело не заблудилось по дороге назад.

– Кто хоронит?

– Мы. Те, кто ещё помнит путь.

Двойник приблизился. Протянул руку – не к Элиасу, а к его груди, туда, где за рясой лежал Куб.

– Дай его. И я покажу, где она лежит.

Элиас отступил.

– Нет.

– Почему? Ты же хочешь её вернуть.

– Я хочу понять, почему она ушла.

Двойник замер. Потом – впервые – моргнул. И в этот миг его лицо дрогнуло: на мгновение проступило другое – старше, измождённее, с шрамом от виска до подбородка.

– Потому что она знает то, чего не знаешь ты, – прошептал он. – Она видела, что будет, если ты откроешь Дверь.

– И что же?

– Ты станешь таким же, как я.

– Кем?

– Хранителем петли. Тот, кто ходит кругами, чтобы другие могли идти прямо.

Он указал на гроб.

– Внутри – не тень. Внутри – последний раз, когда ты выбрал себя.

Элиас подошёл ближе. Присел на корточки. Провёл пальцем по крышки. На ощупь – тёплая. Как Куб.

– А если я открою?

– Ты не откроешь. Крышка заперта на твой отпечаток. А твоя рука…

Он посмотрел на Элиаса.

– …ещё не готова признать, что она уже там.

Внезапно – в лесу, слева, – треск ветки.

Элиас вскинул голову.

Между деревьями мелькнула фигура. Быстрая. Низкая. Без лица. Только тёмный плащ и – за спиной – мешок, из которого что‑то сочилось: чёрное, как смоль, но блестящее, как ртуть.

– Ловцы, – прошептал двойник. – Они чувствуют Ключ. И особенно – потерянные тени.

– Что им нужно?

– Забрать то, что ушло раньше срока. Вернуть в петлю.

– А если не отдам?

Двойник впервые улыбнулся. Горько.

– Тогда они заберут тебя. И положат рядом с ней.

Он отступил в тень деревьев.

– У тебя есть до рассвета.

– А потом?

– Потом начнётся другой день. Тот, в котором ты уже умер.

Он исчез.

Гроб остался.

Элиас встал. Посмотрел на мешок в лесу – тот дёргался, как живой. Потом – на дорогу вперёд. Фонари там мигнули раз, второй – и погасли на участке в двадцать шагов.

Тьма легла, как покрывало.

Но в ней – не пустота.

В ней – движение.

Медленное. Ползучее.

И звук – не шагов.

Шепот.

Миллионы шёпотков, переплетённых в одну фразу, повторяющуюся снова и снова:

– Ты принёс Ключ?

– Ты принёс Ключ?

– Ты принёс Ключ?

Элиас сжал Куб под рясой.

И пошёл в тьму.

Не в обход.

Прямо сквозь неё.

Потому что в тот миг он понял:

Ловцы не боятся света.

Они боятся вопроса.

А он уже знал ответ.

Он просто не знал – кому его дать.

Том 1. Глава 6. Вопрос без ответа

Тьма не поглотила его. Она обтекла.

Как вода – камень. Как ветер – колокол. Элиас шёл, и с каждым шагом шёпот вокруг становился глуше, будто его засыпали землёй. Он не доставал Куб. Не зажигал факел. Просто шёл – и вглядывался в пустоту, как в зеркало, в котором должно что-то отразиться.

И отразилось.

На третий десяток шагов впереди возник дом.

Не хижина. Не придорожная гостиница. Дом из белого камня, с высокой остроконечной крышей и узкими окнами, обрамлёнными чёрным деревом. Дверь – массивная, дубовая, с медной ручкой в виде спирали. Над ней – вывеска. Ни слова. Только знак: семь колец, вложенных друг в друга, и в центре – точка.

Окна светились. Тёплым, жёлтым светом. Как в доме, где ждут.