Психология мошенничества и обмана. Как думают и действуют мошенники и как мы можем их распознать

По мере взросления мальчик замечает, что есть дети, которые ведут себя хуже, чем он. Но их родители к ним более благосклонны. Внутри поселяется обида, ситуация кажется несправедливой. Мальчик делает попытки разрешить это противоречие с родителями. Если не получается в открытую, в ход идет обманный путь.

Рассмотрим на примере:

В комнате пахло яблоками и пылью. Свет от настольной лампы выхватывал из полумрака разбросанные фломастеры и раскрытый учебник. Андрей не смотрел в него. Он сидел, подтянув колени к подбородку, и слушал.

За стеной, в гостиной, звучали голоса родителей и гостившего дяди Миши. Лился чай, звенела посуда, и дядя Миша, хрипловато смеясь, рассказывал про своего Вовку.

– Представляешь, – гудел за стеной довольный голос, – вчера этот разбойник взял и разобрал до винтика мой старый фотоаппарат! Весь стол в пружинках! Я прихожу – он сидит, глаза круглые, говорит: «Пап, а он внутри такой интересный!» Ну что с ним сделаешь? Пришлось вместе собирать. Нашли только половину деталей, конечно.

Смех. Добродушный, теплый смех. Звон ложки о блюдце.

Андрей прижался лбом к коленям. Внутри него что-то затвердело, острое и холодное, как сосулька. Он вспомнил, как неделю назад, пока мама разговаривала по телефону, аккуратно, стараясь не пролить, налил себе компот. Стеклянный графин выскользнул из мокрых рук и разбился вдребезги на кухонном полу. Мама, прервав разговор, вздохнула: «Андрей, ну сколько можно! Тебе уже десять! Ты вообще думаешь, что делаешь?» Ее взгляд был усталым и раздраженным. Не было в нем ни крутящихся пружинок, ни интереса. Была только разлитая лужа и острые осколки.

Несправедливость пришла к нему не громом и молнией. Она просочилась, как вода, тысячей мелких капель. Капля: Вовке дяди Миши купили новый велосипед после того, как он разбил старый, врезавшись в забор. «Мальчишка, что с него возьмешь, главное – не ушибся!» Капля: соседская Лидка могла хныканьем выпросить вторую шоколадку, а ему, Андрею, говорили «хватит» ровным, непререкаемым тоном. Капля: он видел, как мама одергивает его за резкое слово, а потом той же маме улыбалась знакомая тетя, чей сын через пять минут на площадке называл Андрея дураком.

Этап первый: честный протест. Он пробовал говорить. Это была его первая, наивная линия обороны – вооружиться логикой, как рыцари в книгах.

– Мам, а почему Вовке можно, а мне нет? Он же хулиган!

– Не сравнивай себя с другими, – отрезала мама, помешивая суп. – И вообще, не ябедничай.

Он пытался объяснить, что это не ябедничество, а вопрос. Вопрос о миропорядке. Но слова «миропорядок» он не знал. Он знал только чувство – жгучее, колючее чувство неправильности.

Потом пришел гнев. Отчаянный, слепой, яростный. Он ломал свой карандаш, хлопал дверью, кричал: «Вы ко всем добрее, чем ко мне!» Его называли «невоспитанным» и «истериком». Его отправляли в комнату «остыть».

Честность привела к тупику. Его правду объявили ложью. Его боль – капризом.

Этап второй: тактический обман – компенсация. Он остывал. И внутри, на месте горячего гнева, вырастала та самая сосулька – тихая, стеклянная обида. И тогда Андрей открыл для себя магию. Она началась с малого. С полуправды, которая была слаще целой правды.

В школе спросили, почему он грустный. «У меня бабушка болеет», – сказал Андрей. Бабушка жила далеко и не болела. Но на его лицо немедленно натекло сочувствие – мягкое, теплое, то самое, которого он так ждал от мамы, когда разбил графин. Он выпил это сочувствие, как лекарство. Это был первый опыт: ложь как анестезия.

Мама спросила, сделал ли он уроки. «Сделал, – ответил он, глядя ей прямо в глаза. – Все, кроме чтения». Уроки не были сделаны. Но в его голове уже складывалась формула. Он научился дозировать ложь, как яд, превращая ее в болеутоляющее. Сказать «не сделал ничего» – скандал. Сказать «сделал все» – риск разоблачения. А вот «сделал почти все» – звучало правдоподобно и достойно небольшой похвалы за усердие. Он получал кивок и улыбку. Пусть на секунду. Он торговался с реальностью, давая ей одну правду, чтобы украсть другую.

Этап третий: ложь как личность. Он стал архитектором параллельной жизни. В ней он был тем, к кому все благосклонны. Это был уже не просто обман для выгоды. Это была сборка нового «Я» из обломков отвергнутого старого.

– Меня сегодня хвалили у доски, – сообщал он за ужином.

– Молодец, – кивал папа, не отрываясь от телефона.

Никто не хвалил его у доски. Но в его версии событий учительница улыбалась и ставила в пример другим. Он говорил это и видел – вот она, пойманная в силок вымысла, та самая благосклонность. Она была его. Он сочинял для друзей истории о поездках и вседозволенности дома. Он смотрел, как загораются их глаза, и чувствовал себя важным. Он врал, чтобы заполнить пустоту там, где должна была быть родительская гордость. Его ложь стала протезом для самооценки.

Этап четвертый: патологическое вранье – бегство от реальности. Грань между вымыслом и правдой стала прозрачной, а потом и вовсе растаяла. Ложь перестала быть инструментом. Она стала языком, воздухом, самой тканью его существования.

Он врал о том, что ел на завтрак. О том, какого цвета была машина, проехавшая мимо. Правда была скучной и безразличной. Ложь – яркой и полной смысла. Он мог с увлечением рассказывать, как по дороге домой видел редкую птицу, хотя шел, уткнувшись в асфальт. В его голове эти истории рождались сами, спонтанно и красочно. Он уже не преследовал цели. Он жил внутри нарратива, который сам же и создавал. Его мозг изобретал альтернативы бытию, потому что настоящее бытие было страной, где он всегда был вторым сортом, где его честность была никому не нужна, а обида – смешна.

Та первая, детская обида – на разбитый графин, на смех дяди Миши за стеной – теперь была надежно похоронена. Ее засыпали песком тысячи мелких, блестящих, как битое стекло, фантазий. Она больше не жгла. Она просто была фундаментом, на котором он построил свой хрустальный, невыносимо хрупкий дворец. Страшнее всего было то, что дворец этот стал единственным местом, где он мог дышать. А мир за его стенами, мир честных разговоров и прямых взглядов, теперь казался ему враждебной, холодной и абсолютно немой пустыней.

Если ничего не приводит к результату, ребенок начинает искать изъяны в самом себе, мысленно сравнивая себя с другими, более успешными в этом плане детьми – не в свою пользу.

Дальнейшие варианты развития этого ребенка зависят от потенциала его личности. Это могут быть:

• сложности в общении со сверстниками и социофобические реакции, хроническое чувство вины, эмоциональные зависимости, уход в жалость к себе и позицию Жертвы;

• синдром спасателя и самозванца;

• уход в позицию Агрессора по отношению к слабым, избегание общения с сильными и авторитетными;

• бунтарство и отрицание собственной уязвимости, перфекционизм, острая реакция на несправедливость, развитие темной триады.

Не получая в семье то, что ему нужно, ребенок пытается добрать это из социума. В зависимости от условий среды и окружения он может либо адаптироваться, либо компенсироваться, либо начать выходить за грань приемлемых и безопасных норм.

Подавленные страх и гнев постоянно пытаются прорваться на поверхность сознания. На их удержание тратится огромное количество внутренних ресурсов. В юном возрасте, без попадания в триггерные ситуации, организм достаточно легко справляется с этой задачей. Однако после 30 лет с каждым годом становится все сложнее и сложнее. Эмоции ищут выхода, тело – разрядки, опыт – переосмысления. Защитные механизмы психики истощаются, значимость неудовлетворенных потребностей растет, подавленных эмоций накапливается все больше. Именно в это уязвимое состояние жаждет ударить мошенник, чтобы захватить контроль над жертвой.

Пример: женщина в состоянии конфликта с мужем обратилась за помощью и советом к найденному на форуме в интернете эзотерическому парапсихологу. Ей предложили продолжить общение по электронной почте и выведали чувствительную информацию. После этого «специалист» стал шантажировать женщину, угрожая обнародовать эти сведения и требуя денег. Женщина отказалась платить, после чего мошенники сфабриковали грязный текст, используя полученные факты, и стали рассылать его по списку контактов из ее социальных сетей. Они заявляли, что прекратят рассылку только после получения денег. Однако женщина не поддалась и перестала реагировать на угрозы. Подождав некоторое время, злоумышленники исчезли, удалив все отправленные сообщения.

Мошенник, создавая триггерную стрессовую ситуацию, будит в жертве тот самый парализующий страх и подавленный гнев, добиваясь этим рассинхронизации критического мышления.

Человек словно делится на части, и злоумышленник встает на место фигуры агрессивного отца, которого невозможно победить, с которым невозможно договориться, которого нельзя было о чем-то спросить и который не позволял уйти от неприятного разговора. Как будто разъяренный отец снова стоит напротив парализованного страхом мальчика, уставившегося на виднеющееся вдалеке привидение. Мальчик думает: лучше получить любое наказание от отца, только пусть он спасет от самого ужасного – разлуки с дорогими и любимыми людьми, бесконечного блуждания в мрачных пустошах одиночества иного мира. И несмотря на то что внутри поднимается протест, а голос разума кричит: «Нельзя сообщать личные данные незнакомым людям», – это становится неважным и далеким. Программа, когда-то спасшая из лап страха, срабатывает снова.

Глава 3

Травма и искажения убеждений

Психика человека – это сложная система, главная задача которой – обеспечить выживание и адаптацию в окружающем мире. Ее ключевые инструменты – мышление и сформированная система убеждений: глубинных, фундаментальных представлений о себе, других людях и мире в целом. Именно убеждения позволяют нам систематизировать опыт о среде, в которой мы обитаем, и использовать его для прогнозирования ситуации и планирования действий.

Наши убеждения действуют как фильтр восприятия, помогая нам ориентироваться в событиях, предсказывать последствия своих и чужих поступков и выстраивать отношения, приписывать значение поведению людей и внешним обстоятельствам. Например, человек, который имеет убеждение «Я успешен», скорее спишет свою ошибку на влияние внешних обстоятельств и случайностей, даже если виноват он сам. В то время как индивид с убеждением «Я неудачник» с большой долей вероятности будет винить себя, даже если причиной ошибки стали именно внешние обстоятельства.

Во многом именно от убеждений зависит наше успешное функционирование в мире и ощущение самоценности.

Здоровое или реалистичное мышление гибко и адаптивно. Оно позволяет человеку адекватно воспринимать происходящее, признавать как положительные, так и отрицательные стороны жизни, справляться со стрессом, прощать ошибки – свои и чужие – и извлекать уроки из негативного опыта, не застревая в нем.

Здоровые убеждения должны соответствовать определенным критериям.

1. Гибкость и связанность с контекстом. Проще говоря, здоровый человек понимает, что, например, в одном случае можно простить преступника и понять его мотивы, а в другом – нельзя. Он не считает, что «всем преступникам надо сразу рубить головы».

2. Реализм. Здоровые убеждения должны отражать реалистическое восприятие мира. Конечно, можно верить, что вы – самый умный и самый красивый на свете, однако таким образом вы лишь повышаете шанс на то, что столкновение с реальностью вас травмирует.

3. Оптимальность. В мире не бывает ничего абсолютного, мы живем в континууме реальности, где в любом плохом поступке можно найти позитивное намерение, а в самом уродливом создании – обнаружить что-то прекрасное. Таким образом идея «Я могу проявить ум в определенных сферах, а где-то я, наоборот, некомпетентен» намного более вероятно впишется в реальность, чем идея «Я самый умный», а убеждение «Моя мать часто совершала плохие поступки» более прагматично, чем «Моя мать была ужасным человеком».

4. Свобода выбора. Здоровые убеждения подразумевают отказ от долженствований. На самом деле в мире не существует понятия «должен», как не существует и поведения, обусловленного тем, что человек «должен». Человек всегда выбирает. И, если он выбирает то, что «должен», на самом деле он выбирает то, что хочет, и то, что поможет ему избежать дискомфорта или наказания. Например, любой из нас не нарушает закон не потому, что «должен» соблюдать предписания уголовного кодекса, а потому, что мы просто не хотим нажить себе неприятностей. Однако люди очень часто сами ограничивают себе возможность выбора, заявляя, что они что-то кому-то «должны».

Здоровое мышление основано на убеждениях из разряда «мир в целом безопасен, хотя в нем бывает разное», «я достоин любви и уважения, хотя не все их будут ко мне проявлять», «люди могут быть разными, и им можно доверять, пока они не доказали обратное», «я способен справляться с трудностями».

Однако когда человек сталкивается с травмирующим событием, хрупкий баланс нарушается. Психологическая травма – это глубокий эмоциональный след, оставленный событием или серией событий, которые субъективно воспринимаются как угрожающие жизни, физической или психологической целостности. Наша психика просто не может их интегрировать. Сложность таких событий превышает ее способности к адаптации.

Важно понимать, что травма определяется не объективной тяжестью произошедшего, а субъективной реакцией на него и невозможностью психики переработать этот опыт стандартными способами. Так все мы периодически попадаем в стрессовые ситуации, но кто-то выходит из них здоровым, а кто-то несет с собой травму всю оставшуюся жизнь.

При этом травмой может стать и масштабное единичное событие (катастрофа, насилие), и длительная, хроническая ситуация (проживание в атмосфере унижения, пренебрежения, критики, эмоциональной депривации в детстве). Представьте ребенка, который годами слышит от родителей: «Почему ты не можешь быть как твой брат? Ты нас разочаровываешь». Постоянное сравнение и обесценивание формируют в нем глубинное убеждение в собственной ущербности: «Я плохой и недостоин любви». Во взрослой жизни такой человек может стать перфекционистом, истощающим себя в погоне за недостижимым идеалом, чтобы наконец «заслужить» право на принятие. Или же, наоборот, будет саботировать любой свой успех, бессознательно следуя установке «я неудачник».

В момент травмы психика переполняется невыносимыми эмоциями – ужасом, беспомощностью, стыдом. Главной задачей становится не адаптация, а немедленное выживание.

Психика как бы «консервирует» этот непереработанный опыт, чтобы продолжить функционировать. Это было доказано в исследованиях профессора Бессела Ван Дер Колка. В своей знаменитой книге «Тело помнит все» он описывает, как травма сохраняется в нашем мозге. В частности, он говорит о том, что в момент травмы, поток информации, который мы воспринимаем, как бы разделяется на два уровня: один обрабатывается нашей рациональной частью или корой мозга, а другой – эмоциональной частью или подкоркой. При обычном запоминании информация в нашей голове укладывается в семантическую память, то есть раскладывается по полочкам и категориям. Позже мы сознательно обращаемся к ней при необходимости. Однако в момент травмы зона мозга под названием миндалины тормозит деятельность коры и запечатлевает информацию в обход семантической памяти по принципу условного рефлекса.

У травматической памяти есть несколько особенностей:

1. Запоминание в обход сознания. Из-за того, что миндалина, ответственная за сильные эмоции, тормозит деятельность коры и гиппокампа, наши воспоминания о травме запечатлеваются в обход рационального осмысления и волевых усилий.

2. Запоминание ситуации в целом. Наша имплицитная (травматическая) память работает особым образом. Она не фокусируется на значимых признаках ситуации, а запоминает ситуацию в целом. Так происходит из-за того, что в ходе эволюции это было намного более эффективным механизмом выживания: проще запомнить любое шуршание куста, чем дожидаться, пока из него выпрыгнет тигр. По этой причине последующее воспроизведение информации происходит, как правило, в отрыве от смысла ситуации.

Простой пример: маленький мальчик все детство провел, сидя в темной спальне и слыша, как дерутся его родители в соседней комнате. Он постоянно боялся, что папа убьет маму. Повзрослев, он уже не помнит об этих эпизодах, но почему-то, оказавшись в темной комнате, испытывает страх.

Неинтегрированный опыт травмы оказывает непосредственное и мощное влияние на мышление. Мозг, стремясь защитить человека от повторения боли, начинает работать в режиме постоянной угрозы. Его основная функция смещается с исследования и познания мира на тотальный контроль и сканирование на предмет опасности. Восприятие сужается и фокусируется на негативных сигналах, игнорируя все остальное. Мышление становится ригидным, катастрофичным и дихотомичным («черно-белым»). В итоге человек, переживший предательство, может начать видеть потенциальных предателей в каждом, кто проявляет к нему интерес. Тот, кто вырос в обстановке критики, будет постоянно ожидать осуждения и либо агрессивно защищаться, либо заранее подстраиваться, пытаясь стать «идеальным». Яркий пример – женщина, пережившая болезненный развод. Ее травма предательства порождает глобальное убеждение «Все мужчины – обманщики». Это искажение заставляет ее интерпретировать любое действие нового партнера через призму подозрения. Опоздание на пять минут – признак скрытой лжи; комплимент коллеге – доказательство неверности. Нейтральные или позитивные поступки игнорируются, а любое несовершенство партнера подтверждает изначальную теорию. Мышление не оставляет места для оттенков, обрекая женщину на одиночество в заранее выстроенной крепости недоверия.

Именно на почве пережитого страха и гипербдительности произрастают устойчивые когнитивные искажения. Убеждения формируются в течение жизни через личный опыт, воспитание, усвоение моделей от значимых взрослых. Они становятся когнитивными шаблонами, которые помогают нам быстро интерпретировать реальность.

Здоровые убеждения формируются в условиях надежной привязанности, поддержки и адекватного отражения реальности.

Травма же искажает сам процесс их образования. Например, ребенок, подвергавшийся эмоциональному насилию со стороны родителя-алкоголика, вместо невыносимой мысли: «Мой отец – жестокий и слабый человек, от которого я зависим», – бессознательно принимает более «безопасное» для психики убеждение: «Это я виноват в его пьянстве, потому что плохо себя веду. Если я буду идеальным сыном, он перестанет пить». Так формируется искаженная картина мира, где жертва берет на себя ответственность за действия обидчика. Во взрослой жизни это может привести к попаданию в токсичные отношения и патологической неспособности защищать свои границы.

Таким образом связь травматического опыта и наших убеждений происходит через когнитивные искажения. Когнитивные искажения – это систематические ошибки в мышлении и интерпретации информации. Например, вот так выглядит искажение «катастрофизация» у человека, потерявшего работу во время кризиса. Мысль: «Я потерял работу», – под влиянием травмы беспомощности превращается в цепочку: «Я никогда не найду новую работу», а значит «Я потеряю квартиру», а значит «Я умру в нищете». Психика, стремясь защититься от повторения удара, рисует самый ужасный сценарий, заставляя человека впадать в паралич от страха вместо того, чтобы сосредоточиться на составлении резюме. Искажение становится самоисполняющимся пророчеством.

Среди самых распространенных искажений можно выделить черно-белое мышление (деление мира на дихотомии «Либо я – самый успешный, либо я – никто»), катастрофизация (преувеличенное ожидание негативного исхода: «Что бы я ни сделал, все закончится неудачей»), персонализация (списывание причин любых событий на свой счет: «Наш брак рушится и это все из-за меня»), эмоциональное мышление (убежденность, что чувства – это точное отражение реальности: «Я чувствую, что он мне изменяет, надо устроить ему скандал!»), чтение мыслей и произвольное умозаключение («Все вокруг ненавидят меня»).

Эти искажения становятся фильтром, через который травмированный человек воспринимает внешний мир. Любое событие бессознательно искажается, чтобы подтвердить уже существующее травматическое убеждение. Так формируется порочный круг: травма рождает искаженное убеждение, а когнитивное искажение подпитывает и укрепляет это убеждение, отсекая любой опыт, который мог бы его опровергнуть. Например, человек с перфекционизмом может считать, что всегда необходимо ставить завышенные цели, однако, если цели завышены, то они по определению недостижимы, и в итоге, чем больше индивид старается, тем хуже у него получается. Даже если он и достигнет того, чего намеревался достичь, он и в этом увидит недостатки и ошибки, таким образом еще раз убеждаясь, что он неудачник. Спустя годы такой человек переносит свою систему убеждений во взрослую жизнь.

Проиллюстрируем это на истории женщины, выросшей с гиперопекающей, тревожной матерью, которая внушала ей: «Мир полон опасностей, ты не справишься без меня». Травма этой женщины – это травма некомпетентности и недоверия к себе. Став руководителем, она не делегирует полномочия сотрудникам, а контролирует каждый их шаг, потому что убеждена: «Все сделают неправильно, а отвечать мне». Ее компенсаторная стратегия – перфекционизм и жесткий контроль – вызывает сопротивление в коллективе и блокирует развитие бизнеса. Она воспроизводит динамику «Хозяин-Раб», где она – измученный «хозяин», обязанный все контролировать, а подчиненные – «рабы», неспособные на инициативу.

Другой пример касается непосредственно темы нашей книги. Возьмем человека, который превратился в мошенника. Молодой человек с детства наблюдал, как его честные, но бедные родители терпят неудачи, а мошенники и «ушлые» соседи процветают. Он усвоил урок: «Честность – удел лузеров». Его травма несправедливости компенсируется убеждением, что мир – это джунгли. Молодой человек начинает с мелкого обмана, оправдывая себя тем, что «все так делают» и «я просто беру свое». Постепенно его психопатические черты усиливаются; жертвы для него перестают быть людьми, превращаясь в «лохов», которые «сами виноваты, что такие доверчивые». Его мошеннические схемы становятся все изощреннее, а эмоциональная холодность позволяет спать спокойно – ведь он не «преступник», а «хищник», выживающий в жестоком мире.

Психика мошенника сформировала искаженное убеждение: «Мир жесток и несправедлив, в нем выживает тот, кто сильнее и хитрее. Честность – удел слабаков, которые становятся жертвами».

К этому добавляются когнитивные искажения: персонализация («богатые люди специально меня унижают своим благополучием»), черно-белое мышление («либо ты жертва, либо хищник, третьего не дано») и эмоциональное мышление («я чувствую злость и жажду мести, значит, я должен действовать в соответствии с этим»).

Точно так же мышление человека может становиться криминальным и мошенническим. Он не видит ничего плохого в том, чтобы обмануть страховую компанию или состоятельного клиента. В его картине мира это не преступление, а акт справедливости, способ выживания и самоутверждения, месть тем, кому «повезло» больше.

Его когнитивные искажения надежно защищают от чувства вины: он рационализирует свои поступки, минимизирует ущерб («у них такие деньги, они и не заметят») и обращается к высшей справедливости («так им и надо»). Таким образом, изначальная травма беспомощности и несправедливости, исказившая базовые убеждения о мире, приводит к формированию устойчивой модели мышления, оправдывающей противоправное поведение. Этот пример показывает, как незалеченные психологические раны могут не только калечить внутренний мир человека, но и проецироваться вовне, причиняя боль и ущерб другим людям и обществу в целом.

Это можно видеть также на примере феномена «токсичного успеха». Мужчина, которого в детстве унижали за каждую ошибку, сформировал убеждение: «Ошибаться – значит быть плохим». Во взрослом возрасте он становится блестящим специалистом, но на пороге настоящего прорыва – защиты диссертации или запуска стартапа – необъяснимо саботирует свою работу. Его психика, стремясь избежать катастрофического риска возможной неудачи и последующего унижения, бессознательно предпочитает «управляемый провал». Лучше сорвать все самому, чем получить оценку извне и снова пережить детскую травму. Это наглядный пример того, как искаженное убеждение продолжает управлять жизнью, даже когда объективно человек достиг высокого уровня компетенции.