Читать книгу Что подорожает завтра? Как представления о будущем создают и разрушают капиталы (Иван Михайлович Нохрин) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Что подорожает завтра? Как представления о будущем создают и разрушают капиталы
Что подорожает завтра? Как представления о будущем создают и разрушают капиталы
Оценить:

4

Полная версия:

Что подорожает завтра? Как представления о будущем создают и разрушают капиталы

При каждой продаже акции находится покупатель. Рыночная капитализация рассчитывается по текущей цене и количеству обращающихся акций, поэтому её изменение часто намного превосходит денежный объём конкретных сделок. Когда капитализация рынка падает на миллиард долларов, это ещё не означает, что миллиард наличных переселился на соседнюю биржу. Зато меняются оценки богатства, залоги, склонность инвесторов к риску и возможности нового финансирования. Именно через эти каналы биржевое разочарование способно влиять на другие рынки.

К тому же объём средств, доступных для спекуляции, меняется. На рынок приходят новые инвесторы, банки создают кредит, фонды получают взносы, государства меняют правила финансирования. Когда кредит становится дорогим, участники сокращают плечо, продают рискованные активы и накапливают ликвидность. В такие периоды несколько рынков падают одновременно. В другие времена доступных денег хватает сразу на несколько параллельных бумов. История миграции поэтому должна учитывать как движение внимания, так и общие финансовые условия.

Представим миграцию иначе: между рынками постепенно перемещается центр спекулятивного внимания, стремления к риску и финансового посредничества. На прежнем рынке обещание исключительной доходности теряет убедительность; на соседнем возникает новая история, которая привлекает покупателей, брокеров, кредиторов, рекламу и общественное обсуждение. Часть прежних инвесторов переводит деньги напрямую. Ещё более заметную роль могут сыграть новые участники, впервые привлечённые обещанием наступающей эпохи.

Назовём это миграцией спекулятивного центра. У неё три измерения. Первое — портфельное: одни и те же домохозяйства и фонды сокращают вложения в прежний рынок и увеличивают их в другом. Второе — институциональное: брокеры, банки и управляющие создают продукты, кредитные линии и способы доступа к новому активу. Третье — культурное: меняется популярный образ успешного инвестора, а вместе с ним представление о том, какой актив служит билетом в будущее. Эти движения могут совпадать по времени, а могут идти с разной скоростью.

История криптовалют даёт прекрасную возможность наблюдать такое переосмысление. После подъёма и краха 2013 года интерес вернулся в 2017-м с новыми сюжетами — блокчейн, токены, первичные размещения монет. Затем последовала волна 2020–2021 годов. В 2024 году расширилась биржевая инфраструктура доступа к биткоину. В каждом случае знакомый объект появлялся перед рынком под новым углом. Шиллер ещё в 2017 году обращал внимание на способность спекулятивных историй возвращаться и менять своё содержание (Shiller, 2017b; SEC, 2024).

Золото демонстрирует ещё более долгую жизнь инвестиционных символов. Оно прошло путь от денежного стандарта к защитному активу и объекту современной биржевой торговли. В разные эпохи его покупали из-за инфляции, валютных кризисов, недоверия к финансовой системе или международных конфликтов. Металл оставался тем же; менялось его место в представлениях о завтрашнем мире. Новая история могла возвращать к старому активу капитал, казалось бы давно потерявший интерес к нему.

Самый важный вопрос возникает на стыке двух историй. Создаёт ли разочарование в прежнем активе условия для следующего бума? Иногда продажа прежних активов действительно освобождает средства и внимание. Иногда обе цены реагируют прежде всего на изменение процентных ставок и доступности кредита. А порой новая инвестиционная тема возникает ещё до того, как старая достигает пика. Сопоставление этих переходов станет одним из главных испытаний нашей модели.

7. Почему после пузыря остаётся не только разочарование

Финансовая журналистика любит выражение «пузырь лопнул». Оно передаёт резкость обвала, но скрывает его историческое продолжение. У мыльного пузыря после хлопка исчезают и форма, и вещество. После рыночной мании остаются построенные объекты, привычки, финансовые институты, удачные и неудачные технологии. Именно здесь начинается история следующего поколения инвесторов.

Первое наследство — материальное. Железнодорожные линии и интернет-инфраструктура продолжают существовать после падения котировок. Часть объектов пустует, оборудование устаревает, компании закрываются; другие вложения оказываются основой будущих рынков. Случается, что последующие поколения получают полезную инфраструктуру, за которую предыдущие инвесторы заплатили слишком дорого.

Второе наследство — институциональное. За время бума возникают биржи, брокерские механизмы, правила хранения активов, фонды и стандарты отчётности. Кризис часть этой инфраструктуры уничтожает, а часть заставляет перестраиваться. При следующей волне спроса новый рынок уже располагает навыками, площадками и юридическими формами. Так происходило с цифровыми активами: каждый цикл приносил потери, но вместе с ними развивались механизмы торговли, хранения и биржевого доступа.

Третье наследство — социальная память. Люди рассказывают о тех, кто разбогател и разорился. Одни поколения воспринимают прежнюю манию как предостережение, другие — как напоминание об упущенной возможности. Исследование Гётцманна, Ким и Шиллера показывает, что истории старых биржевых крахов продолжают воздействовать на ожидания нынешних инвесторов. Прошлое присутствует на рынке не только в статистике, но и в сюжетах, которыми люди объясняют собственные решения (Goetzmann, Kim, Shiller, 2022/2024).

Четвёртый остаток — символический. У железных дорог, золота, недвижимости или биткоина появляется узнаваемая история, которую позднее можно рассказать заново. Иногда достаточно изменить акцент: «способ быстро разбогатеть» превращается в «надёжный инструмент долгосрочного накопления»; «эксперимент энтузиастов» — в «актив, доступный институциональным инвесторам». Старое имя получает новую роль.

Есть и четвёртое наследство — финансовое. Часть собственников сохраняет позиции, рынки продолжают работать, компании могут пережить кризис. При этом глубина падения способна оказаться катастрофической. После пика 1929 года Dow Jones потерял около 89 процентов, а прежний уровень восстановил только в 1954 году (Richardson et al., 2013). Интернет изменил мир, но многие доткомы исчезли навсегда. Для владельцев их акций исторический успех технологии обернулся длительными или окончательными потерями.

Поэтому наиболее важное наследство пузыря — сохранённая возможность нового цикла. Она возникает там, где остаются технология, институты, участники рынка и узнаваемая история об активе. В других случаях после лихорадки сохраняются преимущественно долги и предостерегающие воспоминания. Сравнение этих исходов поможет понять, почему одни рынки возвращаются к прежней славе, а другие остаются эпизодом экономической истории.

8. Надежда и страх: две дороги к одному рынку

Финансовые мании часто ассоциируются с оптимизмом. «Новая эпоха», «технология изменит мир», «цена будет только расти» — знакомые лозунги растущего рынка. Но спекулятивный ажиотаж питается также тревогой. Человек может покупать обещание прекрасного будущего, а может — защиту от грядущей катастрофы. Надежда и страх противоположны по эмоциональному содержанию; на бирже они оба превращаются в спрос на актив, который, как кажется, выиграет от событий завтрашнего дня.

Покупатель акций молодой технологической компании рассчитывает на мир, в котором эта компания играет несоизмеримо более важную роль, чем сегодня. Покупатель золота может исходить из противоположного сценария: привычные финансовые обязательства, государственные валюты или международные отношения окажутся менее надёжными, чем сейчас. Первый говорит: «мир станет лучше, и я хочу участвовать в этом». Второй говорит: «мир может стать хуже, и я хочу сохранить независимость от его потрясений».

Смысл одного и того же актива тоже меняется. Золото способно служить защитным резервом и объектом агрессивной спекуляции. Биткоин покупают как символ нового денежного порядка или как инструмент высокорисковой торговли. Акции оборонных компаний могут привлекать сторонников долгосрочного роста государственных заказов и обычные диверсифицированные фонды. За названием актива стоит целый спектр мотивов, а их соотношение зависит от политической обстановки и поколения инвесторов.

Самая яркая историческая иллюстрация — золото 1970-х годов. Прекращение обмена доллара на золото, высокая инфляция, энергетические потрясения и политические кризисы усилили представление о материальной ценности, сохраняющей независимость от обещаний денежных властей. Цена металла реагировала на эту историю в сочетании с реальными процентными ставками, положением доллара, спросом и предложением. Мировой совет по золоту подчёркивает его защитную и диверсифицирующую роль; при этом сам металл сохраняет заметную волатильность и не приносит регулярных выплат (World Gold Council, 2026).

Именно здесь в экономическую историю входит история международных отношений. Геополитический конфликт — это не только событие, меняющее объём поставок нефти, газа или зерна. Он может изменить представления об устойчивости торговых маршрутов, доверии к резервным валютам, безопасности владения активами за рубежом, возможности санкций, будущем военных расходов и надёжности привычных союзов. Международная политика влияет не только на сегодняшние цены; она определяет воображаемую карту будущих рисков.

Дарио Кальдара и Маттео Иаковьелло предложили измерять геополитический риск через содержание новостных текстов. Их исследование связывает рост такого риска со снижением инвестиций и занятости и с повышением вероятности неблагоприятных экономических исходов. Военный конфликт может одновременно поднимать цену ограниченного в поставках ресурса и подавлять готовность инвесторов рисковать. Геополитическая напряжённость поэтому создаёт противоречивый фон: она формирует истории о дефиците и безопасности, но способна ухудшать финансовые условия для масштабных покупок (Caldara, Iacoviello, 2022).

Международный валютный фонд исследует геоэкономическую фрагментацию как дорогостоящую перестройку прежних хозяйственных связей. Деглобализация меняет сравнительные преимущества стран и компаний, усиливает значение контроля над поставками и увеличивает издержки одних цепочек, одновременно стимулируя развитие других (Aiyar et al., 2023). Здесь особенно важно следить за тем, какой именно объект становится привлекательным для инвестора. Общественная потребность в продовольственной безопасности, цена пшеницы на бирже и прибыль пищевой компании движутся по разным экономическим законам.

В середине 2020-х годов перед нами вырисовывается новая большая инвестиционная история: обеспечение безопасности в мире длительной геополитической неопределённости. Золото, отдельные металлы, энергетические ресурсы, оборонные и инфраструктурные компании могут стать её финансовыми символами. Успех этой истории будет зависеть от конкретных механизмов покупки: доступности инструментов, новой аудитории, денежных условий, ожидаемого спроса и ограничений предложения. Именно эту возможность мы рассмотрим в заключительной главе.

В этом месте наша гипотеза приобретает особую выразительность. Когда общество верит в эпоху ускоряющегося прогресса, оно может спекулировать на обещании перемен. Когда общество опасается распада привычного порядка, оно может спекулировать на обещании постоянства. И в том и в другом случае люди пытаются купить защиту от неопределённого будущего — только в одном случае защита состоит в опережении прогресса, а в другом в сохранении того, что кажется неподвластным потрясениям.

9. Что уже объяснили экономисты — и что остаётся объяснить нам

У этой истории большая интеллектуальная родословная. Экономисты, социологи и историки давно изучают ожидания, финансовую нестабильность, кредит, массовое подражание и технологические революции. Соединив их наблюдения, мы можем проследить особую историческую последовательность: как образ будущего получает рыночный символ, превращается в коллективную ставку, переживает взлёт и разочарование, а затем уступает место следующему центру спекулятивного интереса.

Кейнс увидел, что инвестиционное решение направлено одновременно на будущее предприятия и на мнение других участников рынка. Беккерт исследовал воображаемые сценарии, направляющие экономические действия в условиях неопределённости. В их работах раскрываются две стороны одного процесса: люди пытаются представить грядущий мир и одновременно предугадать, как его представляют окружающие. В этой игре ожиданий рождается возможность массовой координации (Keynes, 1936; Beckert, 2016).

Шиллер объяснил, почему общественные истории приобретают экономическую силу, распространяются и возвращаются. Его концепция нарративной экономики позволяет говорить не только о новостях в прессе, но и о более длительных культурных сюжетах, которые придают смысл ценам и действиям инвесторов (Shiller, 2017a; 2019). Барбер и Один эмпирически показали, что внимание способно определять, какие именно акции оказываются в поле зрения частных покупателей (Barber, Odean, 2008).

Мински исследовал механизм, благодаря которому длительные периоды стабильности способны порождать финансовую неустойчивость. По мере роста уверенности участники принимают на себя всё более рискованные долговые обязательства: устойчивые формы финансирования могут уступать место спекулятивным и зависящим от постоянного рефинансирования. Это объясняет, почему кредит нередко превращает оптимистические ожидания в опасную цепную реакцию (Minsky, 1992). Киндлбергер, а позднее его соавторы, рассматривали финансовые мании исторически — как повторение процессов смещения инвестиционных возможностей, расширения кредита, эйфории, финансового напряжения и паники (Aliber, Kindleberger, McCauley, 2023).

Сорос добавил принцип обратного воздействия ожиданий на действительность. Перес показала, как финансовое возбуждение может сопровождать технологические революции, а последующее распространение нововведений идти своим, более медленным путём. Куинн и Тёрнер подробно исследовали условия возникновения пузырей на материале нескольких столетий и предложили удобную модель их «воспламенения» (Soros, 1987; Perez, 2002; Quinn, Turner, 2020).

Но здесь возникает вопрос, вокруг которого строится наша книга. Финансовая теория подробно объясняет рост цены и механизм кризиса. Социология ожиданий показывает, как люди действуют, ориентируясь на воображаемое будущее. История инноваций изучает инвестиционный ажиотаж, сопровождающий технологические революции. Мы поставим эти объяснения рядом и проследим длинную цепь сменяющихся рыночных символов: почему в одну эпоху общество выбирает железнодорожную акцию, в другую — золото, в третью — цифровую валюту, и что позволяет прежним фаворитам возвращаться.

Наша модель связывает несколько последовательных превращений: образ будущего актив-парадигма расширение инвестиционного доступа спекулятивное ускорение разочарование материальное, институциональное и символическое наследство новая конфигурация ожиданий. В этой цепи особое место занимает миграция спекулятивного центра. Нам предстоит увидеть, как меняются фавориты рынков, какие участники следуют за ними и когда новая инвестиционная история вырастает из остатков предыдущей.

Самые интересные ответы даст сравнение несовпадающих случаев. Одни рынки будут двигаться прежде всего под воздействием дешёвого кредита, другие — вслед за реальными изменениями прибыли, третьи — под влиянием общественного ажиотажа. Иногда яркая история возникает раньше подъёма, иногда приходит вслед за уже подорожавшим активом. Мы будем прослеживать порядок событий и искать объяснения, которые выдерживают сопоставление с фактами. Так историческая гипотеза получает содержательность: она раскрывает конкретные связи, а не просто объединяет знаменитые эпизоды красивым названием.

10. Как отличить объяснение от красивой легенды

Историческое повествование обладает удивительной силой: зная финал, легко представить развитие событий закономерным. После обвала мы видим самоуверенного банкира, преувеличенные прогнозы и массовый ажиотаж. После успеха технологии — первых визионеров, будто заранее знавших, каким станет мир. Между тем для современников будущее оставалось открытым, и каждому известному нам результату сопутствовали десятки тогда вполне возможных альтернатив. Историку приходится возвращать прошлому эту неопределённость.

Поэтому мы будем смотреть на каждый эпизод глазами его современников. Какие газеты они читали? Что обещали инвестиционные проспекты? Как менялись экспертные прогнозы? Какие законы открывали путь новым финансовым инструментам? Когда увеличивались обороты торгов, кредитное плечо, притоки в фонды? Какие изменения в реальной экономике предшествовали громкой инвестиционной истории, а какие наступили после неё? На этих вопросах будет строиться доказательство.

У нашей гипотезы три уровня проверки. Сначала нужно выяснить, насколько широко в обществе распространялся определённый образ будущего: здесь помогут газеты, реклама, выступления, опросы и поисковые запросы, доступные для разных эпох. Затем — установить, становился ли связанный с ним актив центром спекулятивного интереса: об этом расскажут цены, обороты, волатильность, использование кредита, новые торговые счета и финансовые продукты. Наконец, предстоит восстановить причинную связь между историей и ростом рынка. Эта задача сложнее остальных, поскольку и ожидания, и котировки нередко зависят от общих экономических перемен.

Возьмём снижение процентных ставок. Дешёвый кредит повышает спрос на многие рискованные инструменты. На фоне общего подъёма появляются эффектные рассказы об отдельных компаниях и технологиях. Из газетных заголовков можно заключить, что именно эти истории породили весь рост. Полная картина потребует сопоставить их распространение со ставками, ликвидностью, прибыльностью предприятий, объёмом выпуска новых активов и поведением посредников. Чем точнее мы установим последовательность событий, тем убедительнее станет объяснение.

Особенно продуктивны сравнения похожих эпох с разными рыночными исходами. Почему одна новаторская технология породила биржевую манию, а другая привлекала инвесторов постепенно? Почему одна геополитическая тревога повышала цену золота, тогда как другая укрепляла доллар и побуждала продавать рисковые активы? Отчего один бум оставлял полезную инфраструктуру, а другой — преимущественно долги? Контрастные случаи обнаруживают те условия, которые скрываются за общими словами о надежде, страхе и прогрессе.

Сформулируем основные предположения. Первое: массовая история о будущем способна концентрировать спекулятивную активность вокруг ограниченного круга связанных с ней торгуемых активов. Второе: доступность торговли и кредита усиливает эту концентрацию. Третье: повышение цены на определённом этапе само способствует распространению инвестиционной истории. Четвёртое: наследство бума определяет способность прежнего актива вернуться в центр внимания. Пятое: новый подъём старого рынка часто сопровождается сменой аудитории, финансовой инфраструктуры или представлений о его предназначении. Для каждого предположения можно искать подтверждающие и опровергающие случаи.

Шестое предположение касается самого движения между рынками. Если центр спекулятивного интереса меняется, мы должны наблюдать изменение относительного внимания, кредитного плеча и новых инвестиционных потоков: прежняя тема теряет силу, следующая её приобретает. Особенно ценные свидетельства даст движение портфелей одних и тех же фондов или групп инвесторов. Сопоставление с процентными ставками и общей ликвидностью позволит отделить действительную ротацию от синхронной реакции разных рынков на один макроэкономический импульс.

Есть ещё один трудный исторический вопрос: как определить сам пузырь, когда будущая стоимость новой технологии остаётся неизвестной? Пастор и Веронези показали, что при рациональном обучении инвесторов рыночные цены инновационных компаний способны двигаться по траектории, внешне похожей на спекулятивный пузырь (Pástor, Veronesi, 2009). История британской железнодорожной лихорадки также породила разные объяснения завышенных оценок и глубины последующего кризиса (Atta-Darkua, Bruner, Miller, 2025). Для ответа нужны совокупные свидетельства об ожиданиях, кредитовании, реальных доходах и поведении покупателей.

Поэтому в историческом анализе полезно различать спекулятивный бум, пузыреобразный рост и пузырь с убедительными признаками чрезмерной оценки. Массовая торговая лихорадка, активное использование плеча, резкое расхождение котировок и ожидаемых доходов, а затем болезненное обрушение составляют сильный набор свидетельств. Так терминология следует за богатством исторических фактов и помогает точнее сравнивать эпохи.

11. Можно ли узнать, что подорожает завтра?

Название книги задаёт естественный вопрос: что станет следующей большой инвестиционной историей? Ответ начинается с анализа того, какой образ будущего распространяется в обществе и какие активы способны его воплотить. Мы можем выявлять обстоятельства, благоприятные для нового цикла, наблюдать за изменением спроса и сопоставлять конкурирующие сценарии. При этом каждый широко известный прогноз сам способен повлиять на цены — ещё одна форма той рефлексивности, которая проходит через всю нашу историю.

Начнём с признаков. Что люди всё чаще считают неизбежным, желательным или опасным? Какой торгуемый актив становится символом этой истории? Растёт ли доступность финансовых инструментов? Увеличиваются ли кредит, спрос и число покупателей? Ограничено ли предложение актива? Вместе ответы образуют карту зарождающегося спекулятивного цикла. Она помогает раньше увидеть переход от исторического ожидания к рыночному движению.

Представим, что международная система становится ещё менее предсказуемой. Государства увеличивают стратегические запасы, домохозяйства ищут способы защитить сбережения, компании стремятся снизить зависимость от уязвимых цепочек поставок. Золото может получить новый приток капитала, серебро — привлечь более рискованных покупателей, а компании стратегической инфраструктуры — стать символами безопасности. Есть и противоположный механизм: войны подавляют экономическую активность, дорогой кредит уменьшает спрос, инвесторы предпочитают наличные и краткосрочные государственные бумаги. Исход будет зависеть от того, какая сила возобладает в конкретный период.

В то же время технологическая революция может продолжить определять инвестиционное воображение. Искусственный интеллект, робототехника и вычислительная инфраструктура способны привлекать деньги даже в условиях военной и политической напряжённости. Международный валютный фонд в октябрьском докладе 2026 года отмечал риск коррекции активов, связанных с ИИ, при пересмотре ожиданий прибыльности и инвестиций. Этот риск становится частью более широкого вопроса: сохранит ли технологический прогресс роль главного образа будущего или центр внимания сместится к безопасности (IMF, 2026)?

Исторические примеры учат важному различию: верное предчувствие эпохи и удачная биржевая сделка живут по разным законам. Интернет меняет мир, но акция, купленная на пике, приносит убыток. Военная опасность растёт, но зерно дешевеет из-за урожая и запасов. Биткоин переживает обвал и вновь достигает высокой цены спустя годы, в течение которых прежний владелец мог давно покинуть рынок. Каждая из этих ситуаций становится понятнее, если исследовать ожидания и реальные условия их воплощения.

Поэтому главный вопрос книги звучит так: какой образ будущего становится убедительным, почему его символом оказываются именно эти активы, на каких финансовых условиях растут их цены и что способно изменить коллективное настроение? Ответ на него превращает неопределённость будущего в предмет последовательного исторического исследования.

12. Шесть историй о будущем

Дальнейшие главы построены по одному принципу. Сначала мы восстановим представление о будущем, которое распространялось среди современников; затем покажем, почему определённый актив превратился в его инвестиционный символ; проследим механизм роста и признаки спекулятивной мании; выясним причины разочарования; наконец, разберёмся, что сохранилось после кризиса и могло повлиять на последующие события.

Первая глава перенесёт нас в Британию 1840-х годов. Железные дороги обещали сократить расстояния и ускорить жизнь, но их акции оказались способны быстро превращать ожидания прогресса в финансовые обязательства, которые невозможно исполнить. Вторая глава расскажет об Америке 1920-х, где массовое производство и появление общества потребления породили веру в долгую эру процветания, а биржа стала её символом.

Третья глава изменит интонацию. В 1970-е годы инфляция, распад прежних валютных правил и международные потрясения заставили многих искать спасение в золоте и других драгоценных металлах. Здесь мы впервые в полном объёме исследуем страх как источник инвестиционного воображения. Четвёртая глава будет посвящена интернету и «новой экономике» конца XX века. Мы увидим, как верное предчувствие технологической революции могло сочетаться с ошибочными оценками бизнеса, а после разочарования поиск надёжного роста переместился в том числе на рынок недвижимости.

bannerbanner