Читать книгу Последний день апреля (Иван Крузенштерн) онлайн бесплатно на Bookz
Последний день апреля
Последний день апреля
Оценить:

5

Полная версия:

Последний день апреля

Иван Крузенштерн, Сергей Федоркин

Последний день апреля

Глава 1. «Кем бы ты не был».

Краткое предисловие:

Уважаемые читатели! Напоминаем вам, что ни в коем случае нельзя доверять никому! Помните: Кто боится тьмы, тот не увидит света.

«Вы остановили апрель, но май уже начался.» — А.Ш.


Колокольчик над дверью не звякнул. Игнат поднял голову, латунный язычок внутри медной юбки был замотан синей изолентой.

Дверь сзади тяжело пошла на доводчике, прижалась к резиновому уплотнителю и отрезала звук Трёхпрудного переулка. Сразу пропал шорох шин по мокрому асфальту и писк курьерских электровелосипедов.

Игнат остановился на резиновом коврике у порога. Стряхнул зонт. Вода с купола разлетелась по тёмному паркету мелкими чёрными точками. Он попробовал застегнуть хлястик на липучке, но ткань намокла, пальцы с улицы не гнулись, и липучка не схватилась. В носу стоял запах мокрой шерсти от собственного пальто и ещё чего-то сухого, аптечного, так обычно пахнет в старых квартирах, где годами не открывают форточки, а только протирают пыль влажной тряпкой.

В салоне было жарко. Чугунные радиаторы под подоконниками грели на полную, хотя на улице шёл апрельский дождь и было около плюс восьми.

Игнат расстегнул верхнюю пуговицу пальто и огляделся.

Помещение было узким, вытянутым вглубь дома. Не было никаких люстр с висюльками, никаких бронзовых канделябров и сабель на коврах. Вдоль стен стояли низкие стеклянные витрины с подсветкой. Свет внутри витрин был жёлтым, тёплым, а под потолком горели две длинные офисные лампы дневного света. От этого смешения жёлтого и белого цветов резало глаза. На полках под стеклом лежали разложенные по линейке столовые приборы, серебряные портсигары без гравировок, стопки довоенных открыток, перетянутые бумажными лентами, и десятки наручных часов на кожаных подушечках.

Где-то за перегородкой ровно гудел трансформатор или старый холодильник. Игнату захотелось убрать руки в карманы, но карманы были сырыми. Он переложил кожаную папку из правой руки в левую. Подошвы ботинок прилипали к полу.

За длинным прилавком из тёмного дерева стоял человек. На вид ему было лет шестьдесят пять. Он был в сером твидовом пиджаке, под которым была застёгнута доверху тёмно-синяя рубашка без галстука. Седые волосы были коротко подстрижены, бородка выбрита ровно по линии челюсти. Он стоял спиной к залу и смотрел на маленькую хромированную кофемашину, установленную на узком столике между двумя шкафами с учётными книгами.

— Закрыто? — спросил Игнат. Голос после улицы прозвучал глухо. Пришлось откашляться. — У вас на двери написано до семи… но сейчас без двадцати шесть.

Человек не вздрогнул и не повернулся сразу. Дождался, пока кофемашина перестанет гудеть и сбросит пар с коротким шипением. Только после этого взял две белые фарфоровые чашки, поставил их на маленькие блюдца и обернулся.

— Открыто, — сказал он. — Проходите. Зонт можно поставить в гильзу у входа.

Игнат посмотрел в угол. Там действительно стоял высокий латунный тубус, начищенный до блеска. Опускать туда мокрый грязный зонтик из перехода метро не хотелось. Игнат прислонил его к ножке стула у стены.

— Мне только на пару минут, — сказал Игнат, подходя к прилавку. — Посмотреть одну вещь… По профилю, естественно… Мне просто сказали, вы занимаетесь бумагой тридцатых-сороковых годов.

— Да, занимаюсь, — хозяин салона вышел из-за прилавка, держа обе чашки в руках, и поставил их на низкий круглый столик у кожаного кресла. — Садитесь, пальто снимите, здесь топят, зажаритесь. Коммунальщики в этом году сошли с ума, вентили закисли, перекрыть невозможно.

— Спасибо, я постою. И кофе не нужно, я...

— Простите, но он уже налит, — перебил хозяин спокойно, но так, что возражать стало глупо. Он пододвинул одну чашку к краю стола, ровно напротив пустого кресла. Положил рядом на блюдце маленький квадратик тёмного шоколада в синей фольге. — Вы же только с улицы, а в апреле в Москве всегда хуже, чем в феврале. Присаживайтесь. На бегу бумагу не смотрят.

Он улыбнулся. Улыбка была вежливой, уголки его губ приподнялись.

Игнат постоял секунду посреди зала. Оставаться на ногах, когда тебе уже накрыли стол и ждут, было неудобно. Он подошёл к креслу, но пальто снимать не стал, он лишь только откинул полы и сел на самый край. Кожаная обивка под ним громко скрипнула. Папку он положил на колени.

— Меня зовут Антон Григорьевич, — хозяин не сел напротив, а вернулся за прилавок, который находился в двух шагах от столика. Там было выше, и получалось, что он смотрит на сидящего Игната сверху вниз. — А вас кто ко мне направил? Илья Борисович с Арбата?

— Нет. На форуме дали адрес, — соврал Игнат.

На самом деле о салоне в Трёхпрудном переулке вчера в курилке архива обмолвился старик Вениаминов из отдела трофейных фондов. Сказал: «Сходи к Штерну на Патриаршие, у него глаз чистый, он тебе за три секунды скажет, старая типография или принтер из Мытищ». Имени Вениаминова Игнат решил не называть. Сам не знал почему.

— Форумы…, — повторил Антон Григорьевич. В голосе не было ни одобрения, ни насмешки. Он взял со своей стороны прилавка свою чашку, отпил маленький глоток и поставил обратно. — Пейте, а то остынет. Робуста пополам с арабикой, у них кислота низкая.

Игнат не притронулся к чашке. От неё шёл густой, тяжёлый запах жжёного зерна. От этого запаха и от жары в помещении под рубашкой на спине стало влажно, а во рту пересохло.

Он расстегнул молнию на папке. Зубчики разошлись с резким металлическим звуком. Внутри между двумя листами плотного ватмана лежал прозрачный архивный клеммташ, жёсткий пластиковый конверт без кислоты, какие используют в хранилищах для ветхих документов. Игнат достал его, поднялся с кресла и положил на стеклянную поверхность прилавка. Ровно посередине, между настольной лампой на гибкой ножке и деревянной подставкой для ручек.

Внутри пластикового конверта лежала сложенная вдвое книжечка в тёмно-красном от времени коленкоровом переплёте. Уголки обложки истёрлись до серого картона. Она была приоткрыта на первом развороте. Слева была чёрно-белая фотография размером три на четыре сантиметра, прихваченная в двух углах плоскими металлическими заклёпками, потемневшими от окиси. Поверх нижнего правого угла снимка наискосок уходила круглая фиолетовая печать с орлом. Справа же виднелись графы, отпечатанные готическим шрифтом, и выцветшие, ушедшие в рыжину чернила рукописного заполнения.

На фотографии был человек лет двадцати пяти. Коротко стриженный, с высоким лбом и чуть асимметричным прищуром правого глаза. Через левую бровь, наискосок к виску, шла белая полоска старого шрама, именно там, где не росли волоски.

Игнат убрал пальцы с пластика. На стекле прилавка остался влажный отпечаток его ладони.

Антон Григорьевич посмотрел на конверт, но руки к нему не потянул.

Надо сказать, он вообще не пошевелился. Несколько секунд просто смотрел сверху вниз сквозь стёкла своих очков в тонкой титановой оправе. Потом перевёл взгляд на влажный след от ладони Игната на витринном стекле.

Медленно открыл верхний ящик стола под прилавком. Достал оттуда белое вафельное полотенце, сложенное вчетверо. Развернул его и стал вытирать руки. Вытирал долго, каждый палец по отдельности, от основания к ногтю, хотя руки у него были совершенно сухими. Игнат смотрел на его пальцы.

Сложив полотенце обратно, Антон Григорьевич убрал его в ящик. Включил настольную лампу. Повернул металлический плафон так, чтобы узкий пучок света упал прямо на пластиковый конверт. И только тогда двумя пальцами, большим и указательным, взял конверт за краешек.

Из пластика он его доставать не стал. Даже лупу, лежавшую рядом у подставки для ручек, не тронул.

Он держал конверт на весу, чуть наклоняя его к свету под разными углами. Смотрел не на саму фотографию (признаться, она интересовала Игната больше, чем остальные элементы), а на сгиб картона, на металлические пистоны заклёпок, на то, как чернила въелись в волокна бумаги в графе «Дата выдачи».

Прошла минута. Потом вторая.

В салоне снова стало тихо. Где-то наверху, на втором этаже жилого дома, глухо стукнули в пол. Игнат переступил с ноги на ногу. Шерстяной шарф под пальто давил на горло.

— Ну что? — не выдержал Игнат. — Бумага?

Антон Григорьевич не ответил. Он перевернул конверт обратной стороной, посмотрел на глухую красно-коричневую обложку, потом снова повернул лицевой частью к себе. Теперь его взгляд остановился на фотографии. На левой брови человека на снимке.

Он держал конверт слишком долго. Для специалиста, который видит такие вещи каждую неделю, там нечего было разглядывать две минуты без увеличительного стекла.

— Вы не выпили кофе, — сказал Антон Григорьевич, не поднимая головы от пластика.

— Да я не хочу кофе. Лучше скажите уже по бумаге и печати. Это мытищинская сборка? Смытый бланк?

Игнат очень хотел услышать «да». Если бланк старый, но текст смыт химией и заполнен заново в какой-нибудь подпольной мастерской под Ростовом или в Польше, а фотографию переклеили с красноармейской книжки ради красивой легенды и перепродажи, тогда всё точно встаёт на свои места. Мало ли чьи фотографии попадают к фуфлоделам с развалов и блошиных рынков. Пистоны можно состарить в кислоте, а печать дорисовать тонкой кистью по старому контуру.

Антон Григорьевич наконец положил конверт обратно на стекло. Но пальцы с края не убрал.

— И давно она у вас? — спросил он.

— Какая разница? — Игнат нахмурился. — Меня интересует только оригинальность сбора. Фотография родная к этому документу или переставлена?

— Ну что сказать… заклёпки не трогали с тридцать девятого года, — спокойно сказал Антон Григорьевич и посмотрел Игнату прямо в лицо. — Под металлом на фотобумаге характерный ореол окисления. Если пистон разжать и сжать заново, латунь даёт микротрещины по внутреннему кольцу. Но кольцо здесь целое. Нажим штемпеля переходит с глянцевого слоя фотографии на картон бланка без ступеньки и без разрыва жировой основы мастики.

У Игната внутри что-то сжалось. Он потёр пальцем переносицу.

— Значит, и чернила...

— Железо-галловые, — кивнул старик. — Выцвели правильно, ушли в оксид железа, прожгли бумагу на обороте страницы ровно настолько, насколько должны за восемьдесят пять лет при хранении в сухом тёмном месте. Причём без перепадов влажности.

— В сухом месте, — машинально повторил Игнат.

В апреле сорок пятого под Кёнигсбергом шли дожди, мешавшие глину с битым кирпичом. В извещении из военкомата, которое лежало у бабки в шкатулке из-под палехской пудры, было написано: «Пропал без вести в районе форта № 5 в болотистой низине».

— Так давно она у вас? — тем же ровным тоном повторил Антон Григорьевич.

Обычно антиквары спрашивают другое: «Откуда вещь?», «Где подняли?», «Из какой семьи?», «Сколько хотите?». Этому же персонажу было неинтересно происхождение.

— Да где-то неделю, — коротко сказал Игнат. — Она пришла в общем лоте… ну всякий там бумажный мусор, счета, квитанции. Я лишь разбирал коробку.

— Понятно, — Антон Григорьевич чуть кивнул, словно ответ подтвердил какую-то его собственную мысль, не связанную с коробками и счетами. — А вы уже кому-то её показывали?

— Нет.

— Совсем никому? — старик чуть наклонил голову к левому плечу. — Коллегам? Знакомым по клубу? Может быть, фотографировали и выкладывали на том самом форуме, где вам дали мой адрес? Чтобы спросить мнение?

— Я же сказал, что нет, — голос Игната стал жёстче. Он сам удивился тому, как быстро начал раздражаться. — Не выкладывал и не показывал. Вы первый. Так и сколько такой предмет может стоить на рынке?

Антон Григорьевич наконец убрал пальцы с пластикового конверта и чуть подвинул его обратно к Игнату.

— На самом деле нисколько. Ну, или почти нисколько, — он развёл руками и выключил настольную лампу. Щелчок тумблера прозвучал громко. Без жёлтого направленного света карточка внутри пластика сразу стала серой и невыразительной. — Вещь подлинная, сохранность кабинетная, но сама по себе недорогая. Рядовой членский билет мюнхенского образца. Частая серия, без наградных вкладок, без автографов первых лиц. Таких в архивах и по частным рукам тысячи. Триста… максимум четыреста долларов на любителя, да и то, знаете ли, сейчас с такой символикой связываться никто не любит. Статьи, экспертизы, лишние вопросы. Оставьте себе как курьёз, не более.

Он говорил легко и небрежно. Но при этом не сводил глаз с лица Игната, словно следил за тем, как у того дёрнулась мышца около рта.

Игнат взял конверт со стекла. Пальцы всё ещё были холодными, а пластик был тёплым от света лампы и рук старика.

Разочарования от цены не было, продавать карточку он не собирался. Было другое: тупое ощущение, что ему только что закрыли последнюю лазейку. Если это не подделка и не конструктор, собранный перекупщиками из разных кусков, то человек со шрамом через левую бровь и прищуром правого глаза в тысяча девятьсот тридцать девятом году стоял перед немецким фотографом, а потом расписался пером в нижней графе.

Игнат наклонился к открытой папке на кресле. Раздвинул листы ватмана.

— Хотя, знаете... — негромко произнёс Антон Григорьевич из-за прилавка.

Игнат замер с папкой в руках и поднял взгляд.

— Зайдите ко мне завтра, — сказал старик. — Часов в пять вечера. Мне на днях принесли один архив на комиссию. Он ещё не разобран, лежит в запаснике. Кажется, там есть кое-что как раз по вашей теме.

Игнат медленно застегнул молнию папки. Выпрямился.

— Я не говорил вам, какая у меня тема, — сказал он.

Антон Григорьевич посмотрел на него поверх очков. В его глазах не читалось никакой попытки выкрутиться или перевести разговор в шутку.

— Вы же историк, — просто ответил он. — Или архивист, по глазам вижу. И по тому, в каком конверте вы носите бумагу. Коллекционеры носят в жёстких слабах или в бархатных планшетах, а перекупщики в файлах из «Комуса» и мнут углы. У вас микалентный вкладыш и бескислотный полиэстер. Вы явно работаете с фондами. Приходите завтра в пять, Игнат... Простите, вы не назвали имя, я не ошибся?

Игнат сжал ручку папки, а его ладонь вспотела.

Он точно знал, что не представлялся. Он помнил каждое слово, которое сказал с момента, как переступил порог и увидел замотанный синей изолентой колокольчик. На папке не было бирки. Внутри клеммташа не было формуляра с его фамилией.

— Вы не назвали, точно, — быстро поправил себя Антон Григорьевич и чуть коснулся пальцами оправы очков. — Простите, стариковская рассеянность. Спутал вас с молодым человеком, который звонил мне утром по поводу карт Восточной Пруссии. Того звали Игнат. У вас с ним очень похожий голос.

Пауза длилась секунды три. Оправдание было логичным, но сказано оно было на полсекунды позже, чем нужно. И слово «Пруссия» как будто бы прозвучало слишком чётко…

— Я подумаю, спасибо, — сказал Игнат. — До свидания.

— Всего доброго... Только зонт не забудьте.

Игнат забрал зонт у стула, толкнул тяжёлую входную дверь плечом и вышел. Он даже не услышал, как дверь захлопнулась за его спиной, но когда сделал два шага по тротуару и машинально обернулся на звук щелчка, за стеклянной дверью салона уже стояла высокая фигура в твидовом пиджаке.

Антон Григорьевич повернул ключ в замке на два оборота. Потом перевернул картонную табличку на шнурке: слово «Открыто» сменилось глухой синей стороной. Опустил полотняную штору.

До конца рабочего дня оставалось ещё пятнадцать минут.

Внутри салона стало уже совсем тихо.

Антон Григорьевич постоял у двери, слушая, как за стеклом удаляются быстрые шаги по воде. Потом вернулся в зал, подошёл к круглому столику, взял нетронутую чашку с остывшим кофе и вылил его в маленькую раковину за ширмой. Чашку сполоснул под тонкой струёй воды, вытер насухо и поставил на полку. Квадратик шоколада в синей фольге положил обратно в вазочку.

Он не доставал мобильный телефон из кармана брюк. Вместо этого подошёл к прилавку, снял трубку со старого стационарного аппарата цвета слоновой кости, подключённого через толстый витой провод к розетке в плинтусе. Быстро набрал номер с кодом выхода на международную линию.

Гудки шли сначала длинные, а потом короткий сухой треск переключения шлюза, и дальше тишина, в которой не было даже фонового шипения линии.

На том конце сняли трубку, но ничего не сказали.

— Он приходил, — негромко сказал Антон Григорьевич по-русски. Голос у него был точно таким же, как две минуты назад с посетителем, — Да. Карточка у него с собой.

В трубке помолчали. Потом мужской голос очень тихо, с мягким португальским прононсом в согласных, произнёс два слова по-немецки.

— Нет, — всё так же по-русски ответил Антон Григорьевич. — Никому не показывал. Держится настороженно, но зацепился… Завтра он вернётся.

Линия отключилась без гудка, просто пропала глубина звука в динамике.

Антон Григорьевич положил трубку на рычаг. Постоял, опираясь обеими ладонями о край прилавка, потом поднял голову и посмотрел на противоположную стену.

Там, над стеклянными витринами, висели часы. Семь штук в один ряд: круглые швейцарские вокзальные, старые немецкие в дубовом корпусе с маятником, советские корабельные в сером металле, французские каминные под стеклянным колпаком. Они не тикали вразнобой, маятники были остановлены, пружины спущены. На всех семи циферблатах стрелки стояли в одном положении.

Ровно на шести часах.

Дождь усилился. Вода текла по водосточным трубам и с шумом выплёскивалась прямо на тротуар из ржавых раструбов.

Игнат отошёл от двери салона на двадцать метров, остановился под козырьком закрытой пекарни и попытался раскрыть зонт одной рукой. Спица заела. Он зажал кожаную папку под мышкой, дёрнул кольцо сильнее, купол с хлопком раскрылся, обдав лицо холодными брызгами.

Чтобы достать пропуск на метро и не мочить сумку в переходе, Игнат сунул правую руку в боковой карман пальто.

Пальцы нащупали пластиковую карту «Тройка», мокрый бумажный платок и что-то ещё. Твёрдое, прямоугольное, с острыми запаянными краями.

Игнат замер под козырьком. Прохожий в жёлтом дождевике задел его плечом, буркнул что-то и побежал дальше к перекрёстку.

Игнат медленно вытащил руку из кармана.

На ладони лежал прозрачный архивный клеммташ. Тёмно-красная обложка внутри. Чёрно-белая фотография три на четыре. Шрам через левую бровь на ней.

Он смотрел на конверт секунд десять, не мигая. Вода с козырька пекарни капала прямо на пластик и скатывалась по нему на рукав.

Он ведь убирал его в папку.

Он точно помнил это движение, взял конверт со стекла прилавка, наклонился к креслу, раздвинул белые листы ватмана, положил внутрь, застегнул металлическую молнию. Именно в этот момент старик из-за прилавка сказал: «Зайдите ко мне завтра».

Или он только раздвинул ватман, а когда старик заговорил, лишь машинально сунул конверт в карман пальто, чтобы освободить руки для молнии?

Нет. Пальто было расстёгнуто, полы откинуты назад, за спину, когда он сидел, чтобы засунуть конверт в правый наружный карман, пришлось бы вывернуть кисть. Он не делал этого.

А к креслу и к его пальто Антон Григорьевич не подходил. Он всё время стоял за прилавком. Между ними было расстояние с два метра и круглый столик с кофе.

Игнат резко поставил папку на сухой край бетонной ступеньки у двери пекарни, присел на корточки и расстегнул молнию. Раздвинул ватман.

Пусто. Два белых листа плотной бумаги.

У него похолодели пальцы ещё сильнее, чем от самого дождя. Он засунул карточку обратно между ватманами, застегнул папку до упора, проверил бегунок и выпрямился.

Улица перед ним была почти пустой. Жёлтый свет уличных фонарей дробился в лужах на асфальте. В десяти метрах от него, как раз напротив опущенной шторы антикварного салона, у бордюра стоял тёмно-серый седан с тонированными задними стёклами. Номера были заляпаны серой дорожной кашей.

Машина стояла с выключенными фарами. Из выхлопной трубы не шёл пар, двигатель не работал. Но по лобовому стеклу, ровно, с паузой в четыре секунды, ходили туда-сюда дворники, сбрасывая воду.

За бликами от фонарей на мокром стекле разглядеть того, кто сидел на водительском месте, было невозможно. Виднелось только светлое пятно, то ли рубашка, то ли подголовник, то ли экран телефона, поднесённый к лицу.

Игнат перехватил папку поудобнее, прижал её локтем к рёбрам, опустил купол зонта ниже к глазам и быстро пошёл в сторону Садового кольца.

Идя мимо витрины салона, крайнего правого окна, которое старик не закрыл шторой изнутри, он скользнул взглядом по освещённым полкам. Там, в углу, за горкой серебряных подстаканников и офицерским компасом в бакелитовом корпусе, стояла маленькая деревянная рамка с выцветшей газетной вырезкой. Бумага пожелтела так сильно, что сливалась с картонной подложкой, а мелкий испанский шрифт под старым стеклом расплылся, превратившись в серые строчки без букв; только в самом низу угадывался контур размытого снимка, то ли край белого обрыва, то ли борт корабля во льдах. На неё никто никогда не смотрел, и Игнат тоже не задержал взгляда.

Он вышел за угол дома, где ветер дул прямо в лицо, и пошёл быстрее. До самого метро он ни разу не оглянулся.

Турникет на «Маяковской» пискнул и мигнул зелёным, но створки не разошлись. Игнат по инерции налетел бедром на холодный металл, выругался сквозь зубы, приложил карту к жёлтому кружку ещё раз. На этот раз получилось пройти.

На эскалаторе он стоял справа, зажав папку между колен, и пытался согреть пальцы в карманах пальто. Подкладка правого кармана всё ещё хранила форму жёсткого пластикового угла. Игнат снова расстегнул молнию папки, прямо на ходу, рискуя уронить ватман на грязные ступени, и проверил. Клеммташ был на месте. Там же - между белыми листами.

В памяти зияла дыра размером в три секунды. Вот он берёт карточку со стекла прилавка. Вот тянется к креслу. Вот голос старика: «Зайдите ко мне завтра». А между этим… пустота. И потом пластик в наружном кармане, и серый седан у бордюра с мёртвым двигателем, по стеклу которого в полной тишине ползают туда-сюда резиновые щётки.

Игнат вышел на «Белорусской», поднялся в город, но к дому в сторону Грузинского Вала не пошёл.

Подниматься сейчас на четвёртый этаж в пустую квартиру, поворачивать ключ в замке и сидеть в тишине под гул холодильника он не мог. Ему нужен был чужой шум, свет и люди вокруг.

Он свернул в переулок и толкнул тяжёлую деревянную дверь полуподвального паба «У Ганса».

Внутри пахло жареным луком, прокисшим пивом с барных ковриков и сырой штукатуркой. Зал был полупустой. Ну оно и понятно, вторник, начало восьмого вечера. В дальнем углу гудела компания айтишников в растянутых худи, у стойки сидел мужчина в куртке с логотипом курьерской службы и смотрел без звука футбольный матч на плазме под потолком.

Игнат выбрал угловой стол у самого окна, расположенного вровень с тротуаром. Снял мокрое пальто, бросил его на соседний стул, сверху положил папку и прижал её локтем. Заказал двойной эспрессо и стакан воды.

Прошло сорок минут.

Кофе давно остыл, превратившись в горькую чёрную жижу на дне толстостенной чашки. Игнат не пил его, а только крутил чашку за ручку по липкому лаку столешницы. За мутным стеклом на уровне его глаз по мокрому асфальту шли чьи-то ноги: кроссовки, женские ботинки на толстой подошве, курьерские бахилы, забрызганные грязью штанины.

Он достал телефон. Открыл поисковик, вбил: «антикварный салон Наследие Трёхпрудный Антон Григорьевич».

Вылезла пара ссылок на каталоги, старая заметка в «Московском комсомольце» за девятнадцатый год про выставку часов и пустая страница в справочнике с режимом работы. Но самое интересное… никаких форумов и никаких обсуждений.

Входная дверь паба хлопнула, впустив с лестницы струю сырого сквозняка.

Игнат не поднял головы от экрана. Он услышал стук каблуков, которые прошли мимо барной стойки и остановились прямо у его стола.

bannerbanner