Феномен саморазвития

Иван Чесноков

Феномен саморазвития

Глава 1. Фундамент, который всем лень

«Ἀγεωμέτρητος μηδεὶς εἰσίτω»

Прием Сократа, когда он пытался выяснить значения слов и понятий, которыми пользуется собеседник, можно посчитать просто риторическим приемом, или демагогией, однако люди и вправду обожают рассуждать о делах в которых ничего не понимают. Обычно это является симптомом эффекта Данинга-Крюгера. Потому довольно часто приходиться возвращать любой разговор к значениям слов, которые мы используем.

Если в своем рассуждении мы "проскочим самый первый поворот" в нужном направлении, то дальше уже всё может быть и логично и последовательно, но бессмысленно. То, что сейчас принято называть "когнитивными искажениями", существовало и во времена античных греков и существует по сей день. Мы принимаем привычное за очевидное. Мы можем до хрипоты спорить на разные темы просто на основании того, что не можем договориться о терминах.

"Любовь", "дружба", "прощение", "красота", "добро и зло" - привычные слова, о значении которых мало кто задумывался. Жаркий спор на тему " может ли быть дружба между мужчиной и женщиной" построен не на объективных данных, а на том, что собеседники по-разному понимают слово "дружба". В такую дискуссию достаточно вбросить что-нибудь типа: "а может быть дружба между человеком и собакой?", и дальше "эта собака должна быть одного пола с человеком или разного?".

И это наши обычные, повседневные понятия. Ситуация усложняется по экспоненте, когда в ход идут околонаучные термины. Тут у нас уже «квантовые переходы», «эффекты наблюдателя», «резонансы», «вибрации» , «ресурсы» и «уровни коммуникации». Стратегия Сократа тут как нельзя кстати. Если взять для примера популярную в интернетах псевдонаучную идею «закисления организма». Типа, в процессе работы организм «закисляется» и его надо «защелачивать». Дальше появляется список «щелочных» продуктов, куда по каким-то мистическим причинам попадают лимон, клюква и другие откровенно кислые на вкус продукты.

Вот тут мы понимаем, что надо брать пример с Сократа и задавать вопросы: «Что такое кислота?», «Что такое щёлочь?», «Что такое pH?». Мы даже не дойдём до вопроса о буферных растворах. Потому что всё держалось не на понимании, а на звучании. Пока вы говорили про токсины, баланс и очищение — всё выглядело почти солидно. Один вопрос про определение — и конструкция рассыпается.

Или взять, невероятно живучую идею вечного двигателя. У этой идеи есть всё, что нужно для долгой жизни в воображении: обещание лёгкой победы над ограничениями мира, техническая романтика, видимость инженерной мысли и ощущение, что где-то спрятана гениальная лазейка, которую просто ещё не заметили скучные академики. «Изобретатели» рассказывают про силы, поля, взаимодействия, про хитроумные передачи энергии, про то, как «официальная наука» чего-то недопонимает. И человеку, не державшему в голове скучные основы, это может показаться убедительным. Пружинки тянутся, магниты притягиваются — почему бы и нет?

Проблема только одна: для работы вечного двигателя должен не работать закон сохранения энергии. А это не придирка бюрократа от науки. Это и есть фундамент, без которого разговор дальше можно не продолжать. Если бы человек начал не с красивой картинки устройства, а с базового закона, он бы сэкономил себе массу времени, сил и вдохновенного позора. Но начинать с базы не хочется. Хочется с идеи. С прорыва. С ощущения, что ты обманул систему.

Занятно то, что невозможность построить вечный двигатель, совершенно не мешает успешно продавать этот вечный двигатель. Более того, в некоторых случаях неработающее продавать даже удобнее. Отсутствие результата всегда можно объяснить тем, что модель была недостаточно точно понята, недостаточно чисто собрана, недостаточно смело профинансирована или слишком рано отвергнута. И появляется возможность продать тоже самое второй раз.

Шарлатанство почти всегда начинается не с полного незнания, а с презрения к базовым уровням знания. Там, где вопрос «что это вообще значит?» воспринимается как занудство. Это презрение к базе не ограничивается псевдомедициной. Оно стало частью массовой культуры.

С фундаментом вообще есть одна несправедливость. Чем он лучше, тем меньше его видно. Никто не водит гостей вокруг дома со словами: «Посмотрите, какой у меня прекрасный бетонный пояс, какая замечательная арматура, а вот здесь особенно удачно распределена нагрузка». Гостей ведут в гостиную, показывают панорамные окна, дизайнерскую люстру, кухонный остров и террасу. Фундамент в это время тихо делает единственную работу, которая вообще позволяет всему остальному не рассыпаться.

У современного человека есть ещё одна привычка: с некоторой бравадой заявлять, что школьные знания ему не пригодились. Another day without needing to calculate the surface area of a cone (Еще один день, когда не нужно вычислять площадь конуса). И в этом есть странная гордость — гордость человека, избежавшего встречи с основами устройства мира.

Эта фраза подаётся как шутка, но в ней слишком много самодовольства. Она выражает установку: базовое знание — это что-то скучное и ненужное. Как будто уважающий себя взрослый должен жить «по-настоящему», а не помнить законы и определения.

Речь не о том, что нужно помнить всё. Речь о другом: презрение к фундаменту стало социально одобряемым. Невежество научилось маскироваться под зрелость.

У каждого человека может быть своё мнение, с этим сложно спорить. Но в рамках правил использования языка приходится сначала договориться о понятиях, прежде чем это мнение, этими понятиями формулировать.

Обычные языки людей не точны, а потому избыточны. Необходимо сначала создать контекст, а уже затем формулировать какие-то тезисы. Бывают точные и однозначные языки программирования. А бывает математика - язык науки. Так например, христиане в попытке сосчитать своё количество богов попадают на территорию языка математики, куда бы им лучше было не заходить вообще. Не пришлось бы объяснять что 1+1+1=1, и это не математика. А что это? Абстракция, означающая количество — число. А число — это уже математика. Нет чисел вне математики, как нет слов вне языка. Задача считать богов, абсурдна сама по себе.

Мы не планируем переходить ни на язык программирования, ни использовать особо математику. И потому нам придётся начинать с определений. Кроме того, сделаем некоторую попытку создать контекст - основу рассуждений. Итак, что такое развитие?

Глава 2. Развитие — это адаптация

Теперь, когда мы признали необходимость фундамента, можно задать следующий вопрос: что такое вообще развитие?

Вокруг этого слова накоплено столько тёплого воздуха, что им можно отапливать небольшой северный город. Развитие почти всегда звучит как комплимент. Даже там, где никто толком не может объяснить, что именно изменилось, слово уже создаёт ощущение движения в правильную сторону.

Поэтому с ним стоит обращаться осторожно. Слова, которые слишком легко становятся комплиментами, со временем начинают работать не как понятия, а как благовония — ими окуривают реальность, чтобы не так пахло неопределённостью.

Если убрать эмоциональную глазурь, останется довольно простая вещь:

Развитие — это адаптация. Изменение структуры под задачи и условия среды.

Там, где что-то развивается, всегда есть среда и есть изменение, позволяющее лучше в ней действовать, выживать или решать задачи. Это касается чего угодно: организма, личности, компании, технологии. Логика одна: появляется новая способность справляться с тем, с чем раньше система справлялась хуже — или не справлялась вовсе.

Если этого не произошло, возможно, произошло что-то другое. Шевеление. Рост. Реформа. Переименование отделов. Но не обязательно развитие.

Самое время вспомнить, в чём отличие количества от качества. Рост — это скорее про увеличение количества. Личностный рост, если понимать его буквально, — это когда личности стало больше. Или больше личностей в одном человеке. В то время как развитие подразумевает качественное изменение, появление новых свойств.

Рост — это когда чего-то становится больше. Больше мышц. Больше денег. Больше книг на полке. Больше задач в календаре. Больше часов, проведённых в медитации. Больше подписчиков. Больше строк кода. Больше выученных терминов. Больше дипломов. Больше кругов по стадиону. Всё это может быть ростом.

Но развитие — это не когда стало больше. Развитие — это когда стало иначе. Когда появилось новое качество. Новая функция. Новый способ действия. Возможность решать те задачи, которые раньше были недоступны.

Можно нарастить объём и остаться ровно там же, где был. Человек может зарабатывать больше денег и при этом оставаться таким же беспомощным в управлении своей жизнью. Может прочитать сто книг по психологии и не стать ни на грамм понятнее себе или другим. Может провести тысячу часов в спортзале и всё ещё быть неспособным подняться на третий этаж без ощущения, что жизнь была ошибкой. Может пройти десять курсов лидерства и по-прежнему не уметь организовать даже собственный рабочий день.

Рост и развитие могут совпадать, конечно. Увеличение количества иногда действительно переходит в качество, Гегель не даст соврать. Но автоматической связи тут нет. Рост может быть материалом для развития, а может быть просто накоплением.

Это важный момент. Потому что современная культура вообще любит считать всё по легко видимым параметрам: больше — значит лучше. Больше тренировок, больше усилий, больше практик, больше контента, больше рабочих часов, больше осознанности, больше целей, больше дневниковых записей. Возникает почти бухгалтерская картина внутренней жизни. Как будто личность — это склад, на котором нужно накопить как можно больше полезных единиц чего бы то ни было, и тогда автоматически произойдёт качественный скачок.

Мы как будто ждем, что здесь сработает механика компьютерной игры. Там все устроено честно и прозрачно: ты убиваешь условных кабанов в лесу, накапливаешь очки опыта, заполняешь шкалу — и в момент «левел-апа» игра сама, на уровне программного кода, перестраивает твоего персонажа. Ему автоматически открываются новые навыки, увеличивается полоска здоровья и добавляется сила. Игроку не нужно думать, как именно изменилась анатомия героя, за него это сделала система.

Но в реальности эта механика сломана. Точнее, ее здесь никогда не было. Реальный мир — это игра с потрясающей графикой, но отвратительным лором, сюжетными дырами и абсолютно провальным геймдизайном.

Во-первых, здесь начисто отсутствует игровой баланс и справедливость. В систему не вшит алгоритм кармы. Вы можете годами послушно гриндить, выполнять ежедневные квесты, собирать «дипломы» и «осознанность» в инвентарь, но автоматического перехода на следующий уровень не случится. При этом персонаж по соседству, начисто игнорирующий правила, может за один случайный клик получить все ресурсы мира. Никакой невидимый разработчик не выдаст вам новое качество просто за выслугу часов или за то, что вы «хорошо себя вели».

Во-вторых, местный «сюжет» полон абсурда. Глобальные ивенты — кризисы, эпидемии, внезапные изменения правил — происходят не для того, чтобы ваш персонаж рос над собой по канонам драматургии. Они случаются хаотично, глупо и часто рушат всё, что вы строили последние десять уровней, просто из-за бага системы вроде внезапной болезни или несчастного случая.

Здесь нет встроенных скриптов, которые превращают количество в качество. Вы можете усердно копить ресурсы внутри заведомо абсурдного сценария, но само по себе это вас не спасет.

Иногда этот переход количества в качество, конечно, происходит. А иногда нет. Иногда человек просто становится уставшим кладовщиком собственного несостоявшегося величия.

Самый простой способ понять, произошло ли развитие, — спросить: что теперь стало возможно такого, что раньше было невозможно? Это вопрос, который плохо подходит для вдохновляющих речей, но отлично работает как инструмент проверки.

Ребёнок, который научился говорить, развился не потому, что в нём стало больше звуков. Развитие здесь в другом: у него появилась новая функция. Он теперь может просить, объяснять, жаловаться, договариваться, наконец-то возмущённо сообщать окружающим, что каша не вкусная.

Вид, который обзавёлся лёгкими, развился не потому, что стал больше или сложнее вообще. Он получил новую возможность: выходить из воды и осваивать сушу. Программа, которая научилась распознавать изображения, развилась не потому, что в ней стало больше строк кода как таковых, а потому, что ей стал доступен новый класс задач.

Это и есть развитие: появление нового класса доступных действий.

Почему развитие вообще происходит? Потому что есть среда. А среда, как правило, не особенно интересуется нашими самоописаниями. У неё свои требования.

Развитие начинается там, где есть расхождение между тем, как есть, и тем, как нужно, чтобы жить, выживать или действовать лучше. Это и есть источник адаптации. Что-то в мире давит, ограничивает, открывает новую возможность, создаёт проблему или наоборот — новый шанс. И система меняется.

Иногда вызов жёсткий. Изменился климат. Появился новый хищник. Заболел организм. На рынке появился конкурент. Изменились правила игры. Программа перестала справляться с объёмом данных. В таких случаях развитие выглядит как ответ на угрозу.

Иногда вызов мягкий. Появился новый инструмент. Открылся новый маршрут. Возникла идея, которой раньше не было. У ребёнка оказался под рукой карандаш, и внезапно выяснилось, что мир можно не только хватать и облизывать, но ещё и изображать. Здесь развитие выглядит не как спасение от катастрофы, а как освоение новой возможности.

В обоих случаях логика одна и та же: система изменяется не потому, что развитие — это хорошо, а потому, что появляется давление или возможность, на которую имеет смысл ответить.

Развитие не существует само по себе. Его всегда определяет среда. Если нет среды и нет задачи, невозможно сказать, что стало лучше. Любое развитие относительно. Поэтому развитие — не моральная категория. Это функциональная категория. Большие мышцы хороши для грузчика. Мелкая моторика хороша для хирурга. Умение отвечать за три секунды полезно диспетчеру, для писателя — уже сомнительно.

Нельзя быть развитым вообще. Можно быть развитым только относительно конкретной среды, конкретных задач и конкретных требований.

Глава 3.Развитие по внешнему запросу

Есть один закон физики, который физики называют Вторым началом термодинамики. Если объяснять его без математики, человеческим языком, получится что-то вроде: беспорядок наводит себя сам. Энтропия — мера беспорядка — всегда растёт внутри замкнутой системы. Это означает, что для того, чтобы навести порядок, нужно откуда-то извлечь беспорядок. Это похоже на Закон неразумного сохранения грязи: «Для того, чтобы что-то очистить, надо что-нибудь испачкать. Но можно всё испачкать и ничего не очистить».

Откуда взялся первоначальный порядок — отдельный философский вопрос. Для нас сейчас важно другое: запас «чистых тряпочек» конечен. Физики называют этот гипотетический финал тепловой смертью Вселенной.

Мы не просто так вспомнили основы физики. Жизнь — это постоянная борьба с энтропией. Живое упорядочивает себя ценой разрушения всего вокруг. Не противоречит второму началу — а работает в рамках его, локально наводя порядок за счёт глобального хаоса. Если не верите, заведите себе енота. Или хотя бы хаски.

Неживому адаптироваться незачем. Камням нет резона сохранять форму. Облакам никакой радости в том, чтобы не выпасть дождём. Звёзды не экономят водород, чтобы подольше светить. Неживое может реагировать — сжимаем газ, растёт давление, — но это свойство, а не адаптация. Сожмите пружину миллион раз — она не «прокачается», не станет упругее и не отрастит мышечную массу. Раздавите сотню пружин прессом — среди обломков не окажется мутанта, который научился держать удар. Неживые механизмы не меняются качественно сами. Пружина останется пружиной, пока не придёт инженер и целенаправленно не заменит её на более подходящую.

Для живого принципиально важно сохранять форму. Жизнь — это очень сложные химические процессы, и для их протекания нужны уникальные условия, которые обеспечиваются телом. Жизнь всё время адаптируется, чтобы сохранить саму возможность оставаться жизнью.

И вот здесь начинается то, ради чего мы затеяли весь этот разговор. Простейшая и самая древняя форма адаптации — пассивная. Среда изменилась — будь любезен подстроиться. Не можешь — умри. Никакого выбора, никакого плана, никакого внутреннего запроса. Только внешний. Развитие здесь происходит исключительно по запросу среды.

И интереснее всего проследить, как эта простая логика усложняется на разных уровнях живого. Потому что на каждом следующем уровне увеличивается возможность не умирать. Или хотя бы умирать меньше.

Бактерии пользуются самой базовой моделью адаптации. Все они немного отличаются друг от друга, но это не технический брак копирования, а норма жизни. Их ДНК изначально воспроизводится не под копирку, к тому же эти ребята постоянно обмениваются полезными генами с соседями. Если среда внезапно стала ядовитой, 99% героически погибнут. Но тот самый 1% «уродов», которым случайно повезло, выживет и наплодит таких же. Всё. Популяция адаптировалась. Конкретная бактерия — нет. Она честно умерла за светлое будущее потомков. Благородно. Но лично ей уже всё равно.

У насекомых схема похожая, но масштабнее: адаптация здесь требует перестройки на уровне вида. Взять тех же городских подвальных комаров. Их дикие предки не умели жить в подземельях, не переносили зиму без спячки и кусали исключительно птиц. Когда возникла городская инфраструктура, для обычных насекомых это стало смертным приговором. Выжили лишь единичные мутанты, которые случайно оказались приспособлены к сырым и тёплым подвалам. Они-то и дали начало новой городской форме. Популяция перестроилась, но для отдельной особи это не было обучением. Комар не привыкал к подвалу — он просто родился с нужным набором качеств, пока миллионы его неправильных собратьев погибали вокруг.

И у бактерий, и у насекомых конкретная особь не адаптируется. Она либо выживает, либо нет. Адаптируется популяция или вид. Цена адаптации — жизнь тех, кому не повезло.

С появлением развитой нервной системы — и особенно у млекопитающих — на сцену выходит новый игрок: интеллект. И это меняет правила игры. Теперь адаптироваться можно не ценой смены вида, а в рамках жизни одной конкретной особи. Волчонок способен научиться охотиться на новую дичь, не дожидаясь, пока эволюция миллион лет будет точить под это его зубы. Обезьяна может освоить сложный инструмент, оставаясь всё той же обезьяной. Адаптация перестаёт требовать массовой гибели статистов. Она становится поведенческой. Больше не нужно платить жизнью за каждый шаг среды в сторону — можно просто вовремя включить голову и изменить своё поведение.

Человек пошёл ещё дальше. Мы способны менять поведение не просто в ответ на вызовы среды, но и предвосхищая их. Однако базовая логика остаётся прежней: внешний запрос первичен. Среда изменилась — будь любезен перестроиться. И это правило отлично работает до сих пор, хоть мы и научились строить многоэтажки и заказывать пиццу в один клик.

Взрослая жизнь щедро подкидывает нам такие внешние вводные. Чаще всего — на работе. Внедрили новый софт, обновилось законодательство, пришли клиенты с очередными закидонами. Мы-то вообще устраивались туда ради денег, а не для того, чтобы круглосуточно осваивать CRM-системы. Но начальник сказал «надо», бюджет утверждён — и ты уже послушно вгрызаешься в мануал. Это пассивная адаптация в чистом виде: среда поменялась, приходится приспосабливаться. Та же бактерия, только с трудовым договором.

Кстати, это ещё не самый плохой вариант. Куда страшнее перемен их полное отсутствие. Один и тот же конвейер, одна и та же операция изо дня в день. Среда стабильна, как гранит: казалось бы, живи да радуйся. Но человеческая психика плохо переносит мир, где вообще ничего не происходит. Для нас постоянное приспособление — это штатный режим работы, а его отключение — верный способ нас добить. Мозг, лишённый внешних задач, начинает генерировать проблемы сам.

Всё это — развитие по внешнему стимулу. Мир сначала задаёт вопрос, а мы судорожно ищем ответ. Так выживает бактерия. Так развивается сотрудник, которого заставили изучить новую программу. Так адаптируется компания, которую рынок поставил перед жёстким выбором: измениться или исчезнуть.

Но человек умеет делать ещё одну странную вещь. Иногда он начинает меняться до того, как мир успел от него хоть чего-то потребовать. Более того — иногда он сам создаёт реальность, к которой потом приходится адаптироваться всем остальны

Глава 4. Активная адаптация: ты уже не жертва обстоятельств

Ребёнок делает странную вещь. Он изучает мир без всякой необходимости. Никто не платит ему за то, чтобы он разобрал игрушку. Никто не требует десятый раз залезать на один и тот же диван, чтобы проверить, получится ли спрыгнуть иначе. Он задаёт бесконечные «почему?» не потому, что завтра экзамен. Ему просто интересно.

С точки зрения эволюции это выглядит довольно расточительно. Любопытство требует энергии. Ошибки опасны. Исследование нового связано с риском. Но виды, у которых появилось такое поведение, получили огромное преимущество. Они научились не только реагировать на изменения среды, но и заранее собирать информацию о мире.

Этот «детский» способ взаимодействия с реальностью никуда не исчезает у взрослых. Он лишь меняет масштаб. Человек оказывается способен изучать звёзды, не собираясь лететь в космос. Решать математические задачи, не ожидая зарплаты. Возиться с музыкальным инструментом, который никогда не принесёт денег. Читать книги по истории Древнего Египта просто потому, что интересно.

Обычно у современного человека есть хобби, увлечение, способ отдыха, на которое он тратит свободное время, и иногда довольно много денег. Да временами, это бегство от реальности, возможность побеждать хотя бы понарошку. Но чаще это реализация внутреннего запроса. Далеко не все готовы смотреть телевизор или листать короткие видео после работы. Люди посвящают себя самым разными и порой неожиданным делам, как организованно, так и совершенно индивидуально.

И вот здесь происходит важное. В этой точке внутренний запрос перестаёт быть прямым следствием давления среды. Возникает принципиальная развилка. Если пассивная адаптация отвечает на уже существующий вопрос, то активная постоянно производит запас возможных ответов. Большинство из них никогда не пригодится. Но иногда именно случайное увлечение оказывается тем самым навыком, который неожиданно меняет всё.

Это уже очень похоже на эволюцию. Большинство мутаций бесполезны. Но некоторые меняют мир.

Разницу между этими стратегиями удобнее всего рассмотреть на примерах. Разумеется, мы не сидели в головах у великих айтишников и не знаем их истинных мотивов, но их публичные образы давно превратились в идеальные архетипы для разных типов адаптации.

В этой мифологии Линус Торвальдс — чистый пример активной адаптации. Он ведь не создавал Linux потому, что рынок умолял о новой операционной системе. Он писал её ради фана, «для себя», чтобы разобраться в архитектуре и проверить, способна ли его личная система на такое. Это внутренний запрос, чистое любопытство и создание запаса возможностей без всякого внешнего давления. Рынок подтянулся сильно позже, когда внезапно обнаружил, что этот гиковский эксперимент идеально закрывает его тектонические потребности.

Билл Гейтс в этой логике — хрестоматийный пример пассивной адаптации, но в её самом гениальном, коммерческом масштабе. Его суперсила заключалась в умении феноменально точно считывать внешний запрос. Гейтс понимал нужды рынка, людей и машин лучше, чем они сами. Пока персональные компьютеры оставались игрушками для энтузиастов, он разглядел колоссальный запрос на стандартизацию — на систему, которая превратит разрозненное железо в понятный рабочий инструмент. Он не выдумывал новые потребности из воздуха, он виртуозно отвечал на запросы среды. Среда менялась, и он ювелирно адаптировал под неё продукт.