Вечность Тьмы

«Ты думаешь, знаешь историю нашей династии, — начал отец, его голос стал монотонным, как у чтеца погребальных скрижалей. — «Хроники Имперского Дома» в библиотеке? Блестящие биографии побед и мудрости? Всё это — ложь. Вышивка, натянутая на скелет из сумасшествия и отчаяния. Наша истинная история — это история неудачных попыток не сломаться под тяжестью Знания».

Кассиан притих, как перед чтением приговора. — «Покажи мне их. Настоящих».

«Начнём с начала. С Квинта Первого, Объединителя. Он был философом. Когда Истину ему открыли, он… не сломался сразу. Возможно, потому что был первым. Ужас был слишком новым, слишком чистым. Он не поверил в его абсолютность. Он решил, что сможет обмануть систему. Устроил «Великую Реформу»: распустил армию, отменил рабство, раздал земли. Он думал, что если лишить «богов» их пищи — страдания, — они отступят».

Отец замолчал, и в его глазах отразилась давняя, семейная боль.

«Система ответила не катаклизмом. Она ответила изощрённее. Его собственная дочь, Аэлия, единственная любовь его жизни… внезапно возглавила самое кровавое, самое фанатичное восстание рабовладельцев и военных, которых он «предал», отнял у них власть и рабов. Она писала ему письма, полные ненависти, обвиняя в слабости и предательстве «истинных устоев империи» и «порядка, устроенного богами». Восстание было подавлено, она была схвачена. И по старому, жестокому закону, который он же и отменил, но который теперь требовали и народ, и оставшаяся знать, её должна была судить и казнить… родная кровь. Он должен был подписать смертный приговор собственной дочери и казнить её собственноручно».

Кассиан слушал, не дыша. Это была уже не абстрактная «ферма». Это была плоть и кровь его предка.

«Он подписал, — прошептал отец. — Думая, что это последняя жертва. Что, доказав свою «решимость», он спасёт хоть что-то. На следующий день после казни на империю обрушилась чума, о которой не слышали много лет. Его реформа рухнула за месяц в огне и крови. И тогда он понял. Его бунт не просто провалился. Система использовала его любовь как оружие против него самого. Его идеализм стал инструментом для производства страданий, каких он и представить не мог. Он увидел горы трупов тех, кого хотел спасти, и понял, что его рука, направляемая праведностью, лишь исполнила чужую, более грандиозную волю. Его разум не выдержал этого. Последние годы он правил, уже будучи безумным, разговаривая с тенями в пустом тронном зале. Он то рыдал, то впадал в гнев, казнив всех, кто попадётся на глаза. Его путь — бунт, маятником качнувшийся с утроенной силой. Он успел передать Знание сыну. И своё проклятие».

Отец сделал паузу, и в воздухе повисло густое молчание. Кассиан пребывал будто в неком трансе, внимательно слушая, но даже не помышляя произнести хоть слово.

«Его сын, Марк Второй, — продолжал слабеющим голосом император, — увидел, во что превратился отец. И сделал свой вывод: если мир — иллюзия для чужого удовольствия, то его собственное удовольствие — не менее реально. Он не стал бороться. Он решил… насладиться пиршеством. Но обычных наслаждений ему быстро стало мало. Ему нужна была интенсивность, способная заглушить Знание. И он нашёл её. Он перенёс свои оргии на арену. Но не как зритель. Как режиссёр, как тёмный всемогущий бог. Он придумывал сценарии. Отец против сына, семьи против семей. Он заставлял поэтов сочинять оды умирающим, а скульпторов — лепить их предсмертные гримасы. Он смеялся. Громко, истерически. Его смех внушал ледяной ужас.

Он искал дна в жестокости, надеясь, что там скрывается утешение, пусть и уродливое. Передав Знание наследнику, он приказал зашить себя в шкуру медведя и выпустить на арену». Квинт задумался и, будто представляя эту сцену, подытожил: «Хотел почувствовать последнюю настоящую эмоцию — чистый, животный страх. Его растерзали псы. Он пытался стать тем, кто наслаждается, а не тем, кем наслаждаются. Тщетная попытка».

Отец говорил теперь ровным, лишённым всяких интонаций голосом, будто зачитывал отчёт.

«А после Марка Второго пришёл его племянник, Гай Третий. Он не был чудовищем. Но менее ужасным от этого не стал. Он посмотрел на бушующее безумие дяди и на крах идеализма деда и сделал единственный, как ему казалось, логичный вывод: эмоции — это слабость и ошибка. Если система требует страдания, то дадим ей страдание. Но оптимальное. Минимум потерь при максимуме эффективности. Он решил управлять адом с холодной логикой. Единственный император, который вёл дневник. В нём он написал: «Физическая пытка даёт интенсивный, но кратковременный всплеск. Ресурс (человек) быстро приходит в негодность. Экономически неэффективно. Нужны долгоиграющие страдания». Вместо пыток он ввёл плановую систему. Раз в пять лет — «корректирующий голод» в заранее выбранной провинции. Не такой, чтобы вымирали все, а такой, чтобы вымирало ровно 15– 20% — достаточно для ужаса, но недостаточно для полного коллапса и потери будущих «производителей». Раз в 3 года — «санитарная война» на границе. Небольшая, победоносная, с предсказуемыми потерями. Для «обновления патриотического ресурса и генерации контролируемой скорби».

Кассиан слушал, и ему становилось физически холодно. Это не ярость, не безумие. Это хуже.

«Он создал Министерство Эффективности — целый департамент, который анализировал сводки, письма, уличные разговоры. Они строили графики «среднего индекса страдания» по регионам. Если индекс падал ниже нормы (скажем, после хорошего урожая), в провинцию направлялся «корректировщик» и «приводил индекс страдания в порядок» с помощью солдат. Он называл это «поддержанием здорового эмоционального фона». Он не ненавидел людей. Он видел в них единицы производства. И заботился об… «эмоциональном здоровье стада» так же, как хороший фермер заботится о физическом здоровье свиней, чтобы получить больше мяса».

Отец замолчал, и в тишине повис образ чудовищной, бесстрастной машины.

«Его правление было самым стабильным за всю историю. Не было диких казней, не было кровавых оргий на арене. Был лишь неумолимый, тихий гнёт математически выверенной безысходности. Он отменил публичные казни как «расточительные» и заменил их системой «тихих исчезновений» — людей забирали ночью, а утром их семьи находили расчёт компенсации и сухую справку: "Изъят для нужд государства". Что именно он делал с ними — неизвестно».

«Это даже не жестоко, это… нечеловечно», — шёпотом сказал Кассиан.

«Именно. Он и стремился к этому. Перестать быть человеком. Стать бесстрастным оператором системы. И он преуспел. Он спал по восемь часов каждую ночь. Никаких кошмаров. Никаких угрызений совести. Его дневники — это кипы пергаментов с колонками цифр, графиками и пометками: «Северо-восточный регион. Индекс страха упал на 0.3. Принять регламентированные меры. Оценить эффект через месяц». Он превратил человеческое горе в статистику. И однажды утром он просто не проснулся. Те, кто видел его тело, говорили, что лицо его было абсолютно спокойным, почти умиротворённым. А сердце… говорили, оно было маленьким и сморщенным, будто высохло от ненужности, но это лишь слухи. Его путь — добровольное превращение в административный призрак. Он не сломался. Он исчез, растворился в бесчеловечной логике машины, став её самой совершенной шестерёнкой. Его последние слова: «…показатель по восточным провинциям ниже прогноза…».

«Он вошел в хроники как Гай Третий Учёный. Какая ирония придворных хронистов».

«А после Гая был его сын. Мой отец. Твой дед. Луций Четвертый. В хрониках он остался как «Философ на троне».

Отец замолчал, и в его голосе впервые прозвучала не просто усталость, а глубокая, личная боль. Это было уже не о предках. Это было о его собственном отце.

«Он не принял холодного расчёта своего отца. Он счёл его кощунством. Но и безумие, и садизм он отвергал. Он решил, что если мир — тюрьма, то должен быть ключ. Не грубая сила, а тайное знание. Он погрузился в то, что от всех скрывал: в древнейшие культы, в манускрипты времён до империи, в мистические практики иных народов. Он искал пробелы в системе. Слабости «богов». Он верил, что если понять истинную природу этой фермы, можно найти способ вывести из строя механизм сбора, не вызывая карательного ответа».

Перед Кассианом возник образ доброго, задумчивого деда, которого он обожал в детстве. Он много времени проводил в старой библиотеке.

«Твой дед рассуждал о многом. Но главное, что он делал — пытался саботировать систему изнутри, незаметно. Он тайно финансировал секты, проповедующие ненасилие и аскезу — низкоэмоциональные состояния. Освобождал рабов под видом «экспериментов в управлении». Он называл это «Тихим садом» — попыткой вырастить в империи участок, непроизводительный для жатвы. Он верил, что можно снизить «урожайность» до такого уровня, что ферма станет нерентабельной, и «боги» просто… потеряют интерес, когда он «перевоспитает» людей».

Кассиан почувствовал, как в нём зарождается странная, едва заметная, как тусклый свет догорающего факела, надежда. Может, дед был на правильном пути?

Голос отца обрёл ледяной оттенок: «И знаешь, что произошло? Система не стала разрушать его «Сад». Она встроила его в новый сценарий. Его любимая ученица блестящего ума, в которую он вложил все свои надежды и мудрость… внезапно объявила себя пророчицей нового, жёсткого культа «Очищения через Страдание». Её учение, построенное на знаниях Луция, но извращённое до неузнаваемости, призывало к добровольным самопожертвованиям, к отказу от радости как греха. Оно расползлось по империи как чума, создавая не контролируемое сверху, а добровольное, массовое, фанатичное страдание. Его тихий сад стал рассадником самого ядовитого сорняка».

Отец перевёл дух, и его следующий шёпот наполнился, словно уже ставшим привычным и обыденным, ужасом.

«Апофеозом стало то, что этот культ, порождённый его же поисками, потребовал божественной крови в качестве высшей жертвы… его внука, твоего брата. Луций был должен выбрать: допустить ритуальное убийство культом собственного внука, который он ненамеренно породил, или обрушить на него всю мощь государства, превратив последователей в мучеников и развязав религиозную войну. Он выбрал защиту внука. Казнил пророчицу. И развязал ту самую войну, утопив культ и пол империи в крови. Полагаю, эта война дала «урожай» такой мощности, что, можно предположить, превзошла все ожидания наших пастухов. Система даёт понять: чем выше устремление — тем мрачнее ответ, сила действия равна противодействию».

Кассиан сидел, окаменев. Образ мудрого деда рушился, обнажая трагедию ещё страшнее, чем у других.

«Твой дед не сошёл с ума и не стал монстром. Он сломался тихо. Он понял, что любая его попытка найти лазейку, любое его действие, даже самое светлое и умное, система превращает в инструмент для усовершенствования пытки. Его поиск выхода лишь затянул петлю туже. Он прожил остаток лет в молчании, наблюдая, как его идеалы служат причиной новых костров. Его путь — интеллектуальный бунт, обращённый в орудие истязания. Он доказал, что знание системы не даёт власти над ней. Оно лишь позволяет чётче видеть, как благие намерения совершенствуют ад».

Император слабо усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли радости.

Голос его стал тихим, почти исповедальным, обращённым теперь не к сыну, а к самому себе, к своему итогу.

«А что же я? Я видел всё это. Безумие, разложение, ледяной расчёт, интеллектуальную ловушку. И я подумал: а что, если попробовать не быть ничем из этого? Не бунтарём, не садистом, не бухгалтером, не философом. Что, если просто… делать то, что делал бы обычный правитель, не знающий правды? Спрятать Знание так глубоко, насколько возможно».

«Я решил отстраниться. Стать инструментом обстоятельств. Восстание? Подавить. Угроза на границе? Воевать. Голод? Раздать зерно — ровно столько, чтобы не умереть с голоду. Я старался не думать о «градиентах страдания». Я просто… реагировал. Как обычный человек. Я даже разрешил себе небольшие слабости — хорошее вино, музыку, книги, но лишь развлекательные, философские труды читать стало невыносимо. Я построил в своей душе маленькую комнату и постарался жить в ней, делая вид, что остального дворца, этой огромной машины, не существует».

Он замолчал, и его взгляд стал пустым, устремлённым в прошлое.

«Что из этого вышло? Ровным счётом ничего. Мои «обычные» решения были абсолютно идентичны решениям, которые принял бы Гай-Учёный после недели расчётов. Мятеж в Тарской долине — я послал карателей. Гай бы послал карателей. Война с конфедерацией Вольных Городов — я начал её из-за оскорблённого посла и торговых споров. Гай начал бы её из-за «необходимости коррекции баланса на южных рубежах». Разница была лишь в мотивации. А результат — кровь, страх, страдание — был один и тот же. Я не управлял. Моя попытка жить в неведении была самой изощрённой иллюзией. Потому что я всё равно знал. И каждый мой «обычный» приказ отдавался с ледяной каплей этого знания на сердце».

Он перевёл на Кассиана взгляд, полный последнего, беспощадного откровения.

«Этот путь привёл меня сюда. На это ложе. Не с безумием в глазах, не с проклятием на устах, не с формулой в голове. Он привёл меня с полной, абсолютной внутренней пустотой. Я не ненавижу их. Я не презираю систему. Я даже не чувствую к ней того холодного интереса, как Гай. Я… ничего не чувствую. Даже к тебе, сын. Даже к мысли, что сейчас умру. Это и есть мой путь — тотальное эмоциональное уничтожение через симуляцию нормальности. Я пытался подделать неведение, а в итоге подделал саму жизнь. И сжёг сердце в топке этой подделки. Я не бежал в безумие, не топил себя в наслаждениях, не пытался всё подсчитать. Я просто… принял. Как принимают неизлечимый диагноз. Я смотрю на империю не как на свою, а как на сложный организм, больной смертельной болезнью. Мои указы — не приказы, а симптомы. Мои войны — не политика, а лихорадка. Это позволяет… не чувствовать. Почти».

Кассиан после долгой паузы, уже без надежды, спросил: «А если… не выбирать? Не играть вовсе в их дьявольскую игру?».

Отец посмотрел на сына почти с жалостью: «Остановиться? Если ты остановишься, Система просто заменит тебя. А твоя остановка — твой отказ, твоё самоубийство — станет поводом для гражданской войны, нового витка хаоса. Твой покой обернётся умножением страданий миллионов. Ты уже не можешь «просто остановиться». Ты можешь лишь выбрать, как двигаться в этом вечном, бессмысленном танце. Танец Садовника на костях своего сада».

Кассиан больше не просто наследник престола. Он — наследник коллективного проклятия, стоящий перед картой личных адаптаций к аду, где каждая дорога ведёт вникуда.

Галерея была завершена. Пять портретов. И ни одного выхода.

«Вот и всё наше наследие, сын мой. Пять способов проиграть. Твой дед искал лазейку знанием — и система использовала его знание против него. Я пытался притвориться, что ничего не знаю — и система использовала моё притворство, чтобы я стал её самым бесстрастным, самым предсказуемым агентом. Мы все, в конце концов, просто разные сорта дров для одного и того же костра. Выбирай. Какими дровами быть тебе по душе? Горящими с треском ярости? Тлеющими в смраде разврата? Обманутыми, вспыхнувшими от собственных идеалов? Или… как я — просто сырыми поленьями, которые так и не дали ни света, ни тепла, лишь копоть пустоты?»

Его история закончена. Он передал не только знание о системе, но и историю пяти крахов перед ней. Квинт глубоко вздохнул в последний раз, и глаза его закрылись навсегда, оставив сына наедине с самым страшным вопросом. Не «что делать?», а «каким монстром ты станешь, чтобы это вынести?»

Кассиан сидел неподвижно, уставившись на бледное, иссохшее лицо отца. Никаких мыслей не было, время потеряло свой ход.

Тишину прервал едва различимый звук, показавшийся новому императору оглушительным. Из-за двери выглядывало лицо стражника, набравшегося смелости заглянуть в покои императора.

Кассиан стоял в пустом коридоре, и его собственное тело казалось ему чужой, неудобной машиной. Он сделал шаг. Потом другой. Ноги несли его по знакомым мраморным плитам — к свету, к гулу, к балкону.

Он, словно во сне, вошёл на балкон. Яркий дневной свет ударил в глаза, обжигая сетчатку. И тут же его накрыла стена звука.

Тысячи, десятки тысяч голосов. Ликующий, животный рёв толпы, заполнившей гигантскую площадь до самого горизонта. Блеск солдатских шлемов, пестрота знамён, бросаемые в воздух цветы. Они кричали его имя. «КАССИАН! ИМПЕРАТОР! ДА ЗДРАВСТВУЕТ ИМПЕРАТОР!».

Гул был таким физическим, что дрожали перила балкона под ладонями нового императора.

Он вышел вперёд. Автоматически. Как марионетка, которой дёрнули верёвочку. Рука поднялась для приветственного жеста. Рев усилился, стал оглушительным, почти болезненным. Он смотрел на море лиц. На старика, плачущего от счастья. На мать, поднявшую ребёнка, чтобы он увидел нового бога. На молодых солдат, чеканящих шаг, полных гордости за свою империю.

И в этот момент одиночество накрыло его с такой силой, что перехватило дыхание. Оно было не похоже на обычную грусть или тоску. Оно было космическим, вселенским. Он стоял на вершине пирамиды, в лучах всеобщего обожания, и был абсолютно, немыслимо одинок. Глубокая, непроходимая пропасть пролегла между ним и этим ликующим морем. Они кричали от радости, не ведая, что их радость — удобрение. Они плакали от умиления, не зная, что их слёзы — побочный продукт. Они любили его, а он смотрел на них, как энтомолог на кишащий муравейник, зная, что завтра он должен будет наступить на него сапогом.

Ему одному была известна правда. Не та ложь, что написана в хрониках, а та, что лежит в основе мироздания. Его империя была не державой, а плантацией. Его народ — не подданными, а урожаем. Его коронация — не началом эры, а сменой смотрителя на скотобойне.

Он видел, как в толпе дерутся за брошенную им монету — и знал, что сама эта жадность и унижение кому-то нужны.

Он видел влюблённую пару, обнявшуюся в толпе — и знал, что их любовь когда-нибудь станет пищей, когда их разлучит война, чума или простая жестокая случайность.

Он видел детей на плечах у отцов — и знал, что они — будущий ресурс, следующее поколение страдальцев.

Его рука всё ещё была поднята в приветствии. Улыбка застыла на лице — правильная, императорская, выученная с детства. Но внутри была только ледяная, оглушающая тишина. Тишина человека, который смотрит на мир сквозь кристалл абсолютного знания и видит за каждым проявлением жизни — схему, за каждым чувством — рыночную стоимость, за каждой надеждой — расчётливую ловушку.

Один. Совершенно один. Ни с кем нельзя поделиться этим. Никто не поймёт. Любая попытка рассказать будет воспринята как безумие или кощунство. А даже если удастся убедить толпу силой авторитета, это приведёт лишь к хаосу, быть может, самому страшному в истории его династии. Его единственный собеседник — ещё не остывшее тело покойного отца.

«Мой личный цикл начинается», — холодно прошептал Кассиан. Да. Начинается. Не правление. Цикл. Маленькая часть вечного, безысходного вращения в этой безупречно спроектированной машине. Он — новый пастух. И его стадо ликовало, приветствуя своего палача, не подозревая, что и он сам — такая же жертва, просто поставленная на особое, мучительное положение.

Ветер донёс до него запах толпы — пот, пыль, дешёвое вино, ароматные масла. Запах жизни. И этот запах теперь казался ему лишь запахом сырья.

Он опустил руку, повернулся и медленно, будто против страшного давления, ушёл с балкона в тень дворцовых залов, оставив за спиной рёв ничего не ведающего, обречённого на страдания мира.

Коронация состоялась. Империя получила нового императора. Но настоящий Кассиан остался там, в императорских покоях, — навеки застывшим в одиночестве между знанием и ложью, между долгом и проклятием, между бездной над головой и бездной под ногами.

Балконная дверь закрылась, отсекая рёв толпы, как перерезая последнюю нить, связывавшую его с миром иллюзий. Кассиан прислонился лбом к холодной, полированной колонне. Мрамор впитывал жар его кожи, но не мог охладить пожар в голове.

И тогда, в этой ледяной тишине, знание начало дорисовывать само себя.

Оно уже не было просто словами отца. Оно пустило корни, проросло в его память, в его учёность, и теперь вытягивало оттуда обрывки, сливая их в единый зловещий пазл. Он вспоминал как археолог, раскапывающий один гигантский, страшный артефакт.

Десятки, сотни мифов разных народов, которые он изучал как любопытные сказки.

«И сошли они с небес на огненных колесницах, дабы дать нам Закон…»

«Боги явились из разлома в мире, принесли нам жертвенный нож и сказали: этим путём вы будете говорить с нами…»

«Первые Люди заключили Договор: наша боль — их сила, наш страх — их пища…»

Он видел это. Не начало времён, а начало цикла. Прибытие. Не богов, а инженеров. Они спускаются к первому, дрожащему от страха и благоговения племени. Их облик — непостижимые формы — запечатлевается в первобытном сознании как божественный. Они не говорят о любви. Они дают инструкцию. Первый ритуал. Первое жертвоприношение. «Делай так, и дождь прольётся. Не сделаешь — солнце испепелит твои поля». Они задают тон. Музыкальную тему, которая будет неумолимо играть тёмными нотами. Музыка, в которой страдание — ритм.

Судьба этого знания разворачивалась в уже не хаотичной, но стройной последовательности. Немногие, самые первые династии — как его собственная — сохранили его. Проклятая эстафета. Но у большинства… у большинства Знание стиралось. Как сложная инструкция, передаваемая шёпотом, который становился тише под пылью веков. Через поколения слова теряли детали, обрастая суевериями и мистикой, но костяк оставался. Жертвы. Культ. Страх перед капризными богами, требующими свою плату. Система ценностей, в которой страдание было не трагедией, а священной валютой, средством коммуникации с высшими силами.

Вся религия, вся история человеческих страданий предстала перед ним не как хаос, а как сложный, многоуровневый механизм. Первые «боги» засеяли поле, установили ирригационную систему, назначили первых управляющих вождей и жрецов. А потом… отошли, наблюдая за тем, как посев самовоспроизводится, как культура сама поддерживает нужные условия.

Его империя с её аренами, войнами, рабством, с её показной жестокостью была не отклонением. Она была высокоорганизованной, централизованной структурой в этой вселенской системе. А он только что принял пост её бессильного смотрителя.

Он оторвался от колонны. Ледяная плёнка абсолютного понимания покрыла остекленевшие глаза. Он видел каркас. Скелет реальности, пугающий в своей безупречной логике, простирался не только в пространстве — на все народы и земли, — но и во времени, на все века назад, на все века вперёд.

«Ваше Императорское Величество…»

Голос был тихим, почтительным. Кассиан вздрогнул, впустив шум и свет извне.

Он медленно повернул голову. В проёме стоял старый Тит, член Императорского Совета, сгорбленный, с печатью искренней скорби и деловой озабоченности на лице. Его пальцы нервно перебирали края свитка.

«Примите наши глубочайшие соболезнования, — зашептал Тит, слегка кланяясь. — Вечная память вашему отцу, мудрому правителю… Но… но Совет, в свете скорбных событий, смиренно просит вашего внимания. Насущные дела империи не терпят… э-э-э… задержки».

Кассиан смотрел на него и видел морщины беспокойства на его лбу, добросовестность в потухших глазах, дрожь в руках, держащих ничтожный клочок пергамента с «насущными делами». Он знал этого старика с детства, доброго, читающего ему сказки о героях. Теперь этот человек был шестерёнкой, даже не в имперской, а во вселенской машине, и даже не подозревал об этом. Его «насущные дела» были инструкциями по поливу клочка бескрайнего поля.

И тогда из глубины вырвалась горькая, короткая, сухая усмешка. Тот самый звук, который он так часто слышал от отца — в ответ на доклад о победе, на предложение помиловать. Он всегда думал, что это жестокосердие, презрение, усталость от власти. Теперь он понял эту усмешку человека, который видит, как очередная деталь встаёт на своё место в адском механизме.

Тит вздрогнул от этого звука и пригнулся ещё ниже, приняв усмешку за признак раздражения или гнева нового господина.

«Дела, — повторил за ним Кассиан своим новым, чужим голосом. Голосом, в котором не было ни капли того пылкого юноши, что ещё вчера грезил о праведном царстве. — Конечно. Насущные дела».

Он сделал шаг навстречу старцу. Его походка была ровной, твёрдой. Он шёл не как император на первое совещание. Он шёл как новый надзиратель на первую смену. И «насущные дела» — налоги, суды, назначения, мятежи на границах — больше не представляли собой проблем управления.

«Да, повелитель, — засеменил рядом Тит, облегчённо разворачивая свиток. — Первое, вопрос о праздничных раздачах народу в честь вашей коронации. Казначей предлагает урезать порции мяса, но увеличить вина, дабы вызвать больше… э-э-э… народного ликования».