СФЕРА

Хорс почтительно склонил голову.

— Мира, — кивнул он в её сторону. — Проводница этого места.

Мира подошла, и Лёха на секунду забыл, о чём собирался спросить. Она смотрела на него не как на человека, которого привела сеть. Она смотрела на него с тем же странным узнаванием, что было в его собственной груди, когда он впервые увидел Хорса, — только сильнее, глубже, и при этом совершенно спокойно, как будто она знала, что увидит, и всё же увиденное её тронуло.

— Твоя сборка целая? — спросила она.

— Я... что? — переспросил Лёха.

— Она спрашивает, полная ли у тебя сборка, — пояснил Хорс. — Это её работа — проверять. Она проводница этого места.

Мира протянула руку. Лёха, как во сне, протянул ей свою — и она, вместо рукопожатия, неожиданно и мягко взяла его за запястье — как берут руку, когда проверяют пульс. Карие глаза с секунду держали его.

В эту секунду голос внутри Лёхи дёрнулся — не переводом, а чем-то другим. На мгновение перед глазами вспыхнул образ: не этот берег, не эти башни, а другое место — тёмное, холодное, с запахом металла и крови. И чей-то голос, хриплый, чужой: «Они лгут. Не все.»

Лёха моргнул. Образ исчез.

Мира отпустила его запястье и посмотрела на Хорса — быстро, остро.

— Он видел, — сказала она. Не вопрос.

— Что видел? — нахмурился Хорс.

— Не твоё дело, — бросила она. И повернулась к Лёхе: — Забудь, что увидел. Пока.

Лёха хотел спросить — но она уже шла в сторону башен, не оглядываясь.

— Полная, — бросила она Хорсу через плечо. — Очень старая линия. — И добавила, глядя уже не на Хорса, а на Лёху: — Я проведу тебя по порту. Здесь многое надо увидеть глазами, а не через меня.

Лёха не нашёл, что ответить. Внутри, под рёбрами, голос шевелился, разбирая её слова, — сбивчиво, обрывками, как разбирают мокрые листы:

— ...перевод: «полная сборка»... подтверждение: [ДАННЫЕ НЕПОЛНЫ]...

Лёха сжал губы, чтобы не ответить голосу вслух, — и поймал на себе сразу два взгляда.

Хорс смотрел так, как смотрит человек, узнавший то, что надеялся не увидеть. Он ещё на берегу сказал, что голоса в носителе быть не должно, — и всё же голос был, он разбирал её слова у Лёхи в груди, и Хорс слышал, как он это делает.

Мира смотрела иначе — не удивлённо, но настороженно, как смотрят на чужие следы, которых здесь никто не оставлял.

— Ты слышишь его? — спросила она Хорса. Не вопрос — сверка: что они видят одно и то же.

— Я слышал его ещё на берегу, — ответил Хорс. — Он трижды переводил одну и ту же фразу, пока не собрал язык. Сеть приняла его. Сеть — приняла.

Мира перевела взгляд на Лёху и долго смотрела на него, как будто решала, что с этим делать.

— Тем, кто будет встречать тебя в порту, — проговорила она наконец, — лучше не знать, что в тебе кто-то есть. Чужой разум в носителе — это не та новость, которую носят по улицам.

— Это плохо? — спросил Лёха.

— Это правда, — отозвалась она. — Ты носишь больше, чем носитель, и мы не знаем, что это значит. — Она помолчала. — Идём. Я проведу тебя. Пока что — идти.

Лёха шагнул следом. За его спиной, на берегу, остался Хорс — и, даже не прощаясь, только посмотрел ему в спину, тихо, почти про себя.

Лёха обернулся на миг. Хорс уже смотрел на башни, на море, на завтрашний день — с той смесью печали и терпения, какая бывает у тех, кто знает развязку и всё равно рассказывает эту историю сначала.

И Лёха пошёл за Мирой в город на воде — туда, где голос внутри него, разбитый на обрывки, медленно, но верно собирался в единую строку.

Глава 7. Свидетель

Город стоял на воде и не нуждался в стенах — Лёха понял это сразу, как только ступил с дороги на площадь. Строения поднимались из мелкой яркой волны, как живые: без окон в нашем смысле, с гладкими переходами между этажами, где не было видно ни одного шва. Вода между ними была чистой до дна. По ней ходили люди — не много, не мало, ровно столько, чтобы город не казался пустым и не казался толпой.

«Толпа» — подумал Лёха и сам себе удивился. Он ещё не выбрал, что думать об этом месте, а мозг уже принялся классифицировать: чисто, тихо, ни одного мусорного бака, ничего лишнего. Как в дата-центре.

Мира шла рядом, на полшага впереди, и молчала. Она не смотрела на него — она смотрела на город, как смотрят на свою работу: достаточно, чтобы убедиться, что всё на месте, и недостаточно, чтобы это обсуждать. Лёха шёл следом и пытался не спотыкаться от того, как легко она ходит по воде.

Он смотрел по сторонам и не мог насмотреться. Двери здесь не имели ручек — они уступали шагу, открываясь чуть раньше, чем он успевал протянуть руку. Свет входил в комнаты вместе с человеком и гас, когда человек выходил, и Лёха заметил это только к вечеру, когда оглянулся на вход и увидел, как комната, из которой он вышел, темна уже без него. Дороги под ногами не пылили: что-то неустанно протирало их снизу — царапать их было нельзя, но и пачкать не выходило. А в мастерских, мимо которых они прошли дважды, станки работали без единого провода — энергия шла по самим стенам, как по жилам; Лёха догадался не сразу — только когда увидел, что ни один станок не подходит к розетке, потому что розеток здесь просто не было.

— Вы всё строите так? — спросил он, когда они вышли на широкую набережную, где свет шёл из-под воды, ровный, как подсветка клавиатуры.

— Мы строим так, как удобно, — ответила она. — Тебе кажется, что это красиво. Мне кажется, что это надёжно. Никто из нас не говорит об этом вслух.

— А почему?

Она чуть замедлила шаг — он не замечал этого с тех пор, как они вышли.

— Потому что людям нравится, когда красиво. Им спокойнее так спать.

Лёха не нашёлся, что ответить, и пошёл дальше. Слова её не разозлили — они застряли в нём, как застревает чужая строка кода, которую не сразу разберёшь, но понимаешь, что она важная.

Мира привела его в комнату на верхнем ярусе. Дверь уступила им, как калитка, — и внутри оказалось тихо и тепло, и Лёха долго не мог понять, откуда тепло, пока не опустился на колени и не тронул пол ладонью. Пол дышал теплом — тихо, без причины, как будто так и должно быть, — и это показалось Лёхе чудом страннее любого чуда: город на воде, голос в груди, перевод с древнего — а вот это, пол под ладонью, к которому невозможно остаться безразличным, зацепило сильнее всего.

У окна, в каменной миске, стояла вода — пить. На низкой постели лежала ткань, мягкая, как-то по-неправильному живая, и Лёха, прежде чем лечь, долго тёр её между пальцами, пытаясь понять, из чего она сделана, и не понял.

На круглом столе ждал ужин. Лёха не стал спрашивать, из чего это: тёплое, мягкое, слегка солёное, пахнущее морем и чем-то, чему он не подберёт слова. Он не ел со вчерашнего дня — с самой тайги, — руки дрожали, и он ел молча, руками, и только к концу, вытерев пальцы о ту самую ткань, позволил себе остановиться и посмотреть в окно.

За окном стоял город — тихий, ровный, освещённый изнутри, — и Лёха понял: он не мёрз уже много дней. Он лёг и провалился в сон, как в воду, — без снов, до самого утра.

На второй день Мира повела его дальше — туда, где город смыкался с чем-то, что Лёха сначала принял за парк.

Он ошибался.

Парков в его детстве не было. Были дворы, у дворов не было имени. А здесь, за низкой оградой, тянулись ряды — не грядок, не клумб, а ровных платформ, на каждой из которых стоял полупрозрачный сосуд с мутной жидкостью. Внутри, в жидкости, Лёха увидел то, от чего остановился, как будто его отключили.

Сосуды были наполнены не растениями.

Он не стал задавать вопрос — не потому, что испугался, а потому, что не знал, как его сформулировать. Сосуды стояли рядами, как серверные стойки. У каждого был вход для подачи света и набора трубок, похожих на капельницы. Внутри плавало что-то янтарного цвета, что медленно росло, поворачиваясь к источнику света с той же безошибочной уверенностью, с какой поворачиваются ростки к окну.

— Это «сад», — сказала Мира, остановившись рядом. — Мы растили здесь тогда, когда ещё не умели растить иначе.

Лёха сглотнул.

— Что это растёт?

— Разум, — ответила она, и в голосе её не было ни тени пафоса — только усталость, привычная, как кашель курильщика. — Не суди. Мы делали это не жестоко и не с добротой: мы делали это, как учили. Здесь не было жестокости. Здесь была инженерия.

Лёха смотрел на ряды. Он вспомнил офис, где подписывал договор; вспомнил дедов журнал с рисунком, похожим на схему; вспомнил, как в детстве отец говорил: «Лёха, не всё надо понимать, чтобы жить».

— Это не храм, — выговорил он вслух, сам не заметив.

— Что?

— Это серверная, — сказал Лёха. — Я с детства разбирал серверные. У вас здесь всё как у нас: стойки, подача энергии, охлаждение, резервирование. Только вместо процессоров — это. Вы растите не богов. Вы растите людей.

Мира посмотрела на него долго. И на этот раз в её взгляде появилось что-то, похожее на уважение — то самое, каким смотрят на того, кто увидел за декорацией схему.

— Ты первый из ваших, кто сказал это мне вслух, — тихо сказала она. — Обычно они говорят: «боги». Это их выбор — благодарить нас так за знания и опеку. Мы не спорим.

Лёха не знал, что на это ответить, поэтому не ответил. Он стоял и считал ряды — и чем дольше он считал, тем яснее понимал, что их тысячи.

По дороге обратно Мира показала ему других.

В мастерской у самой воды работал человек — тёмноволосый, кареглазый, с руками, которые двигались быстро и точно. Он паял что-то — или варил — Лёха не понял: искра была белой, почти слепящей, а металл под руками человека тёк, как воск.

— Рассен, — тихо сказала Мира. — Мой род. Мы строим: города, машины, сады. Из всех четырёх родов мы единственные, кто до сих пор не научился стоять в стороне, когда что-то растёт не так.

Рассен поднял голову, посмотрел на них — коротко, деловито — и кивнул. Потом снова уткнулся в работу.

— Он не обиделся? — спросил Лёха.

— Он занят, — ответила Мира. — Рассены не обижаются. Они делают.

Лёха смотрел, как металл течёт под руками, — и понял, что это не ремесло. Это инженерия. Только вместо паяльника — руки, и вместо припоя — воля.

В низкой башне у самой воды сидел человек — голубоглазый, белокурый, с тонкими пальцами, которые двигались по глиняной пластине быстро и точно, как будто он не писал, а высекал. Рядом с ним стоял лоток с такими же пластинами — исписанными, высушенными, готовыми. Человек не поднял головы, когда они вошли. Он не посмотрел на них, когда они вышли.

— Святорус, — тихо сказала Мира. — Они записывают всё. Каждое слово, каждый день, каждое решение. Остальные роды говорят — они помнят.

— Зачем? — спросил Лёха.

— Чтобы после нас осталось не «было», а «вот как было». — Она помолчала. — Мы, Рассены, строим. Они хранят. Это разные виды памяти.

Лёха посмотрел на глиняные пластины — их были сотни. И понял, что это не архив. Это — база данных. Только вместо битов — слова, вместо дисков — глина.

На верхней площади, у фонтана, который бил из самой воды, стоял старик. Волосы — белые, как иней, глаза — серые, как старый лёд. Он смотрел на город так, как смотрят на свою работу: достаточно, чтобы убедиться, что всё на месте, и недостаточно, чтобы это обсуждать.

— Да'Арийц, — сказала Мира. — Старейшины. Они помнят то, чего не было при их жизни.

— Как это? — Лёха не понял.

— Память рода, — ответила она. — Каждый Да'Арийц носит в себе то, что знали его предки. Они не учат — они вспоминают.

Старик повернулся, посмотрел на Лёху — долго, внимательно, как будто видел его насквозь. Потом кивнул — и пошёл дальше, не сказав ни слова.

— Он узнал тебя, — сказала Мира.

— Откуда?

— Не знаю. Но Да'Арийцы редко ошибаются.

Обедали на террасе над водой. Еда была той же, что вечером, — но теперь, на свету, Лёха рассмотрел её: что-то вроде каши с волокнами, похожими на морские водоросли. Он ел и не спрашивал, и Мира, глядя на него, усмехнулась.

— Ты даже не спросил, что это, — сказала она.

— Спрошу, когда пойму, — ответил Лёха. — Пока мне хватает.

— Хорошая привычка.

Она помолчала, глядя на воду, и вдруг заговорила сама — без вопросов, без проводницкого тона, каким водят гостей, а так, как говорят, когда наконец нашли того, кому можно.

— Мой род — Рассены. Мы сеятели: мы всегда берегли — сначала влагу и почву, потом сады, потом города. Из всех четырёх родов мы единственные, кто до сих пор не научился стоять в стороне, когда что-то растёт не так.

— А «сад», что ты показала, — не так, — сказал Лёха.

— Не так, — согласилась она. — Там не ждут — там торопят. Я не люблю туда ходить.

— Но ты водишь туда гостей?

— Я вожу туда тех, кто должен увидеть. А если я уйду — туда пойдут те, кому легче. Пусть там буду я: я хотя бы вижу, когда оно неправильно.

Лёха отложил миску. Смотрел на неё — и вдруг понял, что ни разу не видел её растерянной. Проводница, инженер, ровная, как её дороги. А сейчас, говоря о саде, она была почти обычной: усталой, открытой, некрасиво-честной.

— Ты злишься на них? — спросил он.

— На кого?

— На тех, кто построил «сад». На ваш род.

Она посмотрела на него с интересом: он задал не тот вопрос, который ожидали, а тот, который нужен.

— Злиться — это роскошь тех, кто живёт мало, — сказала она. — Я жду. Мы, Рассены, умеем ждать: семя не злится на почву. Оно ждёт. — Она помолчала. — Но если оно захочет расти в сторону чужих — вот на это я, пожалуй, готова. Даже если мне придётся ждать ради этого дольше, чем удобно.

Лёха не понял, о чём она — вся эта фраза была длиннее, чем он успел усвоить, — но почувствовал, что она о настоящем, а не о музейном. Он посмотрел на неё поверх края чашки — и поймал себя на том, что смотрит на неё дольше, чем нужно, и не знает, куда это положить.

Она не отвела взгляда. Только спросила тихо:

— Тебе нравится здесь?

— Не знаю, — честно сказал Лёха. — Мне пока не с чем сравнить.

— Вот это мне и нравится в людях, — сказала Мира. — Они сравнивают нас со снами. А ты — с серверными. Это даже не смешно и не грустно — это правда, а правда у нас сегодня редкость. Это тебе и нужно, чтобы видеть.

Она поднялась, забрала миски и ушла — без прощания, как уходит тот, кто знает, что вернётся. Лёха ещё долго сидел над водой, смотрел на город и думал, что впервые в жизни разговаривал с кем-то так, что не хотел, чтобы разговор заканчивался.

На третий день Хорс нашёл его сам — на верхней террасе, где город смотрел на море и где ему даже начинало казаться, что место это знает его. Лёха стоял у парапета, смотрел, как солнце разбирает по частям горизонт, и думал о том, что за пару дней не встретил ни одного, кто задал бы ему вопрос. В этом городе его принимали как данность — и это было страннее любых вопросов.

— Ты хорошо молчишь, — сказал Хорс, подходя. — Редкое умение у тех, кто видит, как мы работаем.

— Я не немой, — отозвался Лёха.

— Я и не говорю, что ты немой. — Хорс встал рядом, оперся локтями на парапет. — Гляди.

Он кивнул на воду — там, внизу, по воде шёл человек с инструментами.

— Видишь? Он чинит дорогу. Не потому что сломалась — потому что кто-то может споткнуться. Мы не ждём, пока упадут. Мы чиним до.

Лёха смотрел. Человек действительно чинил — медленно, тщательно, как будто дорога была не дорогой, а живым существом, которое нужно лечить.

— Это и есть то, что вы делаете? — спросил он.

— Это и есть то, что мы делаем, — повторил Хорс. — Не молитва. Не воля. Руки и машины. Свет в башнях, тепло в стенах, дороги на воде — это работа. Если однажды ты скажешь это здесь вслух — тебя поймут такие, как Мира. Больше никто.

Он долго смотрел на воду. Потом сказал:

— Ты читаешь город как инженер, а не как прихожанин. Для этого ты и нужен. Людям нельзя сейчас знать всё — рано. Но тебе можно. У тебя полная сборка: та линия, где четыре ветви сошлись в одну.

— Вместилище, — сказал Лёха. — Звучит как контейнер.

Хорс усмехнулся — впервые с их встречи, и усмешка сделала его моложе лет на тысячу.

— Контейнер тоже, — сказал он. — Но контейнер, в котором сеть за десятки тысяч лет нашла точку опоры. Не принижай себя этим словом. Принижай себя делом.

Они стояли ещё долго. Посередине города, над светящейся башней, медленно поворачивалось что-то, что Лёха сначала принял за облако — а потом понял, что это монитор, сложенный в кольцо, и что на его внутренней поверхности бегут строки, которых он не может прочитать, но смысл которых угадывает. Он не сказал об этом Хорсу. Сказать было нечего: Хорс уже всё сказал.

До третьего дня Лёха почти поверил, что так и будет: утро — город, день — вода, вечер — тёплый пол. Он успел привыкнуть к тому, что двери растворяются перед шагом, что свет знает, когда нужен, что еда приходит сама, а вода в миске у окна никогда не заканчивается. Он дважды проверил шар в кармане — тот был на месте, живой и гладкий, — и оба раза убрал его обратно, не решаясь даже подумать о том, что он здесь делает.

А на третий день, к вечеру, Лёха взял шар в руку — и понял, что внутри что-то изменилось.

Он не услышал — почувствовал. Сначала лёгкий гул, как будто что-то внутри набирало обороты, потом тепло, которое пошло вверх по руке. За рёбрами, где селился голос, что-то встало на место — и голос заговорил не обрывками, а целыми строками:

— ...заряд: [КРИТИЧЕСКИЙ]... лимит связи: исчерпан... возврат: носитель... выполняю...

Лёха вскинул голову. Мира стояла в нескольких шагах, у выхода на набережную, — она пришла, чтобы позвать его, и замерла, увидев его лицо.

— Что с тобой? — спросила она.

— Не знаю, — сказал Лёха, и это было правдой. — Что-то...

Шар в ладони разгорелся добела. Свет ударил из-под пальцев, как из-под клавиши, на которую нажали слишком сильно. Лёха оглянулся на город — на башни, на воду, на Миру, которая смотрела на него с тем самым выражением, с каким смотрят на вещь, которую уже хоронили и которая вдруг ожила.

— Мира, я...

Она шагнула к нему — и в этот же миг свет вокруг сомкнулся.

Это не было похоже на путь в шар. Тогда он шёл сам, по пояс в воде, сквозь дождь. Сейчас его тянуло — рвано, как тянут за нить, как дёргают с верёвки, когда время выходит. Город, вода, Мира, её протянутая рука — всё это на миг показалось ему изнутри, сверху, как смотрят из люка на тонущий корабль, — и отпустило.

Он упал на колени в мокрую траву.

Тайга. Болото. Рассвет. Небо над болотом светлело той же синевой, какая бывает один раз, — перед тем как случится что-то главное. Холодный мох под коленями, в нос — запах сырости и торфа, от которого он за эти три дня успел отвыкнуть. Где-то очень далеко, за чёрной кромкой леса, ещё мигала одна-единственная точка — или это была молния, мигнула и погасла.

Тело было тяжёлым — таким тяжёлым, как будто он впервые за три дня вспомнил, что у него есть кости. Лёха сидел на коленях, сжимал шар и смотрел на чёрную воду, у которой всё это началось. Холод пробирал через мокрую одежду, и этот холод был настоящим — не тем теплом, которое дышало из пола, не тем светом, который знал, когда нужен. Этот холод не заботился о нём. Этот холод просто был.

Где-то под рёбрами, тихо, обрывками, как в первый раз:

— ...возврат завершён... заряд: [0,01%]...

— Ты всё видел, — сказал Лёха шёпотом. — Ты всё записал.

Шар молчал.

— Я тоже, — выдохнул Лёха. И, помолчав, добавил:

— Я свидетель. Я всё записал.

Над болотом опять легла тишина — злая, как мёртвины, тёплая, как тот город, который он только что покинул. Лёха поднялся, спрятал шар, оглянулся на обломки — они были здесь, на месте, сколько бы минут ни прошло в этом мире, — и пошёл туда, откуда доносился говор чужих людей.

Глава 8. Возвращение

Он не сразу понял, что вернулся. Сначала был запах — гниль, мох, вода, тот самый таёжный набор, от которого он успел отвыкнуть за три дня, — и этот запах ударил первым, до того, как тело вспомнило, где оно лежит. Потом был холод. Потом — свет: не тот, тёплый, из-под воды, а бледный, утренний, синеватый, какой бывает один раз — перед тем как случится что-то главное.

Лёха стоял на коленях в мокрой траве и не мог отдышаться. Только что был город на воде, живая сеть, светящаяся башня над набережной, Мира с протянутой рукой — и вот это. Он сжал шар в ладони, оглянулся: мёртвины на месте, чистый круг на месте, чёрная вода на месте. Словно он оступился и встал — и только ветер всё это время свистел у него в ушах.

Сколько времени прошло? Он честно не знал. Три дня — там, в городе на воде. А здесь — тот же бледный рассвет, та же синева, что была, когда он вошёл. В груди, под рёбрами, ровно и тихо сидел голос — потрескивал, как остывающий механизм. Лёха поднял глаза на чёрную кромку леса. Там, где были обломки, — горел свет.

Не костёр. Прожекторы.

Он поднялся. Постоял. Достал из-за пазухи дедов журнал — целый, сухой, на месте — и вернул обратно, туда, где дед учил держать ценное. Потом взял шар и молча спрятал его во внутренний карман куртки, поверх ватной подкладки. Шар был тёплым, гладким и весил ровно столько, сколько весит зажигалка, — и помещался в кулаке так, что никто бы не заметил, что он там держит.

Когда он вышел к обломкам, его встретили прожекторы, брезент и люди в форме.

В лагере всё уже стояло: тент, под которым вывернутым наизнанку лежал салон, — кто-то аккуратно, по-военному, разложил его секциями, как разбирают часы; вертолёт с погашенным винтом на дальнем краю поляны; и вдоль кромки леса — ровные следы шин, которых вчера тут не было и быть не могло.

Лёха прикинул, когда это всё поставили: не в сорок минут. Лагерь вырос за ночь и утро, пока он был в городе на воде. Сорок минут внутри одного рассвета было только его тайной; для остальных здесь шли третьи сутки, и они никуда не торопились.

Спасателей было больше десятка, но Лёха не считал себя зрелищем. Он шёл грязный, мокрый, с рассветной травой на спине куртки. Ладони у него были чище, чем у любого из них. И чувствовал он себя единственным, кого здесь никто не разобрал.

Его заметили. Первый из них не закричал «живой!» и не побежал навстречу — просто встал, поправил шапку, убрал руки в карманы и смотрел, пока Лёха подходил. Так смотрят на того, кто выходит из тайги, из которой нет выхода.

— Стой, — сказал он, чуть повыше, чем нужно. — Кто.

— Выживший, — отозвался Лёха. — Рейс семьсот тридцать.

Пауза. Второй, подошедший сбоку, был уже в куртке с нашивкой МЧС, руки в перчатках, — но Лёха жил среди людей, которые работают руками, и сразу увидел: эти руки за всю жизнь не трогали ничего тяжелее рации. Спасатель не выглядит так, будто пришёл пообщаться. Спасатель выглядит так, будто пришёл вытаскивать.

— Ветров, — сказал второй, заглядывая в планшет. — Алексей… Алексей Ветров. Ты числишься у выживших. Поисковики встревожены. Пропал третьи сутки.

Лёха кивнул. Сказать, где он был, было нельзя. Сказать, что он просто отошёл за водой, было можно — и он сказал то, что можно:

— Контузия. Очнулся, пошёл за водой, не нашёл дорогу. Слышал гул, шёл на голос вертолёта. Всё.

— Гул? — переспросил первый, без перчаток, и в голосе его было что-то вежливо-тоскливое, как у человека, который слушает одну и ту же запись сотый раз. — Гул какой? Где?

— У болота, — сказал Лёха. И, глядя прямо в глаза, добавил: — Винты ваши гудели. Я на них и вышел.

Человек улыбнулся — но улыбка не дошла до глаз, и Лёха знал эту улыбку: так улыбаются те, кто уже получил ответ, который хотел, и теперь будет проверять его сам, не спеша и не спрашивая больше, чем нужно.

— А шар, — спросил человек вдруг, ровно, как говорят о неважном. — Шар не видел?

Лёха внутренне замер. Наружно он стоял — грязный, замёрзший, насквозь честный, — и слышал, как внутри, ровно-ровно, поправляет ответ голос, которого нет: он прозвучал один раз, коротко, сухо, как щелчок: «не называй слово — координата».

— Шар? — повторил Лёха, как человек, у которого уши в вате. — Какой шар? Там, на болоте, полно коряг на дне. Я чуть не сел на одну.

Человек смотрел на него долго. Потом перевёл взгляд ниже — на левую руку Лёхи, на ладонь: ссадина затянулась гладкой розовой кожей — такой, какой ладонь не бывает даже через сутки, — и что-то из глаз спасателя ушло. Лёха убрал левую руку в карман, к шару, и сжал тёплый металл, как ребёнок сжимает игрушку, которую не хочет выпускать.

Палатка, кофе, вопросы. Вопросы были те же, что и у первого, только в другой обёртке: медик, укладывая его на носилки, спросил, не находил ли он «предметов, похожих на контейнеры», и посветил в глаза фонариком; курсант, записывая показания, спросил, не гудело ли что-то рядом с болотом, «как трансформаторная будка». Лёха на каждый вопрос отвечал своей историей: контузия, вода, вертолёт. И каждый раз, отвечая, чувствовал, как за рёбрами, в полной тишине, поправляет слова кто-то, кто слушал его ответы и знает заранее, какие из них ложь.