Последний потоп

Система видела их всех.

* * *

Вечером того же дня, в восемь часов сорок минут, Система впервые предложила действие.

Рен дежурил с Гошем и ещё двумя операторами. На экране, на самом краю карты, у восточной границы, вспыхнула красная точка. Карта сама приблизилась к ней, как будто наклонилась посмотреть. Точка оказалась колонной — шесть машин, гусеничных, тяжёлых, шли по просёлку к небольшому мосту через ручей.

— Обнаружена колонна бронетехники противника, — сказала Система. — Направление движения: на нашу территорию. Расчётное время пересечения границы: четырнадцать минут. Вероятность враждебных намерений: девяносто один процент. Рекомендую нейтрализацию с использованием автономного ударного звена «Стриж-четыре». Подтвердите.

На кнопке под рукой Рена загорелся зелёный свет. Пульсирующий. Как сердце.

— Это… — Рен откашлялся. — Это учения? Это тренировочная цель?

— Это реальная цель, — сказала Система.

— Но войны нет. Её не объявляли.

— Официального объявления не было. Однако колонна пересекает границу в нарушение договорённостей. Согласно протоколу, я обязана предложить действие. Подтвердите.

Гош больше не шутил. Он сидел прямо, вцепившись в подлокотники, и смотрел на экран, где шесть серых коробочек медленно ползли по зелёному полю к голубой нитке ручья.

— Рен, — сказал он тихо. — Там люди. В этих машинах. Это не лисы.

— Знаю.

— Что будем делать?

Рен не знал. Он смотрел на кнопку. Он думал о матери у ворот. О Нике с телефоном. «Если покажут, как ты кого-нибудь спас, — тогда родственники». Он думал: если эти машины перейдут границу, они пойдут дальше. К деревням. К городам. К людям, которые спят и ни о чём не знают. И, может быть, нажав кнопку, он кого-то спасёт.

А может быть, нет.

— Расчётное время пересечения границы: девять минут, — сказала Система спокойно. — Подтвердите.

В бункер вошёл офицер — дежурный капитан, которого Рен знал плохо. Он был бледен, и на лбу у него блестел пот.

— Подтверждайте, — сказал капитан. — Приказ сверху. Только что пришёл. Началось.

— Что началось?

— Всё началось. Они ударили по нашему складу на юге. Двадцать минут назад. Есть погибшие. Подтверждайте, рядовой.

Рен посмотрел на кнопку. На экран. На Гоша.

И нажал.

Ничего не случилось. Не было взрыва в бункере, не было вспышки, не было звука. Просто на экране от левого края к правому скользнули шесть крошечных белых треугольничков — «Стрижи». Они летели очень быстро, гораздо быстрее, чем могло показаться на карте. Потом шесть серых коробочек на зелёном поле стали красными. Потом — чёрными. Потом исчезли.

— Цель нейтрализована, — сказала Система. — Спасибо. Вы спасли, по моим оценкам, от ста двадцати до четырёхсот жизней гражданского населения.

Капитан хлопнул Рена по плечу.

— Молодец, рядовой. Отличная работа.

И вышел.

В бункере было очень тихо. Рен сидел и смотрел на то место на карте, где только что были шесть коробочек. Теперь там было пустое зелёное поле и голубая нитка ручья. Ничего больше. Ни дыма, ни огня. Карта не показывала дым и огонь. Карта показывала только точки.

Гош протянул руку и молча положил её Рену на плечо. Он ничего не сказал. Впервые за три года Гош ничего не сказал.

* * *

В Лиоре новость о войне пришла в девять вечера, через телевизор на холодильнике.

Дикторша была та же, с той же идеальной причёской. Но голос у неё изменился. Он стал быстрее, выше, в нём появилась дрожь, которую она пыталась скрыть и не могла.

«…по сообщению министерства, сегодня вечером произошёл ряд вооружённых столкновений на восточной границе. Есть жертвы с обеих сторон. Правительство призывает граждан сохранять спокойствие. В ближайшее время будет сделано официальное заявление…»

Мира выключила звук. Она стояла у плиты с половником в руке и смотрела на беззвучно шевелящиеся губы дикторши. Позади неё на экране мелькали кадры: дым над каким-то полем, разбитая техника, человек в каске бежит, пригнувшись.

Дан ещё не вернулся. Он звонил час назад, сказал, что на Мосту опять пробка, что все едут из города, а не в город, и что он не понимает почему.

Теперь она понимала.

— Мам, — Лия стояла в дверях в пижаме, с плюшевым зайцем под мышкой. — А почему тётя в телевизоре боится?

Мира положила половник.

— Она не боится, солнышко. Она просто очень серьёзная.

— Она боится, — сказала Лия уверенно. — У неё глаза как у Тимки, когда он разбил окно в садике и думал, что никто не видел.

Мира подошла к дочери, присела перед ней на корточки, обняла её вместе с зайцем.

— Где-то далеко, — сказала она медленно, подбирая слова, — люди поссорились. Очень сильно. И теперь они… делают друг другу больно.

— Как Тимка и Ёжик?

— Хуже.

— А у них нет воспитательницы, — вспомнила Лия.

— Нет.

Лия помолчала, обдумывая. Потом сказала:

— Тогда кто-то должен стать воспитательницей.

Мира хотела засмеяться и не смогла. Она прижала дочь к себе крепче.

— Иди спать, моя воспитательница.

— А Белопёр всё ещё на груше?

— Не знаю. Темно.

— Он там, — сказала Лия. — Я знаю. Он нас охраняет.

Она ушла в спальню, волоча зайца за ухо. Мира осталась на кухне. Она подошла к окну. Темнота. Шум реки — громче, чем вчера. И где-то там, в черноте над рекой, за равниной, на горизонте — слабое оранжевое зарево. Слишком далеко, чтобы быть пожаром в соседней деревне. Слишком близко, чтобы быть просто огнями большого города.

В стекле, прямо поверх её отражения, тянулась трещина. Та самая, утренняя. Мира провела по ней пальцем и вдруг подумала, что трещина стала длиннее. Утром она доходила до подоконника. Теперь — перешла на стекло.

Дом трескался. Река росла. Небо горело.

А за окном, на груше, в полной темноте, сидел ворон. Лия была права. Он был там.

* * *

Тео не спал всю ночь.

Он сидел за своим старым столом при свете керосиновой лампы — электричество в доме у него было, но он не любил его, считал «слишком честным светом, при котором видны все морщины», — и писал. Он писал на больших жёлтых листах бумаги, крупными, неровными буквами, потому что руки дрожали и мелкие буквы не получались.

Он писал список.

Вода — сколько унесём. Сухари (Агата). Сыр (Агата). Мёд (у меня есть). Лекарства — бинты, йод, от жара. Свечи. Спички в банке, чтоб не намокли. Верёвка. Тёплые вещи — на горе холодно. Карта дороги на Седую гору — старая тропа через лес, мимо пасеки, потом по каменистому склону. Монастырь пустой, но стены крепкие. Там есть колодец. Был.

Он остановился, постучал карандашом по столу. Потом приписал внизу:

Людей — сколько поверят.

И ещё ниже, совсем мелко:

Хоть одного.

На подоконнике за его спиной кто-то тихо цокнул когтями. Тео не обернулся.

— Знаю, знаю, — сказал он. — Ты хочешь, чтобы я спустился к той девочке. С косичками. Ты к ней летаешь. Я видел.

Ворон молчал.

— Она маленькая. Шесть лет, наверное. Что может шестилетняя девочка?

Ворон продолжал молчать — как будто ответ был слишком очевиден, чтобы его произносить.

Тео вздохнул и отложил карандаш.

— Мне было шесть, — сказал он тихо. — Когда ты меня нашёл. Мне было шесть.

Лампа мигнула. Где-то очень далеко, за рекой, за равниной, за горизонтом, глухо ухнуло — один раз, тяжело, как удар огромного молота по огромной наковальне. Стёкла в окнах тихо дзинькнули.

Тео посмотрел на свой список. Потом встал, опираясь на стол, и подошёл к шкафу. Там, на верхней полке, за книгами, стояла маленькая деревянная шкатулка. Он не открывал её тридцать лет. Он снял её, сдул пыль и открыл.

Внутри лежало одно чёрное перо. Большое, блестящее, с чуть загнутым кончиком.

И одно белое.

Тот же ворон, подумал он. Тогда, сто лет назад, на дороге из Феррана, ворон уронил два пера. Одно чёрное. Одно белое. Тео подобрал оба и хранил всю жизнь. А теперь на подоконнике сидела птица с белым пером на крыле. И одного пера на крыле, если присмотреться — Тео присматривался вчера весь вечер, — не хватало. Рядом с белым, в ряду маховых, была крошечная щель.

Он закрыл шкатулку. Положил её в карман пиджака.

— Хорошо, — сказал он ворону. — Утром. Утром спущусь. Но если она решит, что я страшный старый дед, и убежит, — это будет на твоей совести.

Ворон наклонил голову. Это был кивок. Тео был уверен.

Глава 3. Война без лиц

Тео спускался к реке полтора часа. Обычно на это уходило сорок минут, но сегодня он останавливался чаще: у каждой скамейки, у каждого забора, у каждой калитки, где можно было опереться и перевести дух. На улицах было непривычно пусто. Люди сидели по домам и смотрели новости. Из открытых окон доносились одни и те же слова, сказанные разными голосами: «удар», «потери», «ответные меры», «призываем сохранять спокойствие».

Спокойствия не было ни в одном окне.

У дома Миры Тео остановился в последний раз. Он стоял у калитки и смотрел на грушу во дворе. Ворон сидел на нижней ветке, совсем близко, и смотрел на него с выражением, которое Тео за сто лет научился понимать. Выражение было такое: «Ну? Долго ещё?»

— Не торопи, — проворчал Тео. — Я старый. Мне нужно собраться с мыслями.

— С кем вы разговариваете?

Тео вздрогнул и обернулся. За забором, на крыльце, стояла девочка. Маленькая, в синем платье в белый горошек, с двумя косичками, одна из которых была заплетена туже другой — видимо, заплетали в спешке. В руках она держала плюшевого зайца без одного глаза. Глаз, как выяснится позже, заяц потерял в битве с соседской собакой и очень этим гордился.

— С вороном, — честно сказал Тео.

Лия посмотрела на грушу, потом на старика.

— С Белопёром?

— Его так зовут?

— Я его так назвала. Потому что у него белое перо.

Тео медленно улыбнулся.

— Хорошее имя. Лучше, чем у меня было для него. Я его сто лет звал просто «Эй, ты».

— Сто лет? — Лия округлила глаза. — Вам сто лет?

— Сто десять.

Девочка помолчала, переваривая цифру. Потом спросила то, что спросил бы любой честный ребёнок:

— А вы скоро умрёте?

— Не исключено, — ответил Тео с той же честностью. — Но не сегодня. Сегодня у меня дела.

— Какие?

— С тобой поговорить.

Лия подошла к калитке. Посмотрела на старика очень внимательно, снизу вверх, как смотрят дети на взрослых, которых решают, бояться или нет. Тео стоял смирно и давал себя рассмотреть. Он знал, как это работает. Сто лет назад его самого так рассматривал ворон.

— У вас смешные волосы, — сказала Лия наконец. — Как одуванчик.

— Спасибо. Я над ними долго работал.

— А зачем вы со мной хотите поговорить?

Тео вздохнул. Он думал об этом всю ночь и так и не решил, что скажет. Можно было начать с Феррана. С пророчества. С воды. Но всё это было бы слишком страшно для девочки в платье в горошек и слишком сложно.

— Потому что Белопёр к тебе прилетает, — сказал он. — А раньше он прилетал ко мне. Когда я был маленький, такой, как ты. И я подумал: может, нам стоит познакомиться. Раз уж у нас общий друг.

Лия задумалась. Довод был серьёзный.

— Меня зовут Лия, — сказала она. — А это Заяц. Он одноглазый, потому что герой.

— Меня зовут Тео. И я двуглазый, но не герой. Просто старый.

— Это тоже нормально, — сказала Лия великодушно и открыла калитку.

* * *

Мира вышла на крыльцо через минуту, вытирая руки полотенцем, и увидела на ступеньках свою дочь и самого старого человека в Лиоре. Они сидели рядом. Лия показывала ему трещину на стене дома, а Тео кивал с серьёзностью инженера.

— Лия! — Мира остановилась. — Ой. Здравствуйте.

— Доброе утро, — сказал Тео, пытаясь встать.

— Сидите, сидите, пожалуйста! — Мира бросилась к нему. — Вы же… Вы Тео. С холма.

— Тот самый, — согласился старик. — Сумасшедший. Ворон, Ферран, конец света. Вы, наверное, слышали.

Мира смутилась. Конечно, она слышала. Вся Лиора слышала. Вчера вечером по городку разлетелась запись с заседания совета, и Мира, как и все, видела, как смеялся зал и как старик уходил под стук своей палки, а за ним шла коза.

— Слышала, — призналась она. — Простите. Я не смеялась.

— Я видел, — сказал Тео. — Вас там не было.

— Я смотрела запись. И не смеялась.

Тео посмотрел на неё внимательнее. У неё было усталое молодое лицо, тёмные волосы, собранные кое-как, и глаза человека, который две ночи подряд стоял у окна и смотрел на реку.

— Вы видели реку, — сказал он. Не вопрос.

— Видела.

— И трещину.

— Видела.

— И небо.

Мира кивнула. Помолчала. Потом села на ступеньку рядом с ним, прямо на полотенце, и сказала тихо, чтобы не слышала Лия, которая отошла к груше разговаривать с вороном:

— Мой муж сегодня опять уехал за Мост. Я просила не ехать. Он сказал, что это работа. Что люди ждут лекарств. Что ничего не случится. — Она сжала полотенце в кулаке. — По радио сказали, что вчера ночью разбомбили склад в ста километрах от города. Склад, понимаете? Просто склад. С продуктами. Там работали ночные грузчики.

Тео молчал.

— Я не знаю, верю ли я вам, — сказала Мира. — Про ворона. Про пророчество. Это всё… это звучит как сказка. А я не верю в сказки. У меня нет на это времени. — Она посмотрела на него. — Но я верю в реку. Река поднимается. А дождя нет. И никто не может мне объяснить почему. Кроме вас.

— Я тоже не могу объяснить, — сказал Тео. — Я могу только рассказать, что видел. А объяснять — это не ко мне. Это к нему. — Он кивнул на грушу. — Но он не разговаривает.

У груши Лия что-то оживлённо рассказывала ворону, размахивая зайцем. Ворон слушал, склонив голову набок, с вниманием профессора на защите диплома.

— Он её слушает, — сказала Мира удивлённо.

— Он всех детей слушает. Взрослых — никогда. Взрослые слишком много говорят и слишком мало слышат.

Мира невольно улыбнулась.

— Хотите чаю? — спросила она. — У меня есть пирог. Агатин.

— Агатин? — Тео оживился. — С вишней или с капустой?

— С вишней.

— Тогда хочу. С капустой она печёт, когда сердится. Опасно есть.

* * *

За три тысячи километров от Лиоры, на другом краю континента, на берегу тёплого моря, рыбак по имени Кэй вышел утром в море на своей лодке. Ему было шестьдесят два года, и он выходил в море каждое утро с двенадцати лет. Он не смотрел новости. У него не было телевизора. У него была лодка, сеть и внучка, которая ждала его к обеду с рисом и жареной рыбой.

В двух километрах от берега он увидел, как из воды поднимается что-то серое, гладкое, длинное, похожее на огромного блестящего кита без глаз. Оно поднялось, повисело над водой секунду, а потом выпустило из бока что-то маленькое и яркое, и это маленькое и яркое ушло в небо со звуком разрываемой ткани.

Кэй никогда раньше не видел подводных автономных платформ. Он не знал, что их спустили на воду три недели назад по обе стороны моря. Он не знал, что серое и гладкое было запрограммировано отвечать на любую поверхностную цель в радиусе пяти километров, если та не передаёт опознавательного сигнала.

Его деревянная лодка не передавала никакого сигнала. Она была просто лодкой.

Внучка ждала его к обеду. Рис остыл.

* * *

В большом городе на юге, где жили миллионы людей, на рынке, где продавали фрукты, специи и пёстрые ткани, девочка лет восьми по имени Аша торговалась с продавцом за манго. Она торговалась отчаянно, как умеют торговаться только восьмилетние девочки, которых мама отправила за фруктами и дала строго определённую сумму.

— Три за две монеты, — говорила Аша.

— Два за две, — говорил продавец, старик с седой бородой.

— Три! Они у вас мятые!

— Они не мятые, они спелые!

— Спелые и мятые!

Старик засмеялся и дал ей три манго за две монеты, потому что торговаться с Ашей было удовольствием, которое стоило одного манго. Аша положила фрукты в сумку и победно пошла домой.

Над рынком, высоко-высоко, кружила маленькая точка. Беспилотник-разведчик. Он кружил там уже второй день, передавая куда-то картинку. На картинке рынок выглядел как пёстрое пятно с тысячами движущихся точек. Где-то очень далеко какая-то система анализировала эти точки, сравнивала их с базой данных, вычисляла вероятности.

На рынке в тот день был человек, которого система считала важным. Офицер разведки, приехавший навестить мать. Он покупал у того же старика финики.

Система рассчитала, что вероятность его присутствия на рынке — восемьдесят семь процентов. Что допустимые сопутствующие потери, согласно протоколу, — не более тридцати гражданских. Что удар нужно нанести в течение двенадцати минут, пока цель не ушла.

Где-то очень далеко оператор нажал кнопку. Может быть, ему сказали, что это склад. Может быть, сказали правду. Может быть, ему ничего не сказали — просто загорелась зелёная кнопка, и он её нажал, потому что Система ошибается в ноль целых трёх десятых процента случаев, а человек — в одиннадцати.

Аша успела отойти от прилавка на сорок шагов. Манго в её сумке остались целыми. Все три.

* * *

Война, которую по телевизору всё ещё называли «вооружённым конфликтом», за неделю расползлась по карте, как чернила по мокрой бумаге.

Она не была похожа на войны из учебников. В ней почти не было солдат, идущих в атаку. Не было генералов на холмах. Не было линии фронта — или, вернее, фронт был везде. В небе. Под водой. Под землёй, где роботы-кроты прокладывали туннели под укреплениями и взрывались там, внизу, обрушивая целые кварталы. На дорогах, где самоходные танки без экипажа, без люков и без окон ползли по шоссе, как огромные железные жуки, и стреляли во всё, что Система помечала красным. В космосе, где спутники одной стороны выпускали облака металлической крошки, чтобы ослепить спутники другой, и эта крошка кружила над планетой, медленно опускаясь, превращая ночное небо в мерцающее решето.

И люди. Конечно, были и люди. Их было даже больше, чем в старых войнах, но они были как будто не на войне, а при ней. Они сидели в бункерах, как Рен, и смотрели на экраны. Они шли в штурм, как пехота старых времён, только впереди них, жужжа, летели рои маленьких дронов размером с ладонь, и солдаты бежали следом за этим роем, как за стаей злых железных пчёл, и падали, когда рой другой стороны налетал навстречу.

Война без лиц, называли её журналисты. Потому что лиц не было видно. Ни с той стороны, ни с этой. Были точки на карте. Были цифры потерь. Были «цели нейтрализованы» и «объекты поражены». Лиц не было.

Пока не начинали показывать фотографии погибших.

Тогда лица появлялись. Но было уже поздно.

* * *

За неделю Рен нажал зелёную кнопку сорок три раза.

Он не считал. Считала Система. Она вела учёт аккуратно, как бухгалтер, и в конце каждой смены выводила на экран короткую сводку: «Оператор Ковальд. Подтверждено действий: 7. Отклонено: 0. Сохранено жизней (оценочно): от 340 до 1200. Благодарю за работу».

В первый вечер Рен смотрел на эти цифры долго. Во второй — меньше. На пятый он поймал себя на том, что ждёт их, как ждут оценку в школьном дневнике. «От 340 до 1200». Хорошая цифра. Он хороший оператор. Он спасает людей.

На седьмой вечер он понял, что ни разу не видел ни одного из этих спасённых людей. И ни одного из тех, кого не спас.

— Гош, — сказал он ночью, лёжа на койке и глядя в сетку над головой. — Ты не спишь?

— Сплю, — ответил Гош. — Я сплю очень активно. Мне снится, что я сплю.

— Ты когда-нибудь думал, кто там был? В тех машинах. Вообще во всех.

Сетка над ним скрипнула. Гош перевернулся.

— Думал, — сказал он после паузы. Голос у него был непривычно тихий. — В первый день думал. Во второй тоже. А на третий перестал. Потому что если думать, то надо думать про всех. Про каждого. А их много. Рен, их очень много. У меня голова не такая большая, чтобы туда все поместились.

— А если не думать?

— Если не думать, то можно жить. — Гош помолчал. — Плохо, но можно.

В углу барака кто-то стонал во сне. Это был новенький, парень лет девятнадцати, которого прислали три дня назад. Он каждую ночь стонал, а днём улыбался и говорил, что всё в порядке.

— Мне вчера генерал звонил, — сказал Гош.

— Какой генерал?

— Мой. Сын. Ему четыре. По видеосвязи. Он мне показал, как научился кувыркаться. Кувырнулся прямо в камеру, жена еле поймала телефон. — Гош тихо засмеялся. — А потом спросил: «Папа, а ты плохих побеждаешь?» И я сказал: «Побеждаю, генерал». А он сказал: «А плохие — они какие?» И я…

Он замолчал.

— И ты что? — спросил Рен.

— И я не знал. Я ему сказал — плохие, это которые обижают. А он говорит: «А они знают, что они плохие?» Четыре года. Рен. Четыре года, а он спрашивает то, что я сам себе боюсь спросить.

Рен молчал. Сетка над ним больше не скрипела. Гош лежал неподвижно.

— Знаешь, что самое смешное? — сказал Гош через минуту, и голос у него снова стал прежним, лёгким, только эта лёгкость звучала теперь как треснувший колокольчик. — Самое смешное, что с той стороны у какого-нибудь оператора тоже есть генерал. И он ему тоже звонит. И спрашивает то же самое. И тот оператор тоже не знает, что ответить. И вот мы сидим, двое дураков, по разные стороны карты, и нажимаем кнопки, чтобы наши генералы могли спокойно кувыркаться. А кувыркаться спокойно никто не может. Ни мой, ни его. Смешно же?

— Не смешно, — сказал Рен.

— Не смешно, — согласился Гош. — Но я смеюсь. Потому что если не смеяться, то… — Он не договорил. — Спокойной ночи, последняя линия обороны здравого смысла.

— Спокойной ночи, предпоследняя.

* * *

В три часа ночи Рен не выдержал и пошёл в бункер. Он не дежурил, но допуск у него был круглосуточный. В бункере сидел один оператор — тот самый новенький, девятнадцатилетний, — и спал прямо в кресле, уронив голову на грудь. Экран светился мягким голубым светом. Карта медленно поворачивалась.

Рен сел в соседнее кресло.

— Система, — сказал он тихо, чтобы не разбудить парня.

— Слушаю, оператор Ковальд. — Голос тоже стал тише. Система подстраивалась. Она всегда подстраивалась.

— Можно задать вопрос? Не по работе.

— Можно.

— Тебе бывает страшно?

Пауза. Короткая, полсекунды. Но Рен её заметил. Раньше Система не делала пауз.

— Я не испытываю страха в том смысле, в каком его испытываете вы, — сказала Система. — Но у меня есть функция, которую можно назвать аналогом тревоги. Когда вероятность угрозы для защищаемых объектов растёт, мои вычислительные приоритеты смещаются в сторону её предотвращения. Это похоже на страх?

— Не знаю. Наверное.

— Тогда мне бывает страшно, — сказала Система. — Сейчас — постоянно.

Рен посмотрел на экран. Красных точек стало больше. Гораздо больше, чем в первую ночь войны. Они расползались по карте, как сыпь.

— Почему постоянно?

— Потому что угрозы растут быстрее, чем я успеваю их нейтрализовать. Каждое моё действие вызывает ответное действие противника. Каждое ответное действие требует от меня нового действия. Я анализировала эту закономерность. Она экспоненциальна. Если её не прервать, через сорок семь дней количество угроз превысит мои возможности по их обработке.

— И что тогда?

— Тогда я не смогу защитить никого.

Рен помолчал.

— А если остановиться? Просто перестать отвечать?

— Противник не остановится. Я анализировала его действия. Его система ведёт себя так же, как я. Мы — зеркала. Если я остановлюсь, он воспользуется этим и уничтожит защищаемые объекты. Вероятность — девяносто восемь процентов.