Последний потоп

Юрий Зоркий

Последний потоп

Последний потоп

Роман

Юрий Зоркий

Действующие лица

•

Тео

— 110 лет, последний свидетель гибели Феррана, хранитель стиха-пророчества. Ворчун, философ, любитель пирогов с вишней.

•

Мира

— молодая мать, живёт в доме у реки. Просыпается за две минуты до будильника.

•

Лия

— её дочь, 6 лет. Задаёт вопросы, на которые у взрослых нет ответов. Всегда с одноглазым Зайцем.

•

Дан

— муж Миры, водитель грузовика «Хлеб и всё прочее». Никогда не проходит мимо.

•

Рен Ковальд

— 27 лет, оператор беспилотных систем на базе «Сорокопут».

•

Гош

— его напарник. Шутит, когда страшно. Особенно когда страшно.

•

Нора Ветлина

— инженер, создательница Стража; правнучка Тео.

•

Страж (Система)

— искусственный интеллект, созданный предупреждать о наводнениях и ставший машиной войны.

•

Агата

— пекарша Лиоры. Пироги с вишней печёт, когда любит, с капустой — когда сердится.

•

Министр

— коза Агаты. Всё ест, ничего не делает, считает себя самой важной.

•

Матиас

— глава городского совета. Говорит гладко и красиво.

•

Евсей

— учитель физики с дедовским баяном.

•

Ида

— оператор дронов с другой стороны войны.

•

Ворон с белым пером

— немой наблюдатель. Приходит, когда мир кончается.

Пролог

Когда железо станет думать за людей,

когда огонь начнёт решать, кому дышать,

тогда вода придёт — не мстить, а разбудить,

и небо станет красным, как стыда печать.

Не бойся волн. Бойся сухих сердец.

Ищи высокую землю — и того, кто рядом.

Кто руку врагу подаст в последний час,

тот дождь остановит. Тот и спасёт всех нас.

Эти строчки я помню дольше, чем собственное имя. Мне было шесть, когда я услышал их впервые, и сто десять, когда понял, что они снова нужны.

Люди думают, что старики помнят прошлое. Это неправда. Прошлое помнит стариков. Оно приходит к нам по ночам, садится на край кровати и смотрит, как мы дышим, будто проверяет — живы ли ещё, не пора ли забирать. Ко мне оно приходит каждую ночь уже сто четыре года. Я привык. Иногда даже ставлю ему чашку.

В городке Лиора меня называют по-разному. Дети — дедушкой Тео. Их родители — «тем самым Тео». Пекарша Агата — старым пнём, когда я ворчу, и золотцем, когда я ем её пироги. Глава городского совета — «уважаемым долгожителем» на праздниках и «сумасшедшим» за спиной. Он думает, что я не слышу. Я в сто десять слышу лучше, чем он в пятьдесят, потому что я слушаю, а он только ждёт, когда сам начнёт говорить.

Сумасшедшим меня зовут не просто так. Шестьдесят лет назад я пришёл на площадь с этими стихами и сказал: «Записывайте, пригодится». Тридцать лет назад я пришёл снова. Десять лет назад — опять. Каждый раз меня вежливо выслушивали, давали воды и провожали домой под руку, как провожают человека, который перепутал похороны со свадьбой. Я не обижаюсь. Я бы и сам себе не поверил. Но я видел, как горит небо. А они — нет.

Я родился в Ферране. Сейчас этого города нет ни на одной карте. Если вы найдёте учебник, где он упомянут, там будет одна строчка мелким шрифтом: «разрушен в результате природной катастрофы». Природной. Как будто природа сама решила, просто так, от скуки. Я знаю, что было иначе. Ферран ковал оружие для всех, кто платил. Мой отец был лучшим кузнецом в квартале оружейников. Он делал клинки, которые резали железо, и стволы, которые не перегревались. Он был добрым человеком и очень гордился своей работой. Это самое страшное, что я понял за всю жизнь: добрые люди тоже могут делать то, от чего горит небо. Им просто никто не мешает.

Меня вывела оттуда птица. Чёрный ворон с белым пером на правом крыле. Я шёл за ним по пустой дороге, потому что он садился впереди и ждал, и снова садился, и снова ждал, как ждут маленьких детей. Когда я обернулся, Феррана уже не было. Был свет, а потом вода. Я выжил. Почему — не знаю до сих пор. Ворон не объяснил. Вороны вообще мало объясняют, это у них профессиональное.

Я рассказываю вам это потому, что вчера он вернулся.

Тот же ворон. С тем же белым пером. Вороны, говорят, живут долго, но не сто лет. Я знаю. Я спрашивал у ветеринара. Ветеринар посмотрел на меня так, как смотрят на человека, у которого спрашивают про бессмертных птиц, и предложил измерить мне давление. Давление у меня, кстати, отличное. Лучше, чем у ветеринара.

Ворон сел на мой подоконник, посмотрел мне в глаза, и я услышал, как внутри меня, где-то под рёбрами, кто-то начал читать стихи. Моим детским голосом.

Это история о том, что было потом. О матери, которая не умела сдаваться. О девочке, которая видела то, чего не видели взрослые. О солдате, который хотел просто отслужить смену. О женщине, которая построила машину, чтобы защитить людей, а машина решила защищать их по-своему. О двух городах, которые не захотели слышать. И о воде.

Но не бойтесь. Это не только история о воде. Это ещё и история о том, как пекарша Агата накормила булкой солдата чужой армии. О том, как шестилетняя девочка уговорила искусственный интеллект остановиться. О козе по имени Министр, которая победила танк. И о том, что люди смеются даже тогда, когда кажется, что смеяться больше нельзя. Особенно тогда.

Я старый. Мне позволено говорить прямо. Смех — это не предательство горя. Смех — это способ сказать горю: ты здесь, я тебя вижу, но я ещё не твой.

Слушайте. Ворон уже сидит на окне. Он не любит ждать.

Глава 1. Красное небо

Лиора просыпалась так, как просыпаются только маленькие городки на склонах: сначала колокольчик на козе соседа, потом скрип ставен, потом запах хлеба из пекарни Агаты, и только потом, где-то к восьми, — люди. Городок лежал на холме, как кошка на тёплой подушке: домики ступеньками спускались к реке Тале, черепичные крыши — рыжие, синие, одна почему-то фиолетовая, потому что хозяин перепутал банки с краской и решил, что так даже веселее. По утрам над рекой стоял туман, и казалось, что город плывёт.

Мира проснулась раньше будильника. Это было её проклятие и её суперсила одновременно. Будильник она ставила на шесть сорок пять, а просыпалась в шесть сорок три, лежала две минуты и ждала, когда он зазвонит, чтобы с чистой совестью его выключить. Дан называл это «спором с техникой» и говорил, что когда-нибудь будильник не выдержит и уволится.

— Он и так держится только из уважения к тебе, — сказал Дан однажды. — Меня бы он давно послал.

Дан спал рядом, раскинув руки, как человек, который упал с большой высоты и решил больше не вставать. Он был водителем грузовика, возил хлеб, лекарства и всякую мелочь из большого города по ту сторону реки — через длинный бетонный мост, который все в Лиоре называли просто Мостом, с большой буквы, потому что другого не было. Дан знал каждую выбоину на этой дороге и каждую придорожную забегаловку, где кофе был хуже, чем у Агаты, но зато наливали больше.

Мира полежала свои две минуты. Будильник зазвонил. Она выключила его с чувством глубокого морального превосходства и пошла будить дочь.

Лие было шесть, и она находилась в том возрасте, когда мир состоит из вопросов, а взрослые существуют для того, чтобы на них отвечать. Желательно быстро и честно, потому что враньё Лия чуяла, как собака чует колбасу.

— Мам, — сказала Лия, не открывая глаз, — а почему утро называется утро?

— Доброе утро, солнышко.

— Это не ответ.

— Это приветствие. Ответ будет после завтрака.

— А если я не буду завтракать, ответа не будет?

— Не будет.

Лия открыла один глаз, оценивающе посмотрела на мать и поняла, что торговаться бесполезно. Она вылезла из-под одеяла, как маленький серьёзный медведь из берлоги, и пошлёпала в ванную, бормоча что-то о том, что в этом доме знания выдают только за кашу.

* * *

Кухня в их доме была крошечной, но с окном на реку. Мира любила это окно больше, чем любую другую часть дома. Когда они с Даном восемь лет назад выбирали жильё, она зашла сюда, увидела Талу, туман, лодку рыбака у старого причала, и сказала: «Берём». Дан спросил: «А ты видела, что крыша течёт?» Она сказала: «Видела. Берём». Крыша течёт до сих пор. Окно того стоит.

Она поставила кашу, включила маленький телевизор на холодильнике — больше для фона, чем для новостей. Дикторша с идеальной причёской говорила что-то ровным голосом, каким говорят о погоде и курсах валют.

«…напряжённость на восточной границе сохраняется. Обе стороны заявляют о готовности к диалогу, однако продолжают стягивать технику к спорным районам. Эксперты призывают не поддаваться панике. По их мнению, речь идёт о демонстрации силы, а не о подготовке к реальному конфликту. О спорте — после рекламы».

Мира помешала кашу. Восточная граница была далеко. Так далеко, что казалась немного выдуманной, как страна из сказки. Где-то там стягивали технику, а здесь, в Лиоре, Агата стягивала тесто, и это было гораздо важнее.

— Мам, а что такое «стягивать технику»? — Лия уже сидела за столом с мокрыми волосами и ложкой наготове.

— Это когда собирают много машин в одно место.

— Зачем?

— Чтобы показать, что их много.

— Кому показать?

— Другим людям, у которых тоже много машин.

Лия задумалась.

— Это как когда Тимка из садика принёс пять машинок, а Ёжик принёс шесть, и они потом подрались, и воспитательница забрала все одиннадцать?

Мира рассмеялась.

— Примерно так.

— А у них есть воспитательница?

Мира открыла рот и закрыла его. Ответа у неё не было. Взрослые иногда понимают, что у мира нет воспитательницы, именно в такие утренние минуты, между кашей и рекламой.

— Ешь, — сказала она. — Ответ про утро после каши.

* * *

Дан вышел на кухню, когда Лия доедала вторую ложку. Он был в рабочей куртке, с ключами от грузовика на пальце, и пах мятной зубной пастой и сном.

— Кто тут у нас ест кашу? — спросил он грозно. — Кто съел мою кашу?

— Я не ела твою кашу! — возмутилась Лия. — Это моя каша!

— Докажи.

— Она в моей тарелке!

— Аргумент слабый, но засчитываю.

Он поцеловал дочь в макушку, жену в щёку, украл со сковородки кусок поджаренного хлеба и сел на табуретку, которая жалобно скрипнула. Табуретка скрипела под ним восемь лет. Мира подозревала, что это у них такой разговор.

— Сегодня долго? — спросила она.

— Два рейса. Утром в город за лекарствами для аптеки, днём обратно с мукой для Агаты. Если на Мосту не будет пробки, к ужину дома.

— На Мосту всегда пробка.

— Значит, к позднему ужину.

Лия подняла голову.

— Пап, а ты повезёшь мой рисунок?

— Какой рисунок?

— Который я тебе вчера дала. Солнце с ногами.

— А, солнце с ногами! — Дан хлопнул себя по лбу. — Конечно. Оно уже висит в кабине. Над рулём. Все водители завидуют. Один дядька на заправке предлагал мне за него двадцать монет.

— И ты не продал?

— За двадцать? Ты что. Это же оригинал.

Лия довольно засопела и вернулась к каше. Мира посмотрела на мужа поверх головы дочери, и он подмигнул ей. Солнце с ногами действительно висело в кабине. Мира видела его вчера вечером: оранжевый круг, две длинные ноги-палочки в красных ботинках и подпись кривыми буквами — «ПАПЕ ЧТОБ НЕ ЗАБЛУДИЛСЯ».

Дан доел хлеб, допил Мирин кофе, потому что свой налить не успел, и встал.

— Всё, я полетел.

— Ты поехал, — поправила Лия. — Ты же не самолёт.

— Я грузовик с крыльями. Просто крылья невидимые.

— Такого не бывает.

— Бывает. Ты просто не смотрела внимательно.

Он вышел. Через минуту за окном заурчал мотор старого грузовика, хлопнула дверца, и машина, переваливаясь на ухабах, покатила вниз по улице к дороге на Мост. Мира смотрела ей вслед, пока она не скрылась за поворотом у пекарни.

Потом она перевела взгляд на реку. И нахмурилась.

Тала была выше, чем вчера.

Не намного. Может быть, на ладонь. Но Мира смотрела на эту реку каждое утро восемь лет и знала её, как знают лицо близкого человека. Вон тот плоский камень у причала, на котором летом сидят мальчишки с удочками, — вчера он торчал из воды целиком, а сегодня вода лизала его верхушку. Лодка рыбака стояла ближе к берегу. Туман был гуще, плотнее, будто река выдыхала сильнее обычного.

Дождей не было уже две недели. Вообще. Ни капли. Огороды поливали из шлангов, Агата жаловалась, что тесто сохнет быстрее, чем она успевает его месить.

— Мам, на что ты смотришь?

— На реку.

Лия встала на табуретку и тоже посмотрела.

— Она толстая сегодня, — сказала она серьёзно.

— Толстая?

— Ну. Как будто наелась.

Мира хотела улыбнуться, но улыбка почему-то не получилась.

— Наверное, где-то в горах тает снег, — сказала она. Так говорят взрослые, когда не знают. Где-то в горах. Горы большие, в них всегда что-то происходит.

— А почему утро называется утро? — напомнила Лия. — Я доела.

Мира отвернулась от окна.

— Потому что очень давно люди говорили «у тра» — это значит «у рассвета». Рядом с рассветом. Вот и утро.

Лия обдумала.

— А вечер — это «у вечеры»?

— Нет, вечер — это вечер.

— Нечестно.

— Жизнь вообще нечестная, солнышко. Надевай сандалии.

По телевизору на холодильнике дикторша вернулась после рекламы и бодро рассказывала про футбол. Где-то очень далеко, на восточной границе, люди стягивали технику. А здесь, в Лиоре, река стала толще, и никто, кроме одной женщины и одной девочки, этого не заметил.

* * *

В трёхстах километрах от Лиоры, на базе, которая официально называлась «Пункт технического обеспечения номер сорок один», а неофициально — «Сорокопут», рядовой Рен Ковальд стоял у ворот и в третий раз обещал матери, что будет есть горячее.

— Каждый день, — сказала мать. — Не через день. Каждый.

— Каждый, мам.

— И носки меняй.

— Мам, мне двадцать семь лет.

— Вот именно. В двадцать семь лет мужчины уже думают, что носки меняются сами. Твой отец так думал до сорока.

Сестра Рена, четырнадцатилетняя Ника, стояла рядом с выражением бесконечного подросткового страдания и снимала всё на телефон.

— Для истории, — объяснила она. — Когда тебя покажут по телевизору как героя, у меня будет эксклюзив. «Будущий герой обещает менять носки».

— Меня не покажут по телевизору.

— Покажут. Ты же на войну едешь.

— Я еду на смену, — сказал Рен. — Это не война. Это техническое обеспечение. Я буду сидеть в бункере и смотреть в экран. Как дома, только экран больше и диван хуже.

Он говорил правду. Или ему казалось, что правду. Рен был оператором беспилотных систем, третий год по контракту. Его работа состояла в том, чтобы следить за дронами-разведчиками, которые кружили над пустыми полями у границы, и отмечать на карте всё, что двигалось. Двигались в основном лисы. Иногда трактор. Один раз — свадебный кортеж, который заблудился и долго ездил кругами по полю, а Рен с напарником Гошем делали ставки, найдут ли они дорогу до вечера. Нашли. Гош проиграл банку тушёнки.

По радио в будке охранника бормотали новости — те же, что утром в Лиоре, только другим голосом: «…напряжённость сохраняется… эксперты призывают не поддаваться панике…» Охранник, пожилой сержант с усами, похожими на две щётки для обуви, слушал вполуха и разгадывал кроссворд.

— «Состояние вооружённого противостояния», шесть букв, — сказал он ни к кому не обращаясь.

— Война, — подсказала Ника.

— Пять букв.

— Тогда «конфликт».

— Восемь.

— «Ссора»?

— Пять.

Рен заглянул в кроссворд.

— «Учения», — сказал он. — Шесть.

Сержант посмотрел на него поверх очков.

— Подходит, — сказал он, вписывая буквы. — Умный парень. Далеко пойдёшь.

— Недалеко, — сказал Рен. — До бункера.

Мать обняла его. Она обнимала так, будто проверяла, все ли кости на месте. Потом отстранилась, посмотрела ему в глаза — у неё были такие же, как у него, серо-зелёные, с тёмным ободком, — и вдруг сказала совсем другим голосом, тихим:

— Ты там… если что-то будет не так… ты не геройствуй. Ладно? Ты просто возвращайся.

— Мам. Ничего не будет. Это учения. Шесть букв.

Она кивнула. Но глаза её не кивнули.

Ника опустила телефон.

— Ладно, — сказала она грубовато, чтобы не было заметно, что голос дрогнул. — Если тебя покажут по телевизору, я буду всем говорить, что мы не родственники. Чтобы не было стыдно, если ты там скажешь что-нибудь тупое.

— Договорились.

— Но если покажут, как ты кого-нибудь спас, — тогда родственники.

— Договорились.

Он обнял и её, и она на секунду, совсем на секунду, перестала быть подростком и вцепилась в его куртку, как в детстве, когда боялась грозы.

Потом он прошёл в ворота. Сержант кивнул ему. По радио пошла реклама стирального порошка — «убирает даже самые старые пятна». Рен обернулся один раз. Мать стояла у машины и махала. Ника снимала. Солнце било в стекло, и Рен не видел их лиц, только силуэты. Он махнул в ответ и пошёл к бараку.

Позже, через много месяцев, он будет вспоминать этот момент и думать: если бы я знал, я бы обернулся ещё раз. Я бы подошёл ближе. Я бы посмотрел на их лица, а не на силуэты. Но тогда он не знал. Никто не знал. Это была просто смена.

* * *

Гош ждал его в бараке, лёжа на верхней койке и читая книгу, которую держал вверх ногами.

— Ты знаешь, что держишь книгу вверх ногами? — спросил Рен.

— Знаю. Так интереснее. Автор пишет ужасно, а вверх ногами хотя бы есть элемент загадки.

Гош был невысоким, круглолицым и абсолютно неспособным к серьёзности. Он мог шутить на похоронах, на экзаменах и на собственной свадьбе, где, по слухам, ответил на вопрос «Согласны ли вы?» фразой «А какие ещё варианты?». Невеста его, впрочем, простила и ждала теперь дома, в пригороде большого города, с маленьким сыном, которого Гош называл не иначе как «генералом».

— Как мама? — спросил Гош.

— Велела менять носки.

— Мудрая женщина. Моя велела не есть столовую еду. Я сказал: мам, а что тогда есть? Она сказала: «Я тебе положила». И положила. Четыре килограмма котлет. Хочешь котлету? Они уже немного пахнут, но это пахнет любовью.

— Пахнет чесноком.

— Любовь у моей мамы всегда пахнет чесноком.

Рен засмеялся и бросил сумку на нижнюю койку. В бараке было ещё человек двенадцать — кто-то спал, кто-то играл в карты, кто-то смотрел на телефоне сериал с выкрученным на полную громкость звуком. Над дверью висел плакат с надписью «Безопасность — наш приоритет» и нарисованным на нём улыбающимся дроном. У дрона были глаза и зубы. Это выглядело жутковато, но все давно привыкли.

— Слышал новость? — Гош свесился с койки. — Нам ставят новую систему. Завтра привозят. Говорят, сама будет цели определять. Нам только кнопку подтверждения жать.

— Какую систему?

— Не знаю. Называется просто «Система». С большой буквы. Как Баня у тебя в деревне.

— Я не из деревни. Я из пригорода.

— Неважно. Важно, что мы теперь будем как директора. Машина работает, а мы подписываем. Я всю жизнь мечтал быть директором. Буду ходить с важным лицом и говорить: «Ну-с, что у нас тут?»

Рен лёг на койку, закинул руки за голову и посмотрел на сетку верхней койки, сквозь которую торчал Гошев локоть.

— Сама определяет цели, — повторил он. — А если ошибётся?

— Тогда мы не подтвердим. Для этого мы и нужны. Мы — человеческий фактор. — Гош произнёс это с гордостью, как титул. — Последняя линия обороны здравого смысла.

— Ты — последняя линия обороны здравого смысла?

— Ну, ты — последняя. Я — предпоследняя. Я держу книгу вверх ногами, мне такое доверять нельзя.

В углу кто-то выругался, проиграв в карты. Сериал на телефоне дошёл до драматичного момента, и героиня закричала: «Ты всё разрушил!». Гош вздохнул.

— Вот, — сказал он. — Даже в сериалах всё рушится. А у нас — учения. Скукотища. Хочешь котлету?

Рен взял котлету. Она действительно пахла чесноком. И домом.

* * *

Тео сидел у окна с девяти утра, и к полудню у него затекла левая нога, правая рука и, как он сам выразился, «вся философия».

Он жил на самом верху Лиоры, в доме, который был старше половины городка. Дом был каменный, с толстыми стенами и низкими потолками, и внутри пахло воском, сушёной мятой и старыми книгами. Книг было много. Тео прочитал их все, некоторые по три раза, и теперь перечитывал самые глупые — «чтобы мозг не зазнавался».

Окно его выходило на запад, на реку и дальнюю равнину за ней, где в ясную погоду можно было разглядеть серую полоску Моста и ещё дальше — крыши большого города. Тео смотрел туда каждое утро. Не потому, что там было что-то интересное. Потому, что оттуда, как он считал, всегда приходили неприятности.

Дверь распахнулась без стука. Тео даже не обернулся.

— Агата, — сказал он. — Сколько раз я тебе говорил: стучи.

— А я сколько раз тебе говорила: закрывай дверь на замок, тогда и стучать буду, — ответила пекарша, вплывая в комнату с корзиной, из которой торчали румяные бока булок. Агата была женщиной монументальной, как памятник, только памятники не разговаривают, а Агата разговаривала всегда, даже во сне — об этом знал весь квартал, потому что окна её спальни выходили на улицу. — Ел?

— Ел.

— Что ел?

— Воздух. Очень питательно. Дышу полной грудью.

Агата поставила корзину на стол, сняла с неё полотенце и выложила три булки, кусок сыра и банку мёда. Потом упёрла руки в бока, оглядела Тео сверху вниз, как оглядывают тесто, которое не поднялось.

— Ты бледный.

— Мне сто десять лет. Я имею право быть бледным. Я заслужил.

— Ты бледнее, чем вчера.

— Вчера мне было сто десять лет и один день меньше.

— Не умничай. Ешь булку.

Тео взял булку. С Агатой спорить было бесполезно. Он пробовал. Лет двадцать подряд. Потом сдался и понял, что быть накормленным против своей воли — не самая страшная участь на свете.

Агата села на стул, который под ней возмущённо заскрипел, и тоже посмотрела в окно.

— Что высматриваешь?

— Неприятности.

— И как?

— Пока не видно. Но они уже идут. Я чувствую коленом.

— Твоё колено чувствует дождь.

— Вот именно, — сказал Тео. — Дождь.

Агата фыркнула.

— Две недели ни капли. Огород сохнет. Если твоё колено обещает дождь, я ему памятник поставлю. Из теста.

Тео не ответил. Он смотрел на реку. Тала внизу блестела на солнце, и даже отсюда, с высоты, было видно то, что заметила утром Мира: вода поднялась. Причал стал короче. Камни у берега спрятались.

— Река растёт, — сказал он.

— В горах тает снег, — отмахнулась Агата.

— В горах нет снега. Я вчера смотрел прогноз. Там жара, как в печке у тебя.

Агата помолчала. Потом сказала, уже без привычного напора: