Читать книгу Отцовская дорога. Зло у станицы. Книга 3 (Юрий Зоркий) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Отцовская дорога. Зло у станицы. Книга 3
Отцовская дорога. Зло у станицы. Книга 3
Оценить:

5

Полная версия:

Отцовская дорога. Зло у станицы. Книга 3

Внутри Андрея горел огонь. Стёпа видел его, как видел всегда после той зимы. Обычный человеческий огонь, тёплый, жёлтый. Тусклый, как у тех, кто давно один. Но свой. Человеческий.

Шашка звенела.

Стёпа медленно повернул голову.

За скамейкой, у тополя, стояла серая «четвёрка». Стёкла пыльные. А на заднем сиденье лежал свёрток. Большой, тёмный, в мешковине, перевязанный бечёвкой крест-накрест.

Он встал. Сделал шаг к машине. Шашка зазвенела громче. Ещё шаг. Ещё громче.

— Ты чего? — Андрей тоже поднялся.

— Что у вас там? — Стёпа кивнул на заднее сиденье.

Андрей посмотрел туда. И в его лице Стёпа увидел то, что уже видел в степи, над следами Гаврилыча. Страх. И ещё что-то, похожее на стыд.

— Вещи, — сказал Андрей. — Старьё. Иди домой, Стёпа.

И это была первая его ложь. Стёпа понял это сразу.

* * *

— Ты с ним разговаривал?

Матвей стоял посреди комнаты, и у него тряслись руки.

— Сидел. С ним. На скамейке. Меня Лёшка Дыня спрашивает: «А чё твой брат с батей тусуется?» Вся станица видела. Мама неделю не встаёт, а ты…

— Матюш.

— Что?!

— Шашка звенела.

Матвей замолчал на полуслове.

— Там, у него, — сказал Стёпа. — Не на него. Я проверил. Он человек, у него внутри огонь обычный. Звенела на машину. На то, что у него на заднем сиденье лежит. Там свёрток. В мешковине.

Матвей вспомнил. Как проходил мимо клуба. Как шашка звенела в сумке и затихла, как только он отошёл. А он решил, что показалось.

— Я тоже слышал, — признался он. — В среду. Не сказал.

— Почему?

— Потому что не хотел, чтобы он был… — Матвей замолчал. — Не знаю, кем. Хотел, чтобы он просто уехал. И всё.

Стёпа кивнул. Он понимал.

— Он сказал, там старьё, — добавил Стёпа. — Соврал.

Матвей смотрел на брата, и злость на его лице медленно сменялась чем-то другим. Знакомым. Так он смотрел на соперника, когда находил дыру в защите.

— Сегодня ночью, — сказал он.

* * *

Ночью пошёл дождь.

Не гроза — мелкий, тёплый, июньский, как из лейки. И это была удача. Дядька Коля, сторож клуба, пожалел Андрея и пустил его спать в кинобудку на раскладушку. Они видели с угла, как дверь клуба закрылась и наверху, в маленьком окошке кинобудки, зажёгся свет. Через полчаса погас.

Им было стыдно. Обоим. Они не говорили об этом вслух, но так и было. Как будто лезли не в чужую машину, а в чужой карман.

Замок на задней двери оказался открыт. Не сломан. Просто кнопка поднята.

— Он же всё закрывает, — шёпотом сказал Матвей. — Я видел. Два раза каждую дверь дёргает.

Стёпа ничего не ответил. Он держал сумку, и шашка в ней звенела так, что её было слышно через дождь. Равномерно, настойчиво. Не как тревога. Как зов.

Он открыл дверь и вынул свёрток.

И шашка замолчала.

Разом, на полузвуке. Не затихла постепенно, как затихала, когда нечисть уходила. А сразу, успокоенно. Как собака, которая долго звала хозяина, и вот дозвалась.

Братья переглянулись.

— Она не на нечисть звенела, — тихо сказал Стёпа. — Она нас звала. Сюда.

* * *

Развернули дома, в дедовой комнате, при настольной лампе, заперев дверь.

Бечёвка развязалась сама, стоило только дёрнуть. Мешковина ползла в стороны. И комната сразу запахла степью, полынью, августом.

Книга была огромная. В тёмном кожаном переплёте, потёртом до блеска, с двумя позеленевшими медными застёжками. На обложке ни слова.

Матвей потянул застёжку. Не поддалась. Потянул сильнее, до белых костяшек. Ничего.

— Дай я, — сказал Стёпа.

Он положил ладонь на обложку, и знак на его ноге вспыхнул так, что свет пробился сквозь джинсы. И у Матвея на руке тоже. Два голубых огня в тёмной комнате.

Застёжки щёлкнули. Обе разом.

Книга раскрылась сама. Не на начале. Посередине, там, где вшиты были листы грубой сероватой бумаги, исписанные чётким почерком с ятями. И сверху страницы — рисунок пером. Курган. И две фигурки на вершине.

Тот же рисунок, что висел теперь у них над дедовой кроватью, углём на доске. Только здесь он был старше. И фигурки стояли порознь.

Под рисунком была подпись. Одно слово, с твёрдым знаком на конце.

«Остапъ».

Матвей сел на пол. Просто сел, где стоял.

А из-за печки на кухне, через стену, раздалось старческое довольное кряхтение. Как будто кто-то долго ждал и наконец дождался.

— Принесли, — сказал Кузьмич. — Ну наконец-то.

* * *

А в кинобудке клуба, на старой раскладушке, под шорох дождя, Андрей Ткаченко спал.

И впервые за месяц ему ничего не снилось.

Глава 4. Летопись

— Ты её знаешь? — спросил Стёпа.

Кузьмич не показался. Он вообще редко показывался с тех пор, как вернулся. Только кряхтел, сопел за печкой и по утрам выпивал своё молоко.

— Видел, — отозвался он из темноты на балачке. — Раз. Когда малый быв. У Сторожа на лавке. Он её никому не давав. Даже Петру. Летопись це. Заставная.

— А как она в Тюмени оказалась?

За печкой помолчали.

— То не моё дело, — сказал Кузьмич. — А вы не всё вслух читайте. Ночь же.

И замолчал. Больше до утра он не сказал ни слова.

* * *

Они начали с начала.

Первая страница была не бумажная. Кожа, тонкая, тёмная, потрескавшаяся, как земля в засуху. Букв на ней не было. Был только знак, нарисованный чем-то рыжим, бурым.

Спираль. Она закручивалась внутрь, виток за витком, всё теснее и теснее, и через самый центр её перечёркивала прямая черта. Как засов. Или как глаз, который закрыли.

Матвей протянул руку и дотронулся.

И его знак погас.

Не потускнел, не притих. Погас совсем, будто на руке никогда ничего не было. И пальцы сразу замёрзли, как на плите на кургане. Матвей отдёрнул руку, и знак снова затеплился голубым. Медленно, с неохотой. Как свет после аварии на подстанции.

— Это что? — шёпотом спросил он.

Стёпа не ответил. Он смотрел на спираль и чувствовал то, что не чувствовал с февраля. Холод за грудиной. Тот самый холод, который жил в нём, когда в нём жил Данила. Только тогда холод был злой и живой. А этот был никакой. Пустой. Как колодец без дна.

Он перевернул страницу.

* * *

Дальше были дощечки.

Тонкие, отполированные руками до тёмного блеска, вшитые прямо в переплёт между кожаными листами. На них зарубки. Ряды зарубок, длинных и коротких, крестики, кружки. Прочесть их было нельзя. Но Стёпа провёл пальцем по одному ряду и почему-то сосчитал их, как считают чётки. Семь. Семь чего-то. Семь ночей. Или семь убитых.

Потом пошла бумага. Грубая, жёлтая, с водяными знаками на свет. Буквы как в старой псалтири, что лежала у бабушки в сундуке: с титлами, с вязью, без пробелов между словами. Стёпа читал по слогам, шевеля губами, и слова выходили тяжёлые, как камни.

«Се азъ, Семенъ Чорный, козакъ Сѣчи Запорожской, котораго товарищи зовутъ характерникомъ…»

— Характерник, — повторил Матвей. — Это что?

— Не знаю. Дед рассказывал вроде. У запорожцев были такие… колдуны. Которых пуля не брала. Которые сквозь землю видели. Я думал, сказки.

Дальше Семен Чорный писал, что старики до него вели счёт на дощечках, а он, грамотный, будет писать буквами, чтобы потомки знали. Какая тварь чем берётся. И чем не берётся никак.

И дальше шли записи. Короткие, каждая с заголовком, написанным киноварью.

«О вовкулакѣ».

«О вѣдьмѣ и какъ ея хвостъ рубить».

Стёпа и Матвей переглянулись.

«О утопленницѣ неотпѣтой».

«О блудѣ степовомъ».

На этой странице был рисунок. Круг, и в нём круг, и ещё. Матвей наклонился ближе.

— Стёп. Гаврилыч. Следы.

— Вижу.

Стёпа читал вслух, медленно, спотыкаясь:

«Блудъ водитъ ночью по степи кругомъ, донеже человѣкъ не падетъ. И тогда его более нетъ, и слѣда нетъ. А кого блудъ водитъ, тотъ да вывернетъ одежу на изнанку и чоботы съ ноги на ногу…»

Дальше строчка была залита чем-то тёмным. И от следующей остались только два слова: «…и самое главное…»

— Ну конечно, — сказал Матвей. — Конечно залито.

Стёпа заложил страницу фантиком от чупа-чупса, который нашёл в кармане. Другой закладки под рукой не было.

* * *

К двум часам ночи они дошли до другого почерка.

Бумага тут была гладкая, сероватая. Строчки ровные, буквы чёткие, с ятями, с твёрдыми знаками, наклонённые чуть вправо. А наверху первой такой страницы:

«Переписано въ лѣто 1792-е, на походѣ войска Черноморскаго къ Кубани, рукою Остапа Головатаго. Старые листы истлѣли и пали въ рукахъ. Что могъ — сберёгъ. Чего не могъ — то на мнѣ грѣхъ».

Матвей провёл пальцем по имени. Остап. Вот так, чернилами, собственной рукой. Двадцатидвухлетний парень с кожаным мячом, выменянным у пленного турка, сидел у костра на привале и переписывал старое в новое. А рядом, наверное, спал Данила, в своём красном кушаке.

У Матвея защипало в носу.

Записи Остапа шли долго. Про новую землю. Про курган, у которого им дали надел. Про первую грозу. Про то, что лезло из кургана в первый год. Коротко, по-деловому. И через запись, словно мимоходом: «Данило снова бился первымъ». «Данило раненъ въ руку, мати плакала». «Данило смѣется».

А потом, осенью 1793 года, записи оборвались.

Две страницы были пустыми. А на третьей, тем же почерком, только вкривь и крупнее, будто рука дрожала, была одна строчка:

«Врата закрыты. Данила тамъ. Больше писать не могу».

Матвей отвернулся к окну. Стёпа сделал вид, что не заметил.

* * *

Потом писали другие.

Через десять лет после Остапа чей-то угловатый, неумелый почерк. Потом красивый, с завитушками, как у писаря. Потом опять другой. Разные люди в разные годы. Казаки с других станиц, догадался Стёпа, которых Остап допускал к книге. Они приходили, записывали, как одолели свою тварь, и уходили. Исчезли яти. Исчезли твёрдые знаки. Появился химический карандаш. Потом фиолетовые чернила, как в советских тетрадках.

А потом, ближе к концу, снова появился почерк Остапа. Только старый. Дрожащий. И писал он уже не пером, а синей шариковой ручкой. И всё равно с ятями.

Записей было немного. Про деда. «Петръ померъ. Добрый былъ козакъ. На курганъ смотрѣлъ всю жизнь, а не стоялъ. Богъ избавилъ».

И последняя.

«Гроза. Внуки Петровы на вершинѣ. Старшаго я не уберёгъ».

Стёпа долго смотрел на эту строчку.

Старшаго. Это про него. Про ту ночь. Про кулак Матвея. Про каменную гробницу за вратами. Двести лет Остап стерег курган, а потом пришёл домой, зажёг свечу и написал вот это. А потом пошёл и долгие месяцы изображал его, Стёпу, рядом с братом. Пил чай без сахара. Бил левой.

— Он себя винил, — сказал Матвей. Голос у него был странный. — А это я. Это я тебя.

— Малой.

— Что?

— Переворачивай.

* * *

Дальше страницы были пустыми.

Чистые, белые, и не пожелтевшие, как должна желтеть старая бумага. Словно их вшили вчера. Или сегодня. Матвей перелистнул до конца. Десятки страниц. Может, сотня. Ни слова, ни точки.

И на самом последнем листе тоже ничего.

— И всё? — не поверил Матвей. — Пусто?

Стёпа взял книгу у него из рук. Положил ладонь на чистую страницу. Бумага была тёплая. Как спина спящего.

— Это не пусто, — сказал он. — Это для нас.

За окном серело. Первые петухи кричали на дальнем конце станицы.

* * *

Андрей пришёл в восемь утра.

Он не стучал. Просто встал у калитки, как в первый день. Буян на этот раз не лаял. Посмотрел из будки и спрятал морду обратно.

Стёпа вышел. Матвей — следом и встал у брата за плечом.

Андрей посмотрел на обоих. На их красные от бессонницы глаза.

— Вы взяли, — сказал он. Не спросил.

— Взяли, — сказал Стёпа.

Андрей кивнул. И вдруг выдохнул, длинно, до дна, как человек, с плеч которого сняли мешок.

— Хорошо, — сказал он. — Это не моё. Я только вёз.

— Из Тюмени? — спросил Матвей. Зло. — И кто ж вам её там дал?

— Никто. Сама пришла. — Андрей помолчал. — Не веришь?

Матвей открыл рот и закрыл. В том-то и дело, что верил. И от этого было только злее.

— Я сегодня уеду, — сказал Андрей. — Вечером. Дело сделал. Нечего вам меня… — Он не договорил. — Маме скажите… Нет. Ничего не говорите.

Он повернулся и пошёл.

— Пусть едет, — сказал Матвей, когда он скрылся за поворотом. — Слышишь? Пусть.

Стёпа ничего не ответил.

* * *

Вечером Матвей сидел на крыше сарая. Он лазил туда с детства, когда хотел, чтобы его никто не трогал. Оттуда была видна вся улица, до клуба, и дорога на трассу. Он себе сказал, что хочет увидеть, как серая «четвёрка» уедет. Своими глазами. Чтобы точно.

Солнце село. На улице зажглись фонари.

У клуба вспыхнули фары. Машина тронулась, доехала до перекрёстка и остановилась. Долго стояла. Матвей сидел и ждал, что она свернёт направо. К трассе. Домой. В Тюмень.

Машина свернула налево.

Туда, где кончались фонари. За балку. На просёлочную дорогу, которая вела в степь.

К кургану.

Красные огоньки мигнули в темноте, стали маленькими и пропали.

Глава 5. Блуд

Андрей не собирался ехать к кургану.

Он собрался домой. Заправился на трассе, закинул сумку на заднее сиденье, туда, где ещё вчера лежал свёрток, и поставил в навигаторе «Тюмень». Три тысячи двести. Сорок часов. Как и сюда.

Дело сделано. Книга у них. Сны ушли. Он долго сидел с этой мыслью в кинобудке, и мысль была правильная. Лёгкая. Он сделал, что мог. Никто его тут не ждал и не звал. Значит, надо уезжать, пока не сделал хуже.

Он доехал до перекрёстка. Остановился. Направо — трасса, фонари, дорога домой. Налево — темнота и просёлок.

Он посмотрел налево.

В сумерках курган был чёрным на зелёном небе. Таким же, как в снах. И таким же, как шестнадцать лет назад, в тот вечер, когда Пётр привёл его туда и сказал: «Вот. Смотри. Это наше».

Он так и не поднялся тогда на вершину. Постоял у подножия, послушал, а на другой день уехал.

«Раз в жизни, — подумал он. — Посмотреть. И всё. И домой».

Он включил левый поворотник. Даже здесь, на пустом перекрёстке, в станице, где никто не ездит. Привычка.

* * *

Просёлок был разбитый, в колдобинах, «четвёрка» подпрыгивала и скребла днищем по колее. Андрей морщился, как от зубной боли. За балкой фары выхватили траву, куст терна, зайца, который метнулся в темноту.

А потом машина заглохла.

Не дёрнулась, не чихнула, как глохнет мотор без бензина. Просто замолчала разом. Фары погасли. Приборная панель погасла. Машина прокатилась ещё немного по инерции и встала.

Андрей повернул ключ. Тишина. Ни щелчка реле, ни стартера. Как будто аккумулятора вообще не было.

Аккумулятор он поменял в мае. Новый.

Он посидел в темноте. Достал телефон — тот был мёртвый, чёрный, хотя днём он зарядил его в клубе до ста. Он вышел, открыл капот и на ощупь проверил клеммы. На месте. Туго. Всё цело. И ничего не работало.

Он закрыл капот.

Курган был совсем рядом. Слева, в ста метрах. Огромный, тёмный, круглый. Над ним только-только высыпали звёзды.

«Дойду до подножия, — решил он. — Посмотрю. Вернусь. А там уже с машиной разберусь».

Он шагнул с дороги в траву.

* * *

До подножия он дошёл за минуту. Трава там была по пояс, сухая, жёсткая. Как во сне. И пахло полынью. Как во сне.

Он поднял голову. На вершине никого не было.

Никого. Он даже не знал, что чувствует, облегчение или наоборот. Постоял, подняв голову, как стоял шестнадцать лет назад. Потом сказал вслух, сам не зная кому:

— Ну всё. Я привёз. Уезжаю.

И повернул обратно, к дороге.

Шёл он минуту. Потом две. Потом пять.

Дороги не было.

Машины не было. Только трава, и темнота, и курган.

Слева.

Андрей остановился. Он шёл от кургана. Прямо. Спиной к нему. Как он может быть слева?

Он повернулся спиной к кургану и пошёл снова. Считая шаги. Сто. Двести. Триста. Расстояние от дороги до кургана было сто метров. Он столько раз в жизни прикидывал расстояние на глаз, что не мог ошибиться втрое.

Триста шагов. Трава. Курган слева.

На том же расстоянии.

И тут Андрей увидел под ногами тропу. Узкую, в один шаг, протоптанную в сухой траве. Он присел. Потрогал землю. В пыли были следы. Сапог, сорок пятый размер, стоптанный каблук снаружи.

Его сапог.

Он уже проходил здесь. Много раз.

* * *

Потом он шёл по звёздам. Нашёл Ковш, отмерил от края пять раз, нашёл Полярную. Так учил отец, в детстве, на рыбалке под Тихорецком. Север там. Дорога на севере. Иди прямо на неё и не отводи глаз.

Он шёл и не отводил глаз.

И Полярная звезда медленно поплыла направо. Спокойно, плавно, как поплавок по течению. А с ней поплыло всё небо. Ковш, Млечный Путь, всё. А курган оставался на месте. Слева.

Андрей закрыл глаза и пошёл вслепую.

И услышал смех.

Тихий. Стариковский. Из травы, совсем рядом, слева, на уровне колена. Так смеются деды на лавке, когда малый падает с велосипеда. Без зла. С удовольствием.

— Ходи, — сказал смех. — Ходи, ходи. Ты ж ходок. Шестнадцать лет ходил. А круг всё один.

Андрей открыл глаза. В траве никого не было.

* * *

Мама вошла в комнату без стука, в три часа ночи. Одетая. В куртке, в кроссовках, с фонариком в руке.

Матвей не спал. Он лежал и думал про красные огоньки, которые свернули не туда. И про то, что никому не сказал. Даже Стёпе. Потому что пусть. Пусть едет куда хочет.

— Вставайте, — сказала мама.

Стёпа сел на кровати разом, как и не спал.

— Я ходила к клубу, — сказала мама. Она говорила ровно, очень спокойно, и свет фонарика в её руке не дрожал. — Не спрашивайте зачем. Машины нет. Коля-сторож сказал, он вечером в степь поехал. К кургану. И не вернулся. И телефон выключен.

У неё был его номер, понял Матвей. Мама знала его номер.

— Я видел, — выдавил он. — С сарая. Вечером. Как он туда свернул.

Стёпа медленно повернулся к нему.

— И молчал?

— А что?! — Матвей сел. — Он взрослый! Хочет — едет в степь, хочет — в Тюмень, хочет — ещё на шестнадцать лет пропадает! Мам, он же нас… он тебя…

— Матвей.

Мама не повысила голос. Она подошла и села на край его кровати. И взяла его за руку. За левую, где знак, хотя о знаке ничего не знала. Или знала. Она вообще ничего не спрашивала с той зимы.

— Я шестнадцать лет его ненавидела, — сказала она. — Это моё право, сыночек. Моё. Не твоё. А сейчас вставай и иди ищи отца.

Матвей смотрел на неё.

В свете фонарика у неё было то же лицо, что утром у калитки. Белое. Молодое. И в глазах было не горе, а страх. Тот самый, который он видел в них зимой, когда пропал Стёпа. Страх за своего.

Он встал.

Стёпа уже доставал из-под кровати сумку с шашкой. А потом, подумав, сунул в рюкзак и летопись. Открытую на странице, заложенной фантиком от чупа-чупса.

«О блудѣ степовомъ».

* * *

Андрей шёл.

Он уже не считал шаги и не смотрел на звёзды. Он просто шёл, потому что пробовал остановиться, и тогда ноги сами начинали двигаться. Шаг. Ещё шаг. По тропе, которая становилась всё глубже.

Иногда из травы его звали. Голосом Петра: «Андрию, сюда». Голосом Оли, двадцатилетней: «Андрюш, ты где?» Один раз — тоненьким детским голоском, семилетним: «Пап, мы с телеги падаем!»

И он поворачивал на голос. Каждый раз. Знал, что нельзя, и поворачивал.

А стариковский смех шёл рядом, слева, на уровне колена, и приговаривал:

— Ходи, ходи. От них ходил, теперь к ним ходи. А всё мимо, мимо…

К рассвету Андрей уже не чувствовал ног. Подошва левого сапога отстала и шлёпала по тропе. В глазах всё плыло. Небо над степью стало серым, потом розовым. Курган чёрным горбом стоял слева.

Он подумал про Гаврилыча. Про следы, которые обрывались. Как будто человек шёл, шёл и на очередном шагу перестал быть.

Не падать, сказал он себе. Только не падать.

Левая нога подломилась.

Он упал на колени, потом на руки. Ладони утонули в мягкой, протоптанной пыли. И смех слева замолчал. Выжидающе. Как замолкают зрители, когда соперник на ринге лежит, а судья считает.

Раз.

Андрей попытался подняться. Руки разъехались.

Два.

Трава вокруг него чуть сомкнулась. Совсем немного. Как вода, когда в неё что-то погружается.

Три.

И тут далеко, совсем далеко, оттуда, где над балкой вставало солнце, чей-то сорванный мальчишеский голос заорал его имя.

Настоящий. Живой. Злой и перепуганный.

Справа.

Глава 6. Наизнанку

Машину они нашли сразу.

Серая «четвёрка» стояла посреди просёлка за балкой, с открытой водительской дверью. Ключ торчал в замке зажигания. На сиденье лежал телефон, чёрный, мёртвый. И никого.

От машины в траву уходил след. Один. И обратно не возвращался.

Небо уже серело. Курган стоял в ста метрах, слева, чёрный, тихий. Шашка в руке у Стёпы звенела с той самой минуты, как они перешли балку. Только звенела странно. Не в одну сторону. Отовсюду. Как будто то, на что она звенела, было везде сразу.

— Читай ещё раз, — сказал Матвей.

Стёпа открыл летопись на капоте.

— «А кого блудъ водитъ, тотъ да вывернетъ одежу на изнанку и чоботы съ ноги на ногу…» А дальше залито. «И самое главное…» И всё.

— Переодеться, — сказал Матвей. — Серьёзно. Человек там умирает, а нам переодеться.

— Нас он пока не водит, — сказал Стёпа. — Пошли. По следу. И не расходимся.

* * *

След исчез через сотню шагов.

Вместо него появилась тропа. Глубокая, протоптанная до голой земли, как коровья дорожка к водопою. Она шла плавной дугой, и курган всё время был слева.

Они шли по ней и кричали. Стёпа кричал «Андрей!». Матвей сначала молчал, потом тоже заорал. Имя выходило из горла трудно, колюче, как чужое.

Степь не отвечала.

Через полчаса они снова вышли к машине.

С другой стороны. Хотя шли от неё, не сворачивая.

Матвей остановился. Посмотрел на «четвёрку». На курган. Слева.

— Водит, — сказал Стёпа.

* * *

Но переодеться они не успели.

— Малой!

Голос донёсся слева, из травы, совсем рядом. Стёпин голос. Сорванный, перепуганный.

— Матюш, сюда! Он тут! Помоги!

Матвей рванул на голос. Сразу, не думая, как рванул бы в любой жизни, на любом свете, если брат кричит «помоги».

И чья-то рука вцепилась ему в запястье. Дёрнула назад так, что он чуть не упал.

Стёпа. Справа. Белый как стена.

— Я тут, — сказал он. Тихо. — Я здесь, Матюш. Рядом. Смотри на меня.

Из травы слева ещё раз крикнули «Малой!». И потом засмеялись. Тихо, по-стариковски, довольно.

Матвей стоял, и у него тряслись колени. Потому что он знал этот голос лучше своего. И ничем он не отличался.

— «Держитесь вместе, — сказал Стёпа. — Не верьте глазам». И ушам, видишь, тоже. Дед просто не успел дописать.

Он не отпускал запястье брата.

— Снимай худи, — сказал он. — Одной рукой. Я тебя не отпущу.

* * *

Это было самое дурацкое переодевание в их жизни.

Двое парней посреди степи, на рассвете, держась за руки, по очереди вытаскивали себя из толстовок и выворачивали их швами наружу. Матвей запутался в рукаве и выругался. Стёпа прыгал на одной ноге, передавая брату левый кроссовок. Матвей втиснул в него правую ногу, и большой палец упёрся во что-то чужое и неудобное.

Из травы слева больше не смеялись.

Матвей затянул шнурки. Выпрямился.

И курган прыгнул.

Не сдвинулся, не повернулся. Просто в одно мгновение оказался справа. И дальше, чем был. И машина стояла не там, где стояла, а далеко, у балки, и солнце вставало не спереди, а за спиной. Степь встала на место, как картина, которую всю ночь держали вверх ногами.

И они увидели тропу целиком.

Это был не круг. Это была спираль. Виток за витком, всё уже и уже, и в самом центре, в ста шагах от них, там, где они только что проходили дважды, стоял на четвереньках человек.

А трава вокруг него шевелилась. Медленно смыкалась. Рук уже не было видно по локоть.

А на спине у него сидело что-то маленькое и серое.

* * *

Они бежали, и Матвей рассмотрел его на бегу.

Старичок. Ростом с трёхлетнего ребёнка, согнутый, серый, словно слепленный из дорожной пыли. Вместо волос сухая трава, спутанная, как старое гнездо. Лицо в складках, морщинистое, добродушное. И глаза — как две лужицы, в которых отражается небо. Он сидел у Андрея на спине, свесив ножки, и похлопывал его по затылку. Ласково. Как коня.

Увидев их, он улыбнулся. Беззубо, весело.

И спрыгнул.

Стёпа рубанул. Шашка свистнула и рассекла воздух и траву. Старичок стоял в шаге от того места и покачивал головой. Стёпа рубанул ещё. Мимо. Ещё. Мимо. Старичок не уворачивался. Он просто всегда оказывался не там, куда била шашка. Как отражение в воде.

Матвей тем временем упал на колени рядом с Андреем и запустил руки в траву. Трава была холодная и тяжёлая, как вода, и тянула вниз. Он нащупал там запястья. Широкие, с чёрствыми ладонями. И дёрнул изо всех сил, как вырываются из душащего.

bannerbanner