Читать книгу Отцовская дорога. Зло у станицы. Книга 3 (Юрий Зоркий) онлайн бесплатно на Bookz
Отцовская дорога. Зло у станицы. Книга 3
Отцовская дорога. Зло у станицы. Книга 3
Оценить:

5

Полная версия:

Отцовская дорога. Зло у станицы. Книга 3

Юрий Зоркий

Отцовская дорога. Зло у станицы. Книга 3

От автора

В книге звучит кубанская балачка, говор кубанских казаков. Его принесли на Кубань казаки-черноморцы больше двухсот лет назад, и в станицах и на хуторах на нём говорят до сих пор, особенно старики. Балачка — живая часть кубанской казачьей культуры, её речь и её память. Реплики на балачке я оставил так, как они звучат, но записал русскими буквами, а смысл всегда понятен из текста.


Когда над курганом сгустится степная мгла


и ветер полынью ударит в закрытую дверь,


не спрашивай путника, где его жизнь вела, —


он сам этот путь не простил себе и теперь.

Дорога назад тяжелее дороги вперёд:


на ней каждый камень хранит, как ты уходил.


Но тот, кто однажды свернул от родимых ворот,


её помнит лучше всех, кто по ней ходил.

Не гони от калитки того, кто стоит в пыли,


не суди его словом — суди его делом одним.


Дорога отцовская дольше, чем край земли,


но к дому ведёт она всех, кто был там любим.

Из летописи заставы

Пролог. Тюмень



В Тюмени весна приходит не сразу. Сперва она просто обещает: снег темнеет, с крыш капает, а наутро всё снова стоит колом. Потом обманывает. И только в конце апреля, когда уже никто не верит, что она будет, приходит по-настоящему — грязью, ветром и лужами в колено.

Андрей Ткаченко жил здесь шестнадцать лет и так и не привык. Ему было сорок шесть, а выглядел он на все пятьдесят: седой, сутулый, с тяжёлыми тёмными руками.

Он вообще ни к чему здесь не привык. К морозу за сорок. К белым ночам, когда не спится. К тому, что за окном не степь, а стена соседней пятиэтажки. Просто в какой-то момент перестал замечать. Так водитель перестаёт слышать, как стучит мотор.

Работал он в автосервисе на окраине, делал грузовики и технику для вахтовиков. Руки у него были такие, что никакое мыло не брало: масло въелось в кожу, в трещины на пальцах, под ногти. Начальник говорил ему, что лучшего механика не видел. Андрей пожимал плечами. Машина не человек. Машина не спрашивает, где ты был шестнадцать лет.

Жил он один, в однокомнатной на втором этаже. Диван, стол, телевизор, который он не включал. На холодильнике ни одного магнита. На стенах ни одной фотографии.

Фотография была одна. В бумажнике, за правами, сложенная вчетверо. Он не доставал её шестнадцать лет. Знал, что на ней, и потому не доставал.

* * *

В понедельник, в семь утра, он вышел к машине.

Старая серая «четвёрка» стояла там, где он её вчера оставил: у трансформаторной будки, носом к гаражам. Запертая. Стёкла подняты. Он проверял всегда, два раза, это у него было с молодости.

Он открыл дверь, бросил сумку на пассажирское сиденье и только потом, уже сев за руль, посмотрел в зеркало.

На заднем сиденье что-то лежало.

Большое, тёмное, прямоугольное. Завёрнутое в мешковину и перевязанное бечёвкой крест-накрест, как посылка в старое время.

Андрей долго смотрел на него в зеркало. Потом обернулся.

Никто в машину не лазил. Замки целые, стёкла целые. На запылённых ковриках ни одного следа, кроме его собственных. Он даже вышел и обошёл машину кругом. Ничего.

Значит, кто-то из сервиса пошутил. Валерка, наверное. У Валерки был запасной ключ, он в прошлом году перегонял машину на развал.

Андрей перегнулся назад и потянул за бечёвку.

* * *

Это была книга.

Хотя книгой её назвать было трудно. Толстая, с два кирпича, тяжёлая, как головка блока цилиндров. Переплёт из тёмной кожи, треснувшей на углах, как старые сапоги. Две медные застёжки, позеленевшие. На обложке ничего. Ни названия, ни буквы.

Пахла она странно. Не пылью и не плесенью, как старые книги в библиотеке. Она пахла полынью.

Андрей не сразу понял, почему у него сжалось горло. А потом понял. В Тюмени полынь не пахнет так. Так она пахнет только там. В степи. В августе, когда жара спадает и первый вечерний ветер идёт от балки к станице.

Он потянул застёжку. Она не поддалась. Потянул сильнее, и тут она отщёлкнулась сама, легко, как будто не сопротивлялась, а просто ждала, когда её попросят по-хорошему.

Внутри всё было разное.

Первые листы тёмные, почти коричневые, с размотанными краями. Между ними вшиты тонкие деревянные дощечки с зарубками. Дальше бумага грубая, верёвочная, и буквы на ней как в церковной книге, с титлами и завитушками. Ещё дальше другой почерк, чёткий, с ятями и твёрдыми знаками на концах слов. Потом ещё один. И ещё. Чернила, карандаши, где-то выцветшие до того, что не разобрать.

И на полях знаки.

Ломаные линии, тонкие, ветвистые. Как молния, застывшая на коже.

Андрей такие видел. Один раз в жизни. Шестнадцать лет назад, вечером, на кухне у тестя. Пётр Головатый тогда закатал рукав, положил руку на стол, под лампу, и сказал: «Смотри, Андрию. И слушай. Раз ты теперь наш».

Андрей захлопнул книгу.

Застёжка щёлкнула сама.

Он сидел в машине, держа книгу на коленях, и слушал, как стучит сердце. За лобовым стеклом прошла соседка с собакой. Собака остановилась, посмотрела на машину и вдруг прижала уши и попятилась, пока хозяйка не дёрнула поводок.

Андрей завернул книгу обратно в мешковину. Завязал бечёвку. Вышел из машины и понёс её к мусорным бакам за гаражами.

Он дошёл до баков. Поднял свёрток над краем.

И понял, что не может разжать пальцы.

Не потому, что их свело. Не потому, что кто-то держал. Просто стоял и не мог. Как будто держал не книгу, а чью-то руку и знал: отпустишь — и больше не найдёшь.

Он уже один раз отпустил.

Андрей постоял у баков минуту. Потом вернулся к машине и положил свёрток на заднее сиденье. Туда же, где нашёл.

И поехал на работу.

* * *

Валерка ничего не знал. Валерка даже обиделся.

— Да на кой мне твоя книга, Андреич? Я книг с армии не держал. И ключ твой я тебе ещё в августе отдал, сам же в бардачок кинул.

Андрей проверил. Ключ лежал в бардачке.

Весь день он работал молча. Дважды уронил ключ на двенадцать. Один раз поймал себя на том, что стоит у окна бокса и смотрит на свою «четвёрку» на стоянке. Просто смотрит. Как смотрят на спящего ребёнка.

* * *

В ту ночь ему приснилась степь.

Шестнадцать лет она ему не снилась. Он сам себе это запретил, в первую же зиму, и научился: стоит во сне потянуть полынью, и он сразу просыпается. Садится на край дивана, смотрит на стену пятиэтажки и ждёт, пока пройдёт.

А в эту ночь не проснулся.

Он стоял по пояс в сухой траве. Над ним было низкое лиловое небо, как перед грозой. Перед ним — курган. Круглый, тёмный, огромный, как спина зверя, который заснул в степи и так и не проснулся.

На вершине стояли двое.

Он не видел лиц. Только силуэты на фоне неба: один высокий, другой пониже, плотнее. Они стояли плечом к плечу и смотрели вниз. На него.

Андрей хотел крикнуть им. Он даже знал что. Два имени. Но из горла не вышло ничего, словно он шестнадцать лет не произносил их вслух и голос разучился.

А потом позади него зашуршала трава.

Он знал, что за спиной кто-то стоит. Знал так же точно, как знал, что небо над ним. И не мог обернуться.

— Андрию, — сказал за спиной молодой голос. Не злой. Усталый. — Вези. Сами мы уже не донесём.

Андрей проснулся.

Было четыре утра. В комнате пахло полынью.

* * *

Сон приходил каждую ночь.

Всегда один и тот же, и каждую ночь чуть-чуть другой. То трава выше. То небо ниже. То те двое на вершине стоят ближе к краю. Однажды он увидел, что на руке у младшего что-то светится голубым, и проснулся с криком.

На работе стали замечать. Андреич сдал. Андреич дважды забыл закрутить пробку масляного поддона, чего за пятнадцать лет не случалось. Начальник отвёл его в сторону и спросил, не запил ли он. Андрей сказал, что не запил. Это была правда, и от этого было только хуже.

Книгу он больше не открывал. Но и из машины не вынимал. Она лежала на заднем сиденье, в мешковине, и каждое утро, садясь за руль, он сначала смотрел в зеркало. На месте.

Однажды, в конце мая, он стоял на светофоре и услышал сзади тихий сухой звук. Как будто перевернули страницу.

Он не обернулся.

* * *

В первых числах июня он достал фотографию.

Сидел ночью на кухне, после очередного сна, и вдруг понял, что уже держит в руках бумажник. Достал. Развернул. На сгибах фотография потрескалась белыми чёрточками.

Телега с арбузами на ярмарке. На арбузах сидит мальчишка лет семи, тощий, серьёзный, и держит на коленях толстого годовалого малыша. Держит неумело, обеими руками, как самое дорогое. А на самом краю кадра видна чья-то рука в замасленном рукаве. Страхует, чтобы не свалились.

Рука была его.

На обороте, его же почерком, карандашом: «Стёпа и Матюша. Август».

Андрей долго сидел над ней. Потом посчитал на пальцах. Стёпе в июне двадцать три. Матвею первого сентября семнадцать.

Шестнадцать лет он запрещал себе это считать.

И только теперь, сидя ночью на чужой кухне в чужом городе, он понял, кто стоит на вершине кургана в его снах. Наверное, знал с первой ночи. Просто не давал себе думать.

Пётр тогда, на кухне, сказал ему всё. Про курган. Про заставу. Про то, что двое по крови. Про то, что однажды придёт гроза, и двум его сыновьям придётся подняться на вершину.

И Андрей сделал то, что сделал.

Он думал тогда, что спасает их. Что если он заберёт семью и увезёт подальше — всё обойдётся. А Оля сказала «нет». Спокойно, без крика. Сказала, что от крови не уедешь.

И тогда он уехал один.

Он много раз придумывал для этого другие слова. Дать семье время. Не мешать. Не смотреть. Но сейчас, ночью, придуманные слова не держались, и оставалось одно. Ему было страшно. И он сбежал.

* * *

Утром он позвонил начальнику и попросил отпуск. Весь, сразу. Начальник помолчал в трубку и сказал только: «Давно пора, Андреич».

Андрей залил полный бак. Поменял масло, хотя менять было рано. Проверил тормоза, ремень, свечи. Руки делали привычное дело, и от этого было легче.

Потом он поставил в навигаторе слово, которое шестнадцать лет не писал и не произносил.

«Курганная».

Три тысячи двести километров, сказал навигатор. Около сорока часов пути.

Андрей посмотрел в зеркало. Свёрток в мешковине лежал на заднем сиденье. Тихо. Терпеливо. Как пассажир, который давно знает дорогу.

— Ну что, — сказал Андрей вслух. И сам удивился своему голосу. — Поехали домой.

Машина выехала из двора и свернула на юг.

Позади, на заднем сиденье, под мешковиной, тихо щёлкнула медная застёжка.

Один раз.

Глава 1. Чужой



Буян залаял в семь утра.

Не так, как лаял на кошку или на почтальона. И не так, как зимой выл на курган. Иначе. Грудно, отрывисто, с визгом на конце. Как лают на человека, которого собака не знает, а двор почему-то помнит.

Матвей вышел на крыльцо в одних шортах, с зубной щёткой во рту.

У калитки стоял мужик.

Высокий, сутулый, в мятой клетчатой рубашке. Седые виски, щетина дня два без бритвы. Глаза красные, как после дороги или после ночи без сна. Он держался одной рукой за штакетину, и рука была тёмная, с чёрными трещинами на пальцах.

Буян рвался с цепи.

— Вам кого? — спросил Матвей, вынув щётку.

Мужик не ответил. Он смотрел на Матвея. Долго, не моргая, как смотрят на фотографию, и Матвею стало не по себе от этого взгляда. Не страшно. Неловко. Словно его рассматривали голым.

— Эй. Я спрашиваю, вам кого?

— Матюша, — сказал мужик. Тихо. Себе под нос.

У Матвея дёрнулась челюсть. Так его называли трое людей на свете: мама, бабушка и Стёпа. Больше никто. Никому больше не разрешалось.

За спиной грохнуло.

Мама стояла в дверях с пустыми руками. Ведро с комбикормом для кур лежало у её ног, и жёлтое зерно рассыпалось по порогу. Она не нагнулась. Она смотрела мимо Матвея, на калитку, и лицо у неё было такое, какого Матвей не видел даже в те сорок дней, когда считала Стёпу пропавшим.

Белое. Пустое. И совсем молодое.

— Оля, — сказал мужик у калитки.

Мама не ответила. Она медленно взялась рукой за косяк, как старуха, и Матвей вдруг понял. Всё сразу, целиком, как пропускают удар. Серая машина с тюменскими номерами, которую он вчера вечером видел у клуба. Руки в масле. И это имя.

— Вы кто? — спросил он. Хотя уже знал.

Мужик перевёл на него взгляд.

— Андрей, — сказал он. И помолчав: — Отец ваш.

* * *

Бабушка вышла с кочергой.

Не замахнулась, не закричала. Просто вышла и встала рядом с мамой, маленькая, сухая, в фартуке и галошах. И кочергу держала, как держат ружьё на посту.

— Шо, — сказала она на балачке, как говорила только в самом сильном гневе. — Вернувся.

— Нина Павловна…

— Шестнадцать лет тебе дорогу показували? — Бабушка не повышала голоса, и от этого было хуже. — Дед помер. Ты знав? Не знав. Стёпу мы сорок дней хоронили. Тож не знав. А теперь приихав. Просто так. В воскресенье.

Андрей сгорбился ещё сильнее. Ничего не сказал.

— Иди, — сказала бабушка. — Иди, откуда пришёв. У них отца немае.

Мама так и не сказала ни слова. Только стояла, держась за косяк.

Матвей спустился с крыльца. Подошёл к калитке. Теперь они стояли через штакетник, и Матвей увидел, что мужик выше его на голову. И что у него Стёпины глаза. Точно такие же, серые, с тёмным ободком. От этого стало так зло, что зачесались кулаки.

— Слышали? — сказал он. — У нас отца нет. И не было.

— Матюша…

— Не называйте меня так.

Андрей кивнул. Сразу, послушно, как будто знал, что так и будет. И от этой покорности Матвею захотелось ударить ещё сильнее. Он знал это чувство. Так бывает на ринге, когда соперник опускает руки и стоит. Бить нельзя, и всё равно хочется.

— Малой.

Стёпа стоял на крыльце. Босиком, в футболке «Казаков», заспанный. Когда он вышел, Матвей не слышал.

Стёпа смотрел на калитку. На руки чужого человека на штакетине. Долго. И по его лицу Матвей ничего не мог понять, а он читал лицо брата как своё.

— Уходите, — сказал Стёпа. Спокойно. — Маме плохо.

Андрей посмотрел на маму. Потом на Стёпу. Отпустил штакетину.

— Я побуду в станице, — сказал он. — Немного. Я не буду приходить. Просто… буду здесь.

Он повернулся и пошёл по улице. Буян перестал лаять, сел и долго смотрел ему вслед, наклонив голову. Словно не мог решить, свой это или чужой.

* * *

Мама весь день пролежала в своей комнате лицом к стене. Не плакала. Просто лежала. Бабушка дважды носила ей чай и дважды забирала нетронутый.

Матвей с утра ушёл в зал. Бил мешок до тех пор, пока не сбил костяшки, и не слушал тренера. На обратном пути специально прошёл мимо клуба.

Серая «четвёрка» стояла там же, у тополя. Внутри никого. Стёкла пыльные. На заднем сиденье лежало что-то большое, завёрнутое в мешковину. Матвей скользнул по нему взглядом и забыл.

Забыл всё, кроме одного: на скамейке у клуба, сгорбившись, сидел Андрей и смотрел на курган.

Матвей прошёл мимо. Не остановился.

* * *

Ночью братья не спали.

Они до сих пор спали в одной комнате — с той зимы так и не разъехались. Стёпа лежал на спине и смотрел в потолок. Матвей сидел на подоконнике.

— Ты его помнишь? — спросил Матвей.

Стёпа долго не отвечал.

— Нет, — сказал он наконец. — Лица не помню. Голоса не помню. Ничего. Только…

— Что?

— Руки. — Стёпа поднял свои руки над лицом, посмотрел на них в темноте. — Ярмарка. Телега с арбузами. Ты у меня на коленях, тяжёлый, зараза, всё время куда-то лезешь. А сзади руки. Большие. Пахли соляркой. Держали нас обоих, чтобы мы не свалились. Я думал, это дед.

Матвей молчал.

— А сегодня увидел, как он за штакетину держится, — сказал Стёпа. — И вспомнил. Не дед это был.

— И что? — Матвей спрыгнул с подоконника. Голос дрогнул, и от этого он разозлился ещё больше. — Подержал раз на ярмарке, и всё? И можно шестнадцать лет не появляться? Мама из-за него весь день лежит. Стёп, он нас бросил. Понимаешь? Бросил.

— Понимаю.

— Так чего ты про руки?

Стёпа не ответил. Повернулся на бок.

Матвей постоял посреди комнаты. Потом снова подошёл к окну.

В конце улицы, у клуба, в темноте тлела оранжевая точка. Кто-то сидел в машине и курил.

А в дедовой комнате, за стеной, тихо, едва слышно, звякнула в ножнах шашка.

И затихла.

Глава 2. Шорох

Первыми заметили собаки.

В ночь на среду, ровно в три часа, завыли все разом. Буян, соседские, сторожевые с фермы, даже старая глухая жучка бабы Мани, которая давно уже ни на кого не лаяла. Выли не на луну: луны в ту ночь не было. Все морды смотрели в одну сторону.

На курган.

Ровно через минуту все замолчали. Тоже разом. Как будто кто-то выключил.

Матвей проснулся и до утра больше не уснул. Стёпа спал. Или делал вид.

Утром в магазине у галантерейного прилавка женщины говорили только об этом. Кто-то сказал — к дождю. Кто-то сказал — к покойнику. Баба Маня сказала, что так же выли в сорок седьмом, перед засухой, и никто ей не поверил, потому что в сорок седьмом ей было три года.

Никто не сказал про курган. Весной на него ходили гулять, запускали змеев, собирали цветы. Станица быстро забыла, что когда-то его боялась.

А вот теперь, заметил Матвей, про него молчали. И никто не смотрел в ту сторону.

* * *

На курган они пошли днём, в жару.

Склон зарос высокой травой, стрекотали кузнечики, пахло чабрецом. Обычный июньский день. Матвей уже почти поверил, что зря пришли.

Потом они поднялись на вершину.

Вокруг плиты трава была чёрной.

Не сухой, не выгоревшей. Чёрной, как после пожара, только ничего тут не горело: ни пепла, ни запаха гари. Ровный круг, шагов в пять. А в центре — плита, целая, тёмная, такая же, как всегда.

— Это когда? — тихо спросил Матвей. — В день рождения же не было. Мы тут сидели.

Стёпа не ответил. Он стоял на краю чёрного круга и смотрел себе под ноги. Потом присел и положил ладонь на камень.

И тут же отдёрнул руку.

— Холодная, — сказал он. — Малой. Она холодная. В тридцать градусов.

Матвей присел рядом и тоже потрогал. Камень был холодный, как из погреба. Как будто под ним была не земля, а пустота, и из этой пустоты тянуло стужей.

Знак на левой руке вдруг зачесался. Матвей посмотрел: голубые линии светились. Слабо, даже на солнце заметно. Стёпа потёр ногу через джинсы.

— У тебя тоже? — спросил Матвей.

— Угу.

Они посидели ещё немного. Потом Стёпа приложил ухо к камню. Долго слушал, закрыв глаза.

— Ну? — не выдержал Матвей.

— Ничего, — Стёпа выпрямился. — Тихо.

Но вниз он шёл молча, и дважды обернулся.

* * *

В пятницу пропал Гаврилыч.

Гаврилыч пас станичное стадо тридцать лет и знал степь, как свои карманы. Утром он угнал коров за балку, как всегда. Вечером коровы вернулись сами. Не спокойно, не вразвалку, как ходят сытые. Бегом, с выпученными глазами, и долго не давали себя доить.

Искать пошли в субботу с рассвета. Мужики, участковый, старшие пацаны. Братья пошли тоже.

И Андрей.

Никто его не звал. Он просто появился в цепи, на самом краю, в старых сапогах и с палкой. Мужики косились на него. Кто-то узнал, кто-то нет. По станице уже второй день шло: Ткаченко вернулся. Тот самый. Спит в машине у клуба.

Матвей встал так, чтобы их разделяли трое человек.

Шли до полудня. Нашли кнут — в километре за балкой, в ковыле. А дальше нашли следы.

Участковый долго стоял над ними и чесал затылок.

Следы шли по кругу.

Ровному, широкому, метров в сто. Ковыль был вытоптан тропой, и тропа не вела никуда. Круг, и ещё круг, и ещё. Десятки кругов по одной и той же дорожке. А в одном месте следы просто обрывались. Как будто человек шёл, шёл и на очередном шагу перестал быть.

— Пьяный был, — сказал кто-то.

— Гаврилыч не пьёт, — сказал участковый. И больше ничего не сказал.

Матвей посмотрел на Стёпу. Стёпа смотрел на следы. А потом Матвей зачем-то посмотрел на Андрея.

Андрей стоял совсем белый. Не как все остальные, удивлённые и сбитые с толку. А так, словно уже видел такие круги. Или кто-то ему про них рассказывал.

Он поймал взгляд Матвея, отвернулся и пошёл обратно к станице. Быстро, не оглядываясь.

* * *

Шашка в эту неделю звенела три раза.

Раньше она звенела, когда рядом была нечисть, и братья шли на звон и находили. А теперь она звенела и замолкала, и сколько братья ни ходили по станице с ней в руках, ничего не было. Один раз она зазвенела прямо в сумке, когда Матвей проходил мимо клуба. Он даже остановился. Но вокруг никого не было. Только серая «четвёрка» у тополя, пустая.

Шашка звенела всё время, пока он стоял там. А как отошёл — затихла.

Матвей решил, что показалось. И ничего не сказал брату.

* * *

К Явдохе они пошли в воскресенье вечером.

Хата её стояла на краю станицы, у самой степи. И издалека было видно, что с ней что-то не так. На всех окнах закрыты ставни, среди бела дня. На ставнях мелом нарисованы кресты. Над дверью висит пучок полыни, свежий, сегодняшний. И ещё один — над калиткой.

Стёпа постучал. Тишина. Постучал ещё.

— Не до вас, — сказала из-за двери Явдоха. Не открывая.

— Баба Явдоха, это мы.

— Знаю, шо вы. Не до вас, хлопцы.

— Там на кургане трава чёрная, — сказал Матвей. — Кругом. И плита холодная. И Гаврилыч пропал, следы по кругу. И шашка…

За дверью молчали.

Притихший звук. Они не сразу поняли, что это. А потом поняли: Явдоха шептала молитву. Быстро, сбиваясь, по третьему, по четвёртому разу.

Затем дверь приоткрылась. На ладонь. В щели белел слепой глаз.

— Идить додому, — сказала Явдоха на балачке. Ступайте домой. И помолчав: — И батька свого тримайте подальше от степи.

— Он нам не… — начал Матвей.

Дверь закрылась. Лязгнул засов.

* * *

В ту ночь Андрей спал в машине у клуба, откинув спинку водительского сиденья, и ему снова снилась степь.

Только в этот раз на вершине кургана никого не было.

А сам он шёл по траве. Шёл и шёл, и курган всё время был слева. И всё время на одном расстоянии. И трава под ногами была уже вытоптана. И следы в ней были его.

А на заднем сиденье, под мешковиной, в темноте, книга тихо перелистнула страницу.

Потом ещё одну.

И остановилась на той, где старой выцветшей рукой был нарисован круг. И ещё круг внутри. И ещё.

Утром в станицу вернулась собака Гаврилыча. Одна. Села на краю балки и до вечера смотрела в степь.

Не лаяла. Не выла. Ждала.

Глава 3. Свёрток

Стёпа не сказал брату, куда идёт.

После тренировки он отпустил «Казаков», собрал мячи в сетку, закинул её на плечо и пошёл не домой, а к клубу. Дедова шашка, завёрнутая в старую куртку, лежала в спортивной сумке. После Гаврилыча они с Матвеем договорились без неё не ходить.

Андрей сидел на скамейке у клуба. Как вчера, как позавчера. Сгорбившись, локти на коленях. Смотрел на курган.

Стёпа остановился в двух шагах. Андрей поднял голову, и в его лице что-то дёрнулось, как дёргается поплавок, когда клюёт. И тут же затихло.

— Можно? — спросил Стёпа.

Андрей подвинулся. Стёпа сел на другой край. Между ними поместился бы ещё один человек. Долго молчали.

— Ты тренером, — сказал наконец Андрей. Не спросил. Сказал. — Я видел. Вчера. Издали.

— Детская команда.

— У тебя левая нога рабочая, — сказал Андрей. — Как у меня. Я в Тихорецке за депо играл. Давно.

Стёпа ничего не ответил. Он не знал, что на это отвечать. Он всю жизнь думал, что левая у него своя. Собственная. А она, оказывается, тоже оттуда.

— Зачем вы приехали? — спросил он.

Андрей долго смотрел на курган.

— Не знаю, — сказал он. — Честно. Не знаю. Мне снилось… — Он осёкся и помотал головой. — Неважно. Скажу — решишь, что я с ума сошёл.

Стёпа чуть не засмеялся. Хотел сказать: я полтора месяца был мёртвым, меня словами не удивишь. Но не сказал.

И в этот момент в сумке зазвенела шашка.

Тонко, чисто, как струна. Андрей не услышал. А Стёпа похолодел.

Он смотрел на отца. Обычное усталое лицо. Морщины. Седина. Стёпины же глаза, серые, с тёмным ободком. Дедова тетрадь говорила: «Не верьте глазам». И Стёпа сам был тем, кому нельзя верить. Он-то знал лучше других, как выглядит чужое в знакомом лице.

bannerbanner