Брошенные

Тут всё, что нужно. Остальное — люди. Береги их. Своих не бросай.

Дед».

Андрей долго сидел над тетрадью. Фонарь светил на пожелтевшую страницу, на последние слова, выведенные дрожащей рукой.

Наверху, за метрами земли и бетона, начинало светать. А он всё сидел в комнате дежурного, где двадцать восемь лет ждал его старик с двустволкой.

Потом взял ручку. Открыл тетрадь на чистой странице, сразу после дедовой. И написал первую запись. Свою.

«Декабрь 2026 года. Принял хозяйство. Волков А. В.»

Глава 5. Тётя Света

Январь 2027 года.

Встречу Бурлак назначил в самом неподходящем месте — на детском катке в областном центре.

— Здесь всегда шумно, всегда толпа и все смотрят на детей, а не на взрослых, — объяснил он. — Лучше места для разговора не придумаешь.

Андрей взял с собой младшую, Машку. Ей было шесть, и она третий месяц просила на каток. Теперь она неуверенно скользила вдоль бортика, а он стоял у ограждения с термосом и делал вид, что следит только за ней.

Женщина появилась рядом незаметно. Лет сорока пяти, в светлом пуховике и вязаной шапке, с бумажным стаканчиком чая. Обычная мама с катка. Таких здесь было десятка два.

— Ваша? — она кивнула на Машку.

— Моя.

— Хорошо стоит. Смелая.

— В мать, — сказал Андрей.

Женщина отпила чай.

— Алла Ветрова, — сказала она, не поворачивая головы. — Служба дальней разведки. СДР. Олег Петрович говорил, вы хотите знать, что приготовили соседи.

— Хочу.

— Не торопитесь хотеть, — сказала она. — После этого спать перестанете. Я перестала.

Она говорила тихо и ровно, глядя на лёд. Со стороны казалось, что двое родителей болтают о погоде.

— У НАТАШИ и СоюзЕвро тоже есть свой «Исход». Только у них он называется красивее — «Ковчег». Марс, частично Луна. Списки такие же: элита, семьи, обслуга. Народ — за бортом. Тут они от наших ничем не отличаются.

— А в чём отличаются?

Алла помолчала.

— В том, что у них есть совесть. Своя, особенная. Они решили, что оставлять людей умирать от радиации и голода — это бесчеловечно. Негуманно. — Она произнесла это слово так, будто оно было грязным. — Поэтому они решили помочь.

Машка упала, засмеялась и поднялась сама. Андрей помахал ей рукой.

— Почти все телефоны в их блоках — их собственного производства, — продолжала Алла. — Несколько лет назад в них начали ставить новый «модуль безопасности». Официально — для защиты данных. На самом деле — маленький заряд. Очень маленький. Ровно на одного человека.

Андрей медленно повернулся к ней.

— Вы серьёзно?

— В день «Ч» каждому придёт сообщение, — сказала она, всё так же глядя на лёд. — Красивое. «Важное обращение правительства». Человек его откроет. И всё. Быстро, без мучений. Без радиации, без голода, без бунтов. Миллионы людей просто перестанут существовать — в своих квартирах, в метро, в кроватях. Они называют это «Тихий протокол».

У Андрея пересохло во рту.

— А дети?

— У детей тоже есть телефоны, Андрей Викторович. С шести лет.

Он посмотрел на Машку. На её красную шапку с помпоном. На маленький розовый телефон, который они подарили ей на день рождения и который сейчас лежал у неё в кармане комбинезона.

Телефон был сделан не в НАТАШЕ. Он знал это точно. И всё равно почувствовал, как холодеют руки.

— А наши? — спросил он наконец. — Северный человек?

Алла впервые повернулась к нему. Глаза у неё были светлые и очень спокойные.

— А наши ничего не делают, — сказала она. — Совсем ничего. Своих телефонов у нас почти нет, всё чужое — так что «Тихий протокол» нам не по зубам. А на бункеры для народа денег не дали. Наши просто улетят. И оставят людей под бомбами. Без сообщений. Без обращений. Как есть.

Она допила чай и смяла стаканчик.

— Вот и вся разница, Андрей Викторович. Одни убьют своих быстро. Другие — медленно. А наверху и там и там будут сидеть одни и те же люди и делить Марс.

Андрей молчал. На льду играла музыка, кто-то из детей визжал от восторга.

— Почему вы мне это рассказываете? — спросил он.

— Потому что мне некому больше рассказать, — просто ответила Алла. — Двадцать лет я работала там, за линией. У меня там друзья. Настоящие, хорошие люди. Учителя, врачи. Одна подруга — в Заокеанье, у неё трое детей. Я не могу им позвонить и сказать: «Выбрось телефон». Меня возьмут через час. Их — через два.

Она отвела взгляд.

— Но у нас тоже есть люди. Которых никто не предупредит. Олег Петрович сказал, вы собираете своих. Я хочу быть среди своих.

— У вас есть семья?

— Сын. Двенадцать лет. И мать, ей семьдесят.

Андрей кивнул.

— Значит, трое.

Алла посмотрела на него долгим взглядом. Потом впервые за весь разговор улыбнулась — коротко, одними глазами.

— Олег Петрович не ошибся.

Она ушла так же незаметно, как пришла. Растворилась в толпе родителей у выхода.

Машка подкатилась к бортику — раскрасневшаяся, счастливая.

— Пап! Я сама проехала! Целый круг!

— Видел, — сказал Андрей. — Молодец.

Она полезла в карман за телефоном.

— Давай я тебя сфоткаю!

Андрей перехватил её руку. Слишком быстро. Слишком резко. Машка удивлённо подняла глаза.

— Пап?

— Ничего, — сказал он и заставил себя улыбнуться. — Давай лучше я тебя. На свой.

Вечером, когда дети уснули, он долго сидел на кухне и смотрел на розовый телефон, лежащий на столе.

А потом взял отвёртку и разобрал его до последнего винтика.

Внутри ничего не было. Только плата, батарейка и маленькая наклейка с надписью на чужом языке.

И всё равно в ту ночь он так и не заснул.

Алла Ветрова тоже не спала.

Двухкомнатная квартира на девятом этаже, окна на кольцевую. В большой комнате, на раскладном диване, спала мать. В маленькой горел свет: Тимур опять не спал. Сидел на полу среди проводов, маленьких моторчиков и пластиковых лопастей и что-то паял.

— Двенадцатый час, — сказала Алла, остановившись в дверях.

— Мам, пять минут. Я почти. Смотри.

Он поднял с пола что-то маленькое, похожее на паука. Четыре лопасти, плата, крошечная камера. Нажал кнопку на пульте. Паук зажужжал, неуверенно оторвался от пола и завис посреди комнаты, на уровне её глаз.

— Сам собрал, — сказал Тимур. Двенадцать лет, худой, вихрастый, с её глазами и чужим, отцовским, подбородком. — Из старого. С камерой. Видишь? Я тебя вижу.

Алла смотрела на дрон, который висел перед ней и разглядывал её стеклянным глазком. Потом на сына.

— Вижу, — сказала она. — Хорошо получилось. Спать.

Тимур посадил дрон, нехотя полез в кровать. Она выключила свет, постояла в темноте.

— Мам, — сказал он в темноте. — А папа тоже такое умел?

Алла вздохнула.

— Умел, — сказала она. — Спи.

На кухне она поставила чайник и не стала его включать. Села у окна.

Его отец умел многое. Собирать, разбирать, чинить, молчать. Они познакомились в учебном центре, двадцать два года назад. Два молодых офицера, которых готовили к работе за линией. Под чужими именами, в чужих странах, на годы.

Он погиб, когда Тимуру было два. Где-то далеко, в стране, название которой она так и не имеет права произнести. Ей сообщили через неделю. Тело не вернули. Медаль привезли в коробочке. Коробочка лежала в шкафу, за бельём. Тимур не знал.

А она осталась там. Ещё на восемь лет. Под другим именем. Тимур рос у бабушки, и мать видела его два раза в год, в короткие отпуска.

Светлана.

Так её звали по документам в Заокеанье. Светлана Маркес, переводчица, вдова, приехала из бедной восточной страны искать лучшей жизни. Снимала квартиру в спальном районе, работала в бюро переводов, по выходным пекла пироги. И дружила с соседкой.

Мэгги. Мэгги Холт. Медсестра, рыжая, громкая, мать троих детей, без мужа. Она первая постучала в дверь новой соседки с тарелкой печенья. И через месяц они уже пили вместе вино по пятницам, а через полгода Алла сидела с её детьми, когда у Мэгги были ночные смены.

Дети звали её тётя Света. По-русски, смешно, с ужасным акцентом. Она научила их этим словам сама. Старший, Джейк, выговаривал «тётья Свьета», младшая, Лили, — просто «Тьета».

Алла закрыла глаза.

Она ушла от них два года назад, когда её отозвали. Сказала Мэгги, что возвращается на родину ухаживать за больной матерью. Это была почти правда. Мэгги плакала в аэропорту. Дети висели на ней втроём.

С тех пор они переписывались. Открытки на Рождество, фотографии детей. Джейк уже в колледже. Лили — в старшей школе, хочет стать врачом, как мама. Средний, Сэм, собирает модели самолётов.

У всех троих телефоны. Местные. С тем самым модулем.

Она знала про «Тихий протокол» лучше, чем кто-либо.

Потому что это она его нашла.

Четыре года назад. Через старый канал, через человека, которому десять лет назад спасла жизнь. Двести страниц технической документации. Схемы модуля. Список производителей. Дата, когда в обновлении прошивки должна прийти команда активации.

Она несла эту папку наверх, как несут ребёнка из горящего дома. Думала: сейчас. Сейчас наши узнают, и что-то произойдёт. Предупредят. Расскажут миру. Остановят.

Папка ушла наверх. Через месяц вернулась, с отметкой о получении. И с пометкой на полях первой страницы, сделанной чужой рукой, крупным уверенным почерком:

«Принято к сведению. Население не информировать».

Алла тогда долго смотрела на эту строчку. Потом спустилась в туалет управления, заперлась в кабинке и впервые за двадцать лет службы заплакала. Тихо, кусая кулак, чтобы никто не услышал.

Они знали. Наверху знали всё. Про соседей, про протокол, про миллионы людей с телефонами в карманах. И решили: не наше дело. Пусть. У нас свой «Исход».

С того дня Алла перестала спать.

— Опять сидишь.

Мать стояла в дверях кухни. Маленькая, сгорбленная, в старом байковом халате.

— Сижу, мам.

Мать подошла, включила чайник, который Алла так и не включила. Достала две чашки.

— Ты с работы пришла другая, — сказала она. — Как в тот раз, когда Серёжи не стало.

Алла вздрогнула.

— Мам…

— Я не спрашиваю, — сказала мать. — Я сорок лет жена офицера и мать офицера. Я не спрашиваю. Я просто вижу.

Она налила чай, поставила перед дочерью.

— Ты кого-то нашла сегодня, — сказала она. — Я по глазам вижу. Кого-то хорошего.

Алла смотрела на неё и не знала, что сказать. Потом вспомнила мужика у бортика катка. Его термос. Его дочку в красной шапке. Его взгляд, когда он сказал: «Значит, трое».

Не «зачем мне это». Не «что я с этого получу». Просто: трое.

— Нашла, мам, — сказала Алла.

Мать кивнула и погладила её по голове, как маленькую.

Когда она ушла, Алла достала из сумки старую открытку. Последнюю, рождественскую, от Мэгги. Трое детей у ёлки, в одинаковых красных свитерах. И внизу, почерком Лили, по-русски, с ошибками:

«ТЬОТЯ СВЕТА МЫ ТЕБЯ ЛЮБИМ».

Алла не могла отвести от неё глаз.

Она не могла их спасти. Никого из них. Ни Мэгги, ни Джейка, ни Сэма, ни Лили.

Но где-то на Кубани был бункер. И мужик, который сказал «трое».

Значит, хоть кого-то можно.

Глава 6. Камышинск

Апрель 2027 года.

Первым колонну увидел дед Матвей.

Он пришёл на «Зарю» рано утром, когда Мишаня ещё возился с первыми телятами в отремонтированном коровнике, и сказал, опираясь на палку:

— Там, за рекой, техника идёт. Много. С ночи гудит.

К обеду гудело уже так, что дрожали стёкла. Андрей приехал после рейса, не переодеваясь, и вместе с Мишаней поднялся на старую водонапорную башню на краю колхоза.

Степь за рекой, ещё неделю назад пустая и рыжая от прошлогодней травы, ожила. По грунтовке ползли тягачи с вагончиками. Экскаваторы рыли траншеи. Бульдозеры ровняли площадки. Вдоль горизонта уже тянулся первый ряд бетонных столбов под забор — километр, два, три, конца не видно.

— Всё, — тихо сказал Мишаня. — Приплыли. Раскрыли нас, Андрюха.

Андрей не ответил. Он смотрел на стройку и считал машины. Тридцать. Сорок. Пятьдесят. Слишком много, чтобы приехать за пятерыми мужиками и стариком.

— Если бы за нами, — сказал он наконец, — пришли бы ночью и тихо. А это… это кто-то строит. И надолго.

Через три дня Бурлак привёз ответ. Они сидели в бункере, в бывшей комнате дежурного, где теперь стоял стол, генератор и чайник.

— Полигон, — сказал Бурлак и положил на стол тонкую папку. — Официально — «Межвидовой учебный центр Камышинск». Двадцать тысяч гектаров. Десантники, спецназ, войска беспилотных систем, роботизированная техника. И ещё — пункт управления космических войск: антенны, спутниковая связь, слежение за орбитой. Готовят людей для фронта в Пограничной республике. Через год там будет стоять несколько тысяч человек. Постоянно.

Мишаня присвистнул.

— Тысячи. В двадцати километрах от нас.

— Это плохо? — спросил Витя Кайдаш.

— Это, — медленно сказал Игорь Сомов, — может быть лучшее, что с нами случалось.

Все посмотрели на него.

— Подумайте, — Игорь говорил редко, но всегда по делу. — Нам нужны люди. Бойцы. Обученные, с оружием. Где мы их возьмём? Притащим сюда сотню спецназовцев — вся станица зашумит. А тут они сами приезжают. Легально. С техникой, с дронами, со складами. Со спутниковой связью, в конце концов, — когда всё рухнет, это будут единственные глаза и уши на сотни километров. Мимо нас каждый день будут ездить колонны, и ни один человек не спросит, почему.

— А в час «Ч», — подхватил Андрей, — двадцать километров до бункера. Час марша. Полчаса на машинах.

Мишаня медленно расплылся в улыбке.

— У меня там половина знакомых будет. Я в десантуре всех знаю. Кого не знаю — те знают меня.

Бурлак единственный не улыбался.

— Есть одна странность, — сказал он и открыл папку. — Я поднял документы. Решение о полигоне приняли за две недели. Так не бывает. Обычно на такое уходят годы: согласования, экспертизы, бюджеты. А тут — раз, и всё подписано. Место выбрано сверху. Не военными, не министерством. Выше.

— Кем? — спросил Андрей.

— Не знаю, — Бурлак постучал пальцем по последней странице. — Подпись закрыта грифом. Такой допуск, что даже мне туда не заглянуть. Таких людей в стране — пара десятков.

В комнате стало тихо. Андрей почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Пара десятков, — повторил он. — Как с моей фамилией в списке.

Бурлак кивнул.

— Я тоже об этом подумал.

— Может, совпадение, — неуверенно сказал Петя Лозовой.

— Двадцать восемь лет в ССБ, — сказал Бурлак, закрывая папку. — Я ни разу не видел совпадения, которое было бы просто совпадением.

Через месяц Витя Кайдаш устроился на полигон. Официально: инженер-сметчик субподрядной фирмы, которая строила там подземные укрытия «для учений по защите личного состава».

Фирму за неделю нашёл Бурлак. Витю взяли без вопросов: опытный, военный, с допусками, да ещё и согласился на зарплату вдвое меньше рыночной.

— Зачем тебе это? — спросил Андрей. — Ты и так днём на «Заре», ночью под землёй.

— Затем, — сказал Витя, — что эти укрытия будут строить в любом случае. По проекту — на тысячу двести человек, с вентиляцией на сутки, с водой на трое. Для галочки. А мне нужно, чтобы там восемь тысяч могли жить годами.

— И как ты это сделаешь?

Витя усмехнулся.

— Сметами, Андрюха. Ты не представляешь, что можно сделать сметами.

В сентябре на полигон приехала комиссия из округа. Принимать первую очередь укрытий.

Председатель комиссии, грузный подполковник с папкой под мышкой, долго ходил по бетонным галереям и хмурился.

— Что-то у вас тут… размах, — сказал он наконец. — По проекту галерея на сто метров. А тут сколько?

— Триста сорок, — сказал Витя. — Грунт оказался слабый, товарищ подполковник. Пришлось уходить глубже и шире, чтобы опоры встали. Вот акт геологов. Вот перерасчёт. Вот согласование.

Подполковник полистал бумаги. Акт геологов был настоящий. Перерасчёт — тоже. Подписи на согласовании стояли такие, что задавать вопросы не хотелось.

— А это что? — Он ткнул пальцем в огромные цистерны в боковой нише.

— Резервуары противопожарного запаса воды. По новым нормам.

— Каким новым нормам?

— Вот, — Витя протянул ещё одну бумагу. — Приказ прошлого года. Пункт четырнадцать.

Подполковник прочитал пункт четырнадцать. Потом пункт пятнадцать. Потом снял фуражку и вытер лоб.

— Ладно, — сказал он. — Деньги не мои. Подписываю.

Когда комиссия уехала, Витя вышел из галереи на солнце, сел на бетонный блок и закурил. Первый раз за пять лет.

Приказа прошлого года, пункт четырнадцать, не существовало до позавчерашнего вечера. Бурлак привёз его в конверте вместе с бутылкой коньяка и словами: «Только больше так не делай. Седеть некуда».

На полигоне строили по три смены. Витя переписывал сметы по ночам. Галереи удлинялись. Фильтровентиляционные установки «по ошибке поставщика» приходили втрое мощнее заказанных. Склады «временного хранения стройматериалов» почему-то обшивали герметичными дверями.

Однажды молодой прораб, парень лет двадцати пяти, остановил Витю в галерее.

— Виктор Палыч. Я тут посчитал, — сказал он тихо. — Это не на учения. Тут жить можно. Долго. Тысячам людей.

Витя посмотрел на него в упор. Парень не отвёл глаз.

— У тебя семья есть? — спросил Витя.

— Жена. Дочке год.

— Где живут?

— Здесь, в военном городке.

Витя кивнул.

— Тогда считай дальше, — сказал он. — Только молча. И если кто спросит — грунт слабый.

Вечером Андрей снова поднялся на башню.

За рекой горели прожектора. Стройка не останавливалась даже ночью. Где-то там, в степи, рождался огромный военный город — с казармами, ангарами, стрельбищами, взлётками для дронов.

И кто-то, кого он не знал, поставил этот город ровно в двадцати километрах от его бункера.

— Кто ты? — тихо спросил Андрей у темноты.

Степь не ответила. Только над полигоном, мигая красным огоньком, медленно прошёл первый беспилотник.

Ваня узнал про полигон раньше, чем ему рассказали.

Летом Андрей взял его с собой в Ляпинск на неделю. Ваня целыми днями пропадал на речке с новыми станичными друзьями. А однажды пропал до вечера. Ольга обзвонила всех. Андрей уже собирался ехать искать, когда сын явился сам. Грязный, исцарапанный, со счастливыми глазами.

— Пап, там за рекой дроны! — выпалил он с порога. — Настоящие! Сотни! Они строем летают!

Оказалось, он с пацанами переплыл реку, прошёл по балке пять километров и залёг у забора полигона. И пролежал там полдня, глядя, как над степью гоняют беспилотники.

— Тебя же могли подстрелить, — сказал Андрей.

— Не, — уверенно сказал Ваня. — Там тётенька была. В форме. Она нас увидела, подошла к забору. Сначала ругалась. А потом пустила к себе на вышку посмотреть. Показала, как пульт работает. Дала мне один подержать! Пап, я им управлял! Сам!

Андрей посмотрел на Ольгу. Ольга посмотрела на него.

— Как её звали, тётеньку? — спросил Андрей.

— Лена, — сказал Ваня. — Сержант. Она сказала, у неё племянник в Краснодаре живёт, чуть младше меня, тоже дроны любит. И что если я хорошо учиться буду, то потом тоже смогу в операторы. Пап, можно я в операторы?

Андрей долго смотрел на сына. На его исцарапанные руки, на мокрые от речки волосы. Четырнадцать лет. Мальчишка, который хочет управлять дронами.

Через три года он будет хотеть совсем другого. Выжить.

— Сначала школу закончи, — сказал Андрей. — Потом посмотрим.

Ваня надулся. А ночью, когда все спали, Андрей вышел на крыльцо и до утра смотрел за реку, туда, где над полигоном мигали красные огоньки.

Где-то там сидела сержант Лена, у которой в Краснодаре жила сестра с племянником.

А в серой папке, которую он когда-то сфотографировал, не было ни Лены, ни её сестры, ни племянника.

Он подумал, что надо будет сказать Мишане про эту Лену. Чтобы, когда придёт время, её предупредили первой.

Глава 7. Ольга

Июнь 2027 года.

Ольга всё поняла раньше, чем он решился сказать.

Жёны военных вообще понимают многое раньше. Она видела, что он перестал спать. Что разобрал телефон Машки и собрал обратно. Что по выходным уезжает «помогать Мишане с фермой» и возвращается с землёй под ногтями и глазами человека, который копал не грядки. Видела — и молчала. Ждала.

В тот вечер дети уснули рано. Ваня, старший, четырнадцать лет, — после тренировки. Саша и Даша — после ссоры из-за планшета. Машка — с розовым телефоном под подушкой.

Ольга налила чай, села напротив и сказала просто:

— Андрей. Либо ты мне рассказываешь, либо я решу, что у тебя другая женщина. Выбирай.

Он засмеялся — впервые за полгода по-настоящему. А потом рассказал. Всё.

Она слушала молча, не перебивая. Про рейс. Про папку. Про списки. Про «Ч». Про бункер деда и Матвея Ильича. Про Бурлака на заправке и Аллу на катке. Про «Тихий протокол».

Когда он дошёл до телефона Машки, Ольга встала, подошла к окну и долго стояла спиной к нему.

— Четыре года, — сказала она наконец. Не спросила — сказала.

— Меньше. Около трёх.

— Мама, — сказала она. — Папа. Твои родители. Сестра моя с детьми.

— Все, — сказал Андрей. — Все, за кого можем поручиться.

Она обернулась. Глаза сухие. Учительница младших классов, двенадцать лет стажа, — Ольга умела не плакать при детях. И сейчас не плакала.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда слушай. Вы там, мужики, наверняка уже всё посчитали: патроны, генераторы, тушёнку. А про школу подумали?

Андрей моргнул.

— Про… школу?

— Про школу, — повторила Ольга. — Детей там будет сколько? Двести? Триста? Они там будут сидеть годами. Кто их будет учить? Читать, писать, считать? Физике, химии? Вы хотите вырастить новую страну — а кто её будет строить, когда вы состаритесь? Неграмотные дикари?

Он молчал.

— Учебники, — она начала загибать пальцы. — Бумажные. Все, с первого по одиннадцатый класс. Энциклопедии. Справочники — медицина, агрономия, механика. Интернета не будет, Андрей. Ничего не будет. Только то, что вы туда принесёте на бумаге.

— Ты права, — тихо сказал он.

— Я знаю, — ответила Ольга. И впервые за вечер улыбнулась. — Поэтому школа — моя. Не спорь.

Он и не собирался спорить.

— И ещё, — сказала Ольга. Она вдруг отвела глаза, первый раз за весь вечер. — Я должна тебе кое-что сказать.

Она встала, вышла из кухни. Вернулась через минуту. В руке у неё был сложенный вчетверо тетрадный лист. Чуть помятый, со следами блёсток по краям.

Андрей узнал его сразу.

— Тридцать первого декабря, — сказала Ольга. — Я доставала игрушки. Космонавта. Он у меня с шести лет, я его каждый год первым вешаю. А под ним…

Она положила лист на стол.

— Я прочитала. Всё. Про папку. Про фамилию. Про то, что делать, если ты не вернёшься. — Голос у неё был ровный, но пальцы, лежавшие на листе, чуть подрагивали. — Потом сложила обратно и положила под космонавта. И повесила его на ёлку. И весь Новый год улыбалась. Ты помнишь, как Машка танцевала под куранты?

Он помнил.

— Полгода, Оля, — сказал он хрипло. — Ты полгода знала и молчала?

— А ты полгода знал и молчал, — сказала она. — Я ждала. Хотела, чтобы ты сам. Не потому что я нашла. А потому что ты решил, что я должна знать.