Октановы числа

Стена бесшумно разъехалась, и из ниши выехала прозрачная колба с кушеткой внутри, с висящей над ней большой люстрой всяких манипуляторов и датчиков. Дед уложил меня туда — грубовато, но стараясь не трясти, — а потом резко отступил. Колба плавно закрылась, отсекая шум коридора, и внутри стало тихо, лишь пищали какие-то приборы.

Манипуляторы зашевелились — блестящие, гибкие, похожие на щупальца из полированного металла. Один из них замер на секунду, будто сканируя, а потом быстро, почти без боли, сделал укол в шею. Я почувствовал, как по венам растёкся прохладный, чуть колючий поток, и глаза сами собой закрылись.

Когда я снова открыл их, боль исчезла. Совсем. Не было ни тянущей тяжести в спине, ни колющих вспышек, ни ощущения, что тело вот-вот развалится. Корка, стягивавшая рану, пропала — на её месте красовалась гладкая кожа, даже шрама не осталось.

Колба бесшумно отъехала в сторону, предлагая мне освободить нагретое ложе. Передо мной снова возник дед — уже чистенький, без брызг крови на одежде. Пока меня латали, он успел переодеться или смыть всё лишнее, что пятнало его физиономию. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с привычной хмурой усмешкой.

— Ну вот, живой и почти целый, — буркнул он, скрестив руки на груди и чуть склонив голову, будто оценивал работу мастера.

— Что значит «почти целый»? — я заволновался, невольно шаря пальцами по спине, будто надеялся нащупать хоть какой-то шрам, доказательство того, что всё это было по-настоящему. — Что-то удалили внутри?

Октаныч вдруг откинул голову и расхохотался — громко, раскатисто, так, что даже металлические стены коридора будто отозвались глухим эхом.

— Да не парься! Ты прошёл небольшое, так сказать, боевое крещение. Лишился немного своей мягкотелости и бесхребетности — вот и всё. Теперь ты не тот сопляк, который несколько часов назад дрожал, как осиновый лист на ветру, когда в первый раз забирался на корабль.

Я приподнялся на локтях, снова потрогал спину — ни боли, ни стянутости, ни намёка на то, что ещё недавно меня прошила пуля.—

Как… это вообще возможно?

Дед фыркнул, будто вопрос был до смешного наивным.— Технологии, пацан, — он поднял указательный палец вверх.

— Технологии, которые ты ещё сто лет не поймёшь. Такие вот чудеса. А теперь давай, поднимайся. На корабле дел полно, хватит тут валяться, ты не на курорте.

Он шагнул ближе, протянул руку и рывком помог мне сесть, а потом и встать. Ноги слегка подрагивали, будто заново учились держать вес, но это была не боль — скорее непривычка к собственному телу.

Я сделал неуверенный шаг, потом ещё один — и вдруг почувствовал, как по коже пробегает лёгкая, почти незаметная вибрация, будто тело ещё не до конца поверило, что снова работает как надо.

— Ну что, в порядке? — дед прищурился, изучая меня, словно пытался угадать, сколько ещё секунд мне понадобится, чтобы окончательно собраться.

— Кажется, да, — пробормотал я, сжимая и разжимая кулаки.

— Отлично! Тогда за мной.

И он зашагал по коридору — уверенно, твёрдо. Я, оглянувшись на закрывшуюся нишу с колбой, пошёл следом и стал крутить головой, разглядывая всё вокруг.

Всё было чужим до мурашек: ровные стыки металлических плит, будто вырезанные по линейке, и поверх них — паутина проводов, дикая, как отдельный организм, встроенный в машину. Она сплелась в узлы, оплетала стены, сползала по углам, ныряла в узкие щели и снова вылезала где-то сбоку, как корневая система, которая проросла сквозь металл. По этим жилам то и дело прокатывались короткие электрические волны, которые вспыхивали и гасли, оставляя после себя дрожащие блики света на полу.

— Охренеть! Ты уверен, что я не сплю? — выдохнул я, тыча пальцем в очередной клубок проводки, который вился по стене, будто живой. — Вдруг это очередной мой кошмар?

— Здесь нет ничего красивого. Это не музей, это боевой корабль, — сказал он, не сбавляя шага. — Не пялься, как на ярмарке.

Я сглотнул и стал вертеть головой ещё сильнее. Взгляд то и дело цеплялся за эту живую сеть странных проводов: они были везде, сплетались, перекручивались, ныряли в стыки плит и снова вылезали где-то сбоку — точно корневая система, проросшая сквозь металл. По этим жилам то и дело пробегал свет — рваными, короткими импульсами, будто корабль действительно дышал ими, прокачивая ток по собственным нервам.

На одном из стыков проводка собралась в плотный, почти колючий клубок. Из него торчали тонкие прозрачные трубки, и в них медленно, тягуче перекатывались капли густой, янтарно-мутной жидкости.

— А это что? — не выдержал я, ткнув в трубки.

— Если много будешь знать — скоро станешь таким же старым, как и я, — буркнул он, чуть приподняв уголок рта в чём-то вроде усмешки. — А старость, пацан, это когда знаешь слишком много и уже ничего не радует.

— Ну да, ну да, — не удержался я, криво усмехнувшись и кивая в сторону его куртки, на которой до сих пор темнели бурые пятна. —Ну да, ну да, — не удержался я, криво усмехнувшись и кивая в сторону его куртки, на которой до сих пор темнели бурые пятна. — Видел я, как ты радовался, когда тебя облило вёдрами собачьей крови. Прямо сиял, как новенькая монета.

Октаныч резко остановился, развернулся, и я едва не врезался в него, уставившись на него тяжёлым взглядом. Он поднёс мне сжатый кулак под нос. А потом вдруг фыркнул — и из этого фырканья вырвался короткий, хриплый смех.

— Потрынди мне, малец! — засмеялся он. — Язык у тебя, погляжу, как у этой проводки: вьётся, путается, куда-то бежит, а мозг за ним не успевает.

Я хотел было снова что-то съязвить, но прикусил язык.

— Ладно, молчу, — буркнул я, опуская взгляд и разглядывая собственные ботинки, будто они могли подсказать, как вести себя дальше.

— Ладно, идём в лабораторию, накормлю тебя морковным супом, — сказал дед, разворачиваясь и направляясь в сторону очередного проёма, откуда доносился приглушённый свет, запах паяльника и каких-то едких химикатов.

— А потом вези меня домой, — добавил я, всё ещё немного настороженно, но уже с проблеском надежды в голосе.

— Конечно, — сказал он. — Сначала дело, потом отдых.

В лаборатории дед подвёл меня к огромному столу, который занимал почти всё помещение и был уставлен колбами и пробирками всех размеров, форм и цветов. Они были соединены между собой стеклянными трубками и тонкими гибкими шлангами, будто кровеносная система какого-то странного стеклянного зверя. В полумраке лаборатории стекло отбрасывало дрожащие блики, и казалось, что вся эта конструкция живёт своей тихой, холодной жизнью. Это был своего рода генератор... генератор чего? А, наверное, всего подряд. Тут можно изготовить всё что угодно, только ингредиенты нужные заряжай.

Старик подошёл к одному краю стола, нажал на плоскую кнопку — и с тихим шипением открылся странный бак. Внутри него светилось что-то мягкое, розовое, будто кусочек неба на рассвете, усеянный крошечными звёздами. Он распахнул тихий мешок, достал оттуда тревожную морковку — и та тут же огласила помещение своим противным, пронзительным визгом, от которого у меня зубы заныли, а в висках застучало. Я инстинктивно закрыл уши руками, чтобы хоть немного приглушить этот звук.

Октаныч не стал церемониться: одним резким движением затолкал морковку в светящийся бак и тут же захлопнул крышку. Потом указал мне на низкое, но удобное кресло с ремнями по бокам — я сел. Сам он шагнул к компьютеру, быстро пробежался пальцами по клавиатуре, вводя команды.

Всё загудело, засветилось, заиграло переливами. Система ожила с тихим, нарастающим гулом, будто просыпался огромный, терпеливый механизм. Морковка сначала появилась в одной из прозрачных камер — уже нарубленная на крошечные кубики. В следующей пробирке кубики превратились в густое пюре, в третьей — в чистейший сок, прозрачный, с едва заметным янтарным отливом. Дальше жидкость побежала по трубкам, меняя цвета: из янтарного — в изумрудный, потом в бледно-фиолетовый, потом снова в золотой. По пути в неё что-то добавлялось — тонкие струйки из боковых резервуаров, едва заметные облачка газа, — а что-то забиралось, исчезая в узких фильтрах и мембранах.

В итоге, пройдя через все эти метаморфозы и очистки, от одной тревожной морковки осталось всего несколько капель густой, перламутровой жидкости. Они осели в маленькой колбе на конце системы, тихо мерцая, будто в них спрятали кусочек того самого розового неба.

Октаныч подхватил колбу, аккуратно вставил её в шприц-пистолет до характерного щелчка, повернул фиксатор. Потом подошёл ко мне с выверенной сосредоточенностью.

— Не дёргайся, — коротко бросил он, приставляя устройство к моему плечу.

Шприц-пистолет тихо щёлкнул — и я почувствовал короткий, почти незаметный укол, будто комар сел и тут же улетел. По телу прокатилась тёплая волна, кровь вдруг потекла чуть быстрее, сердце тут же заколотилось, а мысли стали пробегать с бешеной скоростью, обгоняя друг друга.

Дед убрал шприц, положил его на стол и посмотрел на меня, чуть склонив голову, будто оценивал результат — как механик, который запустил старый двигатель и теперь прислушивается к каждому стуку.

Я хотел сказать что-то, но язык не послушался — он словно онемел. А потом мир лопнул. Или, скорее, это было похоже на то, как будто электрический провод под напряжением вмиг оказывается без изоляции.

Он и потемнел, и поплыл, и лопнул, как мыльный пузырь, а за его стенками оказалось что-то невообразимое, невозможное — от чего мозг завизжал, пытаясь это осмыслить.

Я увидел небо, но не земное — фиолетовое, с двумя чёрными солнцами, висящими так низко, что казалось, их можно достать рукой. Они не светили — они всасывали свет, и тьма от них ползла по земле, как живая, обволакивая деревья, которые росли вверх ногами: корнями — в небо, а кронами — в землю. Между корнями метались тени странных существ с длинными гибкими телами и лицами, которые менялись каждую секунду: то звериные, то человеческие, то вовсе безликие, гладкие, как сырое тесто.

Потом фиолетовое небо схлопнулось, и я оказался в воде. Не в море, не в реке — в чём-то густом и тёплом, как кровь. Я тонул. Нет, я был женщиной — молодой, с длинными волосами, которые расплывались вокруг головы, как водоросли. Лёгкие горели, я рвалась вверх, но ноги были связаны. Надо мной, сквозь багровую толщу, я видел лицо — мужское, бородатое, искажённое яростью. Кто-то держал меня за щиколотки и тянул вниз. Я кричала — и вода хлынула в горло, и крик оборвался бульканьем. А потом всё исчезло.

И снова — новый мир. Каменный город, вырубленный прямо в скале, с окнами, глядящими в бездну. Я стоял на краю — мужчина, старик, в грубой шерстяной одежде. Ветер рвал полы плаща. Внизу — обрыв, невидимое дно, и я знал, что должен прыгнуть. Не потому что хотел, а потому что так было надо. За спиной — топот, крики, лязг металла. Я обернулся и увидел деда: молодого, лет тридцати, с тёмными волосами и без морщин, в кожаной броне, с мечом в руке. Он бежал ко мне, кричал что-то, но я не слышал слов — только видел его лицо, искажённое отчаянием.

Я прыгнул. Ветер ревел в ушах, камни мелькали мимо, и последнее, что я видел, — его руку, протянутую в пустоту, пальцы, скользнувшие по воздуху в сантиметре от моей ладони.

— Держи его! Держи, я сказал!

Голос деда прорвался сквозь этот кошмар, как игла сквозь ткань. Я почувствовал, как что-то стягивает запястья, потом щиколотки, и только потом осознал, что это ремни. Дед навалился на меня, прижал к креслу, затянул фиксаторы — быстро, жёстко, без лишних движений.

— Не бери в голову, пацан, не бери! — рявкнул он прямо мне в лицо, но я его уже не слышал: мир снова провалился.

Я был ребёнком — маленьким, лет шести, на пыльной дороге, в невыносимой жаре. Вокруг — развалины, обгоревшие остовы домов, чёрные деревья без листьев. В руках я держал куклу — грязную, безногую, с одним глазом. И плакал. Не от боли, а от того, что некуда идти и некому меня найти. А потом из пыли вышел дед — в другой одежде, в длинном пыльном плаще. Он опустился передо мной, протянул руку и сказал:

— Пойдём, малец. Тут уже ничего не осталось.

Я дал ему руку, и мы пошли.

Потом были ещё жизни. Десятки. Сотни. Они мелькали, как кадры в ускоренной плёнке. Я был воином, пахарем, бродягой, лекарем, разбойником. Я умирал от меча, от яда, от старости, от огня. Я рождался в дворцах и в грязных хижинах, в городах, которых не существует на картах, в мирах, где небо было красным, зелёным, чёрным, беззвёздным. И почти в каждой жизни, в каждом перевороте я видел его — деда. Молодого, старого, в броне, в рубище, с мечом, с посохом, без ничего. Он не всегда был рядом: иногда мелькал в толпе, иногда проходил мимо, иногда стоял у моего смертного ложа. Но он был. Всегда.

Я закричал — оттого, что этого было слишком много. Мозг не справлялся, он горел, как предохранитель в перегруженной цепи. Слёзы хлынули сами собой, я ревел, как ребёнок, как тот мальчишка на пыльной дороге, и не мог остановиться.

— Тихо, тихо, ты слышишь меня? — голос деда прорвался снова, на этот раз ближе, мягче. Я почувствовал его ладонь на лбу — тёплую, шершавую, как наждак. — Это пройдёт. Просто дыши. Не борись с этим, не держи. Пусть течёт, пусть проходит. Всё, что ты видишь,— это уже было. Не переживай это ещё раз, просто смотри.

Я хватал ртом воздух, рыдая, задыхаясь, а видения шли и шли, слой за слоем, как волны прибоя. Вот я стою на палубе деревянного корабля, рассекающего чёрный океан, и звёзды отражаются в воде так ярко, что кажется, будто мы плывём между двумя небесами. Вот я сижу в келье при свете свечи и пишу чтото на пергаменте, а чернила пахнут железом. Вот я лежу на снегу, раненый, смотрю в небо, и снежинки падают мне на лицо, тают, и каждая — как маленький холодный поцелуй прощания.

Видения постепенно начинали тускнеть. Фиолетовые небеса, чёрные океаны, каменные города, пыльные дороги — всё это медленно отступало, будто туман, который рассеивает первый луч солнца. Я чувствовал, как тело расслабляется, как напряжение уходит, и я обмякаю в ремнях, мокрый от пота и слёз.