Октановы числа

— Сейчас поедим — и пойдём дальше, — сказал он так, будто речь шла не о странном яйце на инопланетной горелке, а о яичнице на сковородке на обычной кухне.

— Это? — выдохнул я, тыча пальцем в наш ужин, и сам услышал, как голос дрожит. — Я это есть не буду.

Дед покосился на меня, прищурился, будто пытался проткнуть меня взглядом.

— Да куда ты денешься, — буркнул он так, будто уже сто раз видел эту сцену и знает, чем она закончится.

— Не буду, я сказал! Вези меня домой! — Слова вырвались сами, резкие, почти злые, и в них было всё: и усталость, и страх, и желание просто оказаться там, где стены не шевелятся, а еда не выглядит как чтото, что само могло бы тебя съесть.

Дед вздохнул, будто этот спор был ему так же привычен, как чистка ботинок. Он неторопливо вытащил из бокового кармана электрошокер с потёртой рукоятью и тёмными царапинами на корпусе. Щёлкнул кнопкой, и между зубцами брызнули короткие синие искры, а воздух наполнился сухим, колючим треском.

— Не станешь жрать — я тебя током долбану, — спокойно произнёс он, не сводя с меня глаз. — Вот и посмеёмся потом. А после, когда очухаешься, я тебя ещё раз долбану, и так до тех пор, пока тебе вдруг жрать не захочется. Тут тебе не благотворительность. Тут выживание. И если ты гденибудь свалишься от слабости, я тебя тащить не буду. Накормлю тем же самым шокером, ты услышал меня?

Я молча сглотнул, чувствуя, как в горле встаёт горький комок беспомощности.

— Ну вот и договорились, — он убрал шокер обратно в карман.

Огонь тихо гудел, яйцо медленно меняло цвет с серого на тёплый янтарный, потом щёлкнуло, будто скорлупа сама решила сдаться, и по нише поплыл густой, пряный аромат. Я невольно втянул воздух, и желудок предательски отозвался совсем не робким урчанием, а требовательным гулом.

Дед заметил это и чуть усмехнулся:

— А говоришь, есть не хочешь.

Старик снял яйцо с огня, обстучал его веткой, кроша оболочку на мелкие чешуйки. Сняв скорлупу, внутри оказалось самое обыкновенное яйцо, только большое, от которого поднимался лёгкий пар. Он разрезал ножом его пополам, протянул мне одну половину:

— Держи. И не смотри на него, как на врага.

Я помялся, пальцы дрогнули, но я всётаки взял кусок. Он был тёплым, почти живым на ощупь. Посмотрел, как старик ловко уплетает свою долю за обе щеки, и откусил — обычное яйцо.

— Ну? — не выдержал дед.

— Обычное яйцо, — буркнул я. Хотелось добавить: «Ещё бы соли и хлеба», но сказать об этом постеснялся.

— А ты думал, я тебя устрицами кормить буду? — проворчал он, стряхивая с пальцев золотистые крошки желтка.Я промолчал, чуть подумал, а затем спросил:

— Ну и… типа, кто мы такие?

— Мы древние монахи, — бросил старик и замолчал, уставившись кудато в тёмный угол.

— И всё? — удивился я. — Хочу подробностей! Хоть что-нибудь, чтобы понять, куда ты меня тащишь и зачем я тебе нужен!

Старик посмотрел на меня так, будто я его очень сильно достал. Он нервно почесал свою жиденькую бороду, вздохнул, провёл ладонью по краю фляги, откинул крышку, глотнул и, будто собравшись с мыслями, произнёс:

— Мы с тобой сраные монахи, ты да я! Существуем миллионы лет, уже и сам не помню сколько. Боремся с таким же древним, как и мы, злом. Сплошная банальщина! Я Валерьян Октаныч! А ты… как там тебя сейчас зовут?

— Алексей… — начал было я.

— Вот и оставайся им! — перебил старик. — А теперь давай, завязывай с расспросами. Пакуй свой зад, мы выдвигаемся.

Старик резко поднялся и отряхнул колени. Я торопливо дожевал яйцо, вытер руки о штаны и тоже поднялся. Старик собрал все свои вещи, и мы выдвинулись в путь.

По пути он стал рассказывать мне об этом месте, куда мы идём, и что нам там нужно будет делать.

Когда мы обогнули особенно высокую скалу, перед нами открылась широкая впадина, которая была огорожена старым забором, а всё дно усеяно мелкими растениями с фиолетовыми вершками.

Чуть поодаль стояло необычное для моего глаза жильё — круглое, с одним окном и дверью. Кровля выполнена в форме раковины улитки, даже пара антенн торчала, будто её глаза.

Из этой лачуги доносилась неземная музыка в стиле кантри, а в окне то и дело мелькал необычный гуманоид: у него была розовая кожа, нос опускался, словно небольшой широкий хобот, до подбородка, голова грушевидная, и на макушке, как у той самой улитки, на тоненьких ножках возвышались три маленьких глаза.

— Итак, мы на месте, — прошептал Октаныч, присев на одно колено, когда мы затаились в густом кустарнике. Он достал бинокль, наблюдал за местностью и сторожем и рассказывал.

— Тут живёт смотритель этой самой впадины, — тихо проговорил дед, не отрываясь от бинокля. — Он не злой, просто… педантичный. Любит порядок, любит, чтобы здесь всё шло по его правилам. Почему? Да потому, что это его дом, его огород! И он его защищает. У него есть оружие, что-то типа двустволки: если попадёт, башню к херам снесёт. Так что делаем всё тихо! Пробираемся, хватаем морковку и дёру. Всё понял?

Я неуверенно покивал. Если честно, я вообще ничего не понял, но не стал говорить об этом.

Я покосился на лачугу: музыка из неё лилась тягучая, кантри тут звучало странно, почти пугающе — звуки были абсолютно чужими. В окне снова мелькнул тот самый гуманоид: он поднёс к широкому хоботу кружку, сделал глоток, потом вдруг замер, будто что-то услышал, и все три маленьких глаза на макушке уставились в нашу сторону.

Октаныч тут же опустил бинокль и пригнулся ещё ниже, будто хотел слиться с кустарником.

— Тихо… Сейчас главное — не дёргаться. Он не видит нас, но всегда предполагает, что мы здесь…

Гуманоид постоял так ещё секунд десять, потом тряхнул головой, будто отгоняя наваждение, и отошёл от окна. Музыка стала чуть тише.

— Что-то всё же заподозрил, засранец, — процедил старик, стискивая бинокль так, что побелели костяшки пальцев.

— Видишь ли, у зиголанаройцев очень развита интуиция и паранойя. Эти два качества переплетаются настолько тесно, что они сами не всегда могут отличить одно от другого. Для них подозрение — это уже, можно сказать, знание.

— Как ты его назвал? — Я попытался мысленно повторить это название, но мозг забуксовал на середине слова, решил не пытаться повторить это вслух, боясь язык переломать в трёх местах.

— А, не бери в голову, — махнул дед, будто отмахивался от комара. — Морковка! Нам нужна чёртова морковка! В идеале — две.

— А почему мы просто не попросим? Ну или хотя бы купим, давай. Их же там миллион, — не удержался я.

— А потому, что он ломит цену! — рявкнул он, тут же понизив голос, когда из лачуги донёсся резкий аккорд, будто музыка на секунду взвизгнула, реагируя на всплеск эмоций.

— Наглый сукин сын!

— Ты уже спрашивал? — удивился я.

— Да, и мы не договорились! — выдохнул Октаныч, и в его голосе прорезалась старая обида. — А затем я украл. А затем он заметил. А затем… — он сделал паузу, будто каждое слово давалось тяжело. Было видно, что старик прямо сильно обиделся на этого трёхглазого. — …Затем он установил неустанное круглосуточное наблюдение за полем.

— То есть он прямо вот знает, что ты придёшь воровать?

— Да! — Дед наконец посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло злорадство и желание как следует насолить. — И не ошибается, кстати.

Он припал к земле, потянул меня за рукав вниз, так что я уткнулся носом в сухую траву.— Ползём. И тихо. Пусть эти морковки думают, что это ветер шевелит стебли. Ни звука, понял?

Мы поползли вдоль забора, где камни лежали густо и прятали нас от окна. Забор тут был не сплошной: между костяными прутьями зияли щели, кое=где доски совсем прогнили и отвалились, оставив дыры, затянутые паутиной, которая на ощупь оказалась жёсткой, будто сплетённой из проволоки.

Старик замер у дыры, вжался в тень, будто хотел стать частью забора, и поманил меня к себе коротким, резким движением пальцев. Я подполз, чувствуя, как сердце колотится где=то в горле, а ладони скользят по шершавым камням.

— Держи, — прошептал он, протягивая мне небольшой, ничего не весящий мешочек из тёмной, почти чёрной ткани. Ткань была грубой: ворсистой, будто сотканной из крапивы или конопли, и на ощупь казалась просто ужасной.

— Что это? — одними губами спросил я.

— Тихий мешок, — так же шёпотом ответил дед, не сводя глаз с лачуги. — Любая тряска, любой шорох, любой звук — всё тонет в нём. А снаружи тишина! Замечательная вещь! Бери скорее!

— А на хрена они нам такие? — переспросил я, и у меня внутри всё забеспокоилось.

Старик криво усмехнулся, и в этой усмешке было полно веселья и задора — будто он не кражу затевал, а самую увлекательную игру на свете.

— Эти морковки… Они, типа, живые. И когда их хватают, они визжат так, что их не то что сторож — любой дурак услышит за три холма. Поэтому и прозвали тревожными морковками. Они боятся прямо вот любого шороха, прямо как ты сейчас. Как там тебя зовут? Тревожный Лёха? Поэтому хватаешь — и сразу в мешок. Понял?

— Может, ты сам, а? — прошептал я; пальцы предательски подрагивали, а в горле пересохло.

— Охренел? Ради тебя вообще=то стараемся. Вперёд! — рявкнул Октаныч шёпотом, так, что это прозвучало даже страшнее обычного крика.

Он отодвинул прогнившую доску, и я скользнул через дыру, приземлился на четвереньки, чувствуя, как острые камешки впиваются в ладони. Метнулся к грядке, будто если буду слишком медленным, морковки сами разбегутся. Протянул руку, схватил первую — и она действительно дёрнулась, будто хотела вырваться, а из неё вырвался тонкий, режущий ухо визг, от которого по коже побежали ледяные мурашки. Но я уже сунул её в мешок, и звук оборвался мгновенно, будто его и не было, — мешок глотал шум, как чёрная дыра глотает свет. Вторая морковка дёрнулась чуть слабее, будто поняла, что бесполезно, и тоже исчезла в мешке.

Музыка в лачуге на секунду сбилась с ритма, будто кто-то резко дёрнул струну и она порвалась. Из окна мелькнула тень, и я понял — сейчас что-то нехорошее будет.

Я замер, прислушиваясь к тишине, которая теперь казалась громче любого крика. Сердце колотилось где-то в горле, а руки дрожали так, что мешок чуть не выскользнул. И тут из лачуги донёсся скрежещущий голос сторожа, низкий, тяжёлый, будто слова были отлиты из металла:— Я знаю, что ты там. И я знаю, что ты что-то взял моё. Выходи, вор. Медленно. И без глупостей.

Я так и остался стоять на четвереньках, будто ноги вдруг забыли, как выпрямляться. В одной руке я сжимал мешок с этими проклятыми морковками, из-за которых нам теперь нужно убегать, как мальчишкам, стащившим варенье. А другой схватил подвернувшуюся палку.

И тут грохнул выстрел — как из тяжёлого ружья: резко, сухо, будто-рядом треснула толстая доска. Камень в полуметре от меня взорвался крошкой, и по щеке мазнуло острыми осколками.

Я дёрнулся, втянул голову в плечи, зажмурился на секунду от резкой вспышки, а когда распахнул глаза — случайно зацепился взглядом за движение между грядок справа от меня. Там, прижимаясь к земле, почти сливаясь с тенью от забора, полз старик. Он двигался короткими рывками, перекатываясь от одной грядки к другой, стелился смутной тенью по самой земле. Волочил свой мешок с морковками.

И что меня очень удивило — он улыбался. Так, будто всё это было отличной затеей, приключением, ради которого и стоило жить. В глазах плясал азарт, будто он не под пулями полз, а играл в самую весёлую игру в своей жизни.

— Вниз! — рявкнул он, не сводя глаз с лачуги. — Не поднимайся!

Ещё один выстрел грохнул. Я вжался в землю, прижимая мешок к груди. Палка выпала из пальцев и откатилась в сторону.

От лачуги донёсся скрежещущий голос, перекрытый лязгом перезарядки:

— Стой, вор! Стой! Я тебя сниму, как краб-ворону на своём полигоне! Верни моё, и, может быть, я оставлю тебе ноги!

Октаныч быстро высунулся, оценил траекторию, тут же нырнул обратно. В ту самую точку, где он только что мелькнул, ударил выстрел — и многим морковкам срезало их вершки. И тут они дико заверещали: звук был тонкий, визгливый, будто разом запищали сотни перепуганных птенцов. Мешок в моих руках задрожал, будто морковки внутри пытались выпрыгнуть.

— У него двустволка с разрывными, — прошипел дед, не сводя глаз с лачуги. — Если попадёт — не просто дырка будет, а мясо в клочья. Нам надо уйти из прострела. Ползи ко мне! По-пластунски, не отрывая живота от земли!

Я пополз, волоча за собой мешок. Камни царапали локти, пыль лезла в глаза, а в ушах звенело так, что собственный хриплый вдох казался оглушительным.

Выстрел. Пуля чиркнула по камню совсем рядом, высекла искры прямо у моей руки. Я замер на секунду, сердце провалилось куда-то в пятки.— Не останавливайся! — крикнул дед. — Ещё немного! Давай! Ползи за мной!

Я рванул вперёд, почти не чувствуя рук, и наконец ввалился в укрытие, ударившись плечом о выступ скалы. Дед тут же схватил меня за куртку, дёрнул глубже в тень, где пули не доставали.

— Держи мешок. Не выпускай ни на секунду. Когда услышишь, что он снова перезаряжается, — это наш сигнал. Бежим. И ныряем в дыру в заборе. Понял?

Я только кивнул, сжимая мешок так, что пальцы побелели.

Выстрел. Второй. Сухой лязг — перезарядка.— Пошли! — рявкнул дед, и мы рванули так, будто из-под нас выдернули землю, и единственный способ не упасть — лететь вперёд.

Октаныч летел впереди, пригибаясь, скользя между грядками и камнями так, словно змея. Он не оглядывался — ему и не надо было: он знал, что я тащусь следом.

Грохнул ещё один выстрел, и там, где только что была моя нога, взлетел фонтан земли — сторож стал стрелять наугад. Оно и неудивительно: мы вот-вот сбежим.

Дед коротко мотнул головой — и я понял: сейчас не время думать. Он рванул к прогнившей доске, плечом поддел её, и та с сухим треском отвалилась, открыв неровную дыру в заборе.

— Давай! — прошипел он, не оборачиваясь, и первым скользнул внутрь.

Я метнулся следом, вжимая голову в плечи, будто это могло сделать меня меньше. Наконец-то мы вырвались из этого чёртового огорода, и, слава богу, мы живы и никак не пострадали.

Глава 3

Стоило только мне подумать о хорошем, как прозвучал очередной выстрел — резкий, сухой. Рядом со мной разлетелось трухлявое бревно в щепки. Ещё один выстрел — звук ударил по ушам, а следом пришла боль — острая, горячая, будто ктото вонзил раскалённый прут в поясницу. Меня дёрнуло вперёд так сильно, что я чуть пополам не переломился. Я рухнул, и мир поплыл, стал серым, с тёмными пятнами по краям. Я не мог дышать, ноги отказали, но мешок с тревожными морковками не отпустил.

Октаныч тут же, как будто почуял, что моё мясо запахло жареным, резко развернулся, подскочил ко мне и упал рядом. Одним резким движением втащил меня за выступ скалы, в узкую тень, где пахло плесенью и какими-то грибами.

— Не шевелись! — он прижал ладонь к моей пояснице, а я закричал во всю силу: даже это лёгкое касание было как удар током. Дед на секунду замер, потом резко отдёрнул руку — она была в крови. Его лицо было каменным — только холодная сосредоточенность. А потом его как будто подменили. Он разозлился и стал орать именно на меня:

— Ну, ё-моё, а! Ты что, обалдел? Мы же уже убежали! Как ты смог-то так?

— Я умираю, да?

— Пуля прошла навылет, — пробормотал он, скорее себе, чем мне. — Это хорошо. Плохо то, что он не промахнулся. Так что не мечтай: пока не переделаем все наши дела, ты весь, с потрохами, мой!

Он перевернул меня без лишней суеты, разорвал ткань вокруг простреленного места. Потом выхватил из нагрудного кармана плоский серебристый баллончик, щёлкнул крышкой, нажал на кнопку и тонкую струю направил прямо на рану.

Жидкость была прозрачной, почти невидимой, но пахла резко, какой-то убойной химией, с горькой ноткой грейпфрута, от которой у меня на секунду перехватило дыхание. Она коснулась кожи — и тут же начала густеть и схватываться на лету. Она, скорее всего, была с каким-то обезболивающим эффектом, потому что я тут же почувствовал огромное облегчение. Через пару секунд на месте раны уже лежала тонкая полупрозрачная корка, похожая на застывший лак.

— Нормально. На пару часов хватит. Давай, поднимайся! — рявкнул старик.

Старик подхватил меня, перекинул одну мою руку через свою шею, крепко ухватил за пояс и потащил. Несмотря на то что он явно был далеко не молод, несмотря на седину и морщины, неся на себе вес моего тела, бежал он так, будто какой-то спринтер. Местами мне даже показалось, что мы вовсе не проиграли в скорости с того момента, пока я ещё сам мог бежать.

Скалы мелькали мимо рваными тенями, острые выступы норовили вцепиться в одежду, туман стал стелиться под ногами. Каждый шаг отдавался в спине глухим ударом, корка на ране натягивалась, будто боялась треснуть. Я стискивал зубы и старался не думать о боли — просто цеплялся за деда, вжимался плечом в его бок, держался, как за единственный твёрдый предмет в этом шатающемся мире.

— Эээ, не раскисай, — крикнул дед на бегу, даже не запыхавшись. — Держи вес хоть немного, не закатывай глаза.

— Прости… — выдохнул я, пытаясь подтянуться, но ноги будто жили отдельно от меня, не хотели слушаться.

— Да уж, герой из тебя сейчас — как из камня пружина! — усмехнулся старик. — Но ничего, главное — не отключайся. Тут ещё полверсты по этим чёртовым камням, а потом нырнём в портал, и — бац! — мы на родном корабле. Там мы в полной безопасности.

Я только кивнул — сил на слова не осталось. Туман густел, превращая скалы в призрачные силуэты, и весь мир казался огромным, чужим и враждебным. Дед не сбавлял темпа: его шаг был твёрдым и уверенным, будто он на пробежке в парке по знакомой тропе.

— А почему не сразу… — едва смог вымолвить я, глотая воздух, как рыба, выброшенная на берег.

— Что не сразу? — спросил дед, даже не сбившись с шага.

— Портал…

— Потому что есть такие места, где он не работает, — процедил старик, сверкнув на меня коротким взглядом. — Всё пространство во Вселенной колеблется и переплетается тонкой и плотной материями. Там, где ткань тоньше, мы и можем чуть её надорвать и протиснуться из одной точки в другую. А тут… Тут этот чёртов сторож морковок обзавёлся личной глушилкой. Она не просто сигнал режет — она пространство жуёт, как собака кость. Тут не то что технологически — тут даже самый могучий маг своим колдовством не пробьёт себе путь наружу.

— А такие существуют? — прошептал я.

— Маги? — Дед хмыкнул и с усмешкой всезнающего пояснил: — Открою тебе одну простую истину: во Вселенной, или же в бесконечной вселенной вселенных, существует вообще всё. Более того, всё, что ты только что придумал, где-то тут же начинает существовать.

Я хотел ещё что-то спросить, но в горле пересохло так, что каждый вдох царапал изнутри. Дед покосился на меня — в полумраке его глаза казались двумя тёмными провалами, в которых плясали отблески далёких вспышек. У меня явно начинались галлюцинации.

— Не грузи голову, не разговаривай, — буркнул он, резко дёргая подбородком в сторону узкой щели между валунами. — Сейчас не до философии. Береги силы, скоро будем дома.

Выбежав на равнину, мы оказались на открытом пространстве, там, где вылезли из портала, — и тут же замерли. Перед нами рыскала стая двуглавых рыжих собак — штук двадцать, не меньше. Их жуткие силуэты мелькали то тут, то там, будто сама земля порождала этих тварей из трещин и пыли. Они нюхали воздух, дёргали обеими головами, прислушивались сразу четырьмя ушами — и явно чуяли нас.—

Местные шакалы, — процедил сквозь зубы Октаныч, и в его голосе не было ни капли страха — только привычная, отработанная злость, какая бывает у того, кто уже сотню раз оказывался в такой передряге.

Он усадил меня на землю — грубовато, но бережно, так, чтобы я не завалился на раненую сторону, — и тут же рванул на себя клапан набедренного кармана. Оттуда он выхватил прибор, похожий на рукоять светового меча, который я видел в одном старом кино: гладкий, с тусклым металлическим отливом и тонкой гравировкой по бокам, будто руны сплетались в непонятный узор.

Старик щёлкнул кнопкой. Из рукояти вырвался не ровный длинный луч, а пульсирующий световой кнут — он стегнул по воздуху, издав короткий, хлесткий звук, и выбил кучу искр.

Собаки наконец заметили нас и стали медленно смыкаться в полукольцо. Самый крупный — судя по всему, вожак — с двумя массивными башками и облезлым боком зарычал так, что земля под ногами задрожала, и бросился первым. Дед шагнул навстречу, крутанул рукоятью, и кнут просвистел в воздухе, рассекая тварь поперёк туловища, как горячий нож масло. Верхняя половина отделилась от нижней с мокрым хлюпом, обе головы ещё клацнули челюстями в воздухе, а потом рухнули в пыль, дёргаясь и разбрызгивая тёмную, почти чёрную кровь.

— Ну! — рявкнул дед. — Давайте, суки, кто следующий?!

Стая взревела и кинулась разом, всей кучей, рыжие тела слились в один клубок клыков и лап. Кнут засверкал во все стороны: две собаки, прыгнувшие справа, потеряли головы, все четыре башки покатились по земле, щёлкая челюстями. Туши рухнули, из рассечённых шей хлестало густое, тёплое и вонючее.

Одна тварь решила обойти старика сзади, сильно оттолкнулась и высоко подпрыгнула. Кнут свистнул — вдоль, через грудную клетку до паха. Рыжая тварь взвыла обеими головами, и из распоротого брюха посыпались мокрые, склизкие кишки — багровые, синюшные, ещё пульсирующие. Собака завалилась на бок, лапы заскребли по пыли, пытаясь затолкать обратно то, что уже не держалось внутри.

Двое бросились с разных сторон: один слева, низко, к ногам, другой справа, в прыжке, нацелив обе пасти деду в горло. Дед подпрыгнул — каким-то невозможным, нечеловеческим движением — и в полёте провернул кнут. Первого рассёк вдоль, от левой головы до правого бедра: мясо разошлось, брызнуло кровью, и всё это шлёпнулось в пыль мокрым, тяжёлым комком. Второй получил поперёк: кнут вошёл в грудь и вышел из спины, тварь ещё летела по инерции, но уже по кускам.

Октаныч приземлился, перекатился через плечо, вскочил — и тут же ударил снова, не давая противнику ни секунды. Кнут вытянулся в струну и стегнул по морде псу, который почти вцепился ему в ногу. Свет прошёлся по плоти — морда развалилась вдоль, от лба до горла, обнажив кости, зубы и язык. Пёс завизжал — пронзительно и мерзко — и тут же получил второй удар, снёсший ему вторую голову.

Старик работал кнутом, как жнец косой, — без лишних движений, без суеты и без пощады. Каждый удар — рассечённая тушка, вывалившаяся требуха, брызги крови. Он крутился между псами, как какой-то ниндзя, уклонялся от челюстей, которые вот-вот должны были его достать, а потом бил — точно, хлёстко и смертельно.

Последние трое сбились в кучу, прижав головы к земле, подвывали и поджимали хвосты. Дед остановился — впервые за весь бой. Пот стекал по морщинам, смешиваясь с кровью и грязью. Кнут в его руке мигнул и втянулся обратно в рукоять.

— Свалите к чёрту, — тихо сказал он, и это прозвучало страшнее любого крика. — И другим скажите, что это я надрал вам задницы.

Псы крутнулись и побежали, поджав хвосты, завывая обеими головами. Рыжие тени растворились в тумане на горизонте. Дед обернулся ко мне — довольный, улыбающийся, залитый чужой кровью. Сплюнул на землю, вытер губы тыльной стороной ладони и сказал:

— Ну вот. А ты боялся.

Он рывком поднял меня — одной рукой под спину, — будто я и не весил ничего. От каждого движения по телу прокатывалась волна дикой боли.

— Держись, пацан, — прохрипел дед, и в его голосе впервые мелькнуло что-то похожее на заботу, а не на привычное ворчание. — Сейчас будет полегче.

Мы вышли на равнину — ту самую, где появились. Туман стелился клочьями, будто истончался, растворялся, открывая небо, исчерченное странными полосами, будто кто-то провёл по нему светящимися нитями. Ветер стих, и тишина стала почти осязаемой — такой, что слышно было, как стучит моё сердце.

Дед достал из кармана свой прибор, открывающий порталы: плоский, с матовым покрытием и круглым диском по центру, испещрённым тонкими насечками. Он крутанул диск — тот щёлкнул, провернулся с тихим гудением, и воздух перед нами тут же разорвался, открывая овальный проём, внутри которого клубилась густая, переливающаяся тьма — чёрная, будто сотканная из тысяч оттенков синего и фиолетового. По краям портала вспыхивали и гасли крошечные искры, словно там, за гранью, бушевала невидимая буря.

— Давай, заходим, — рявкнул дед и шагнул вперёд.

Мир на мгновение рассыпался на полосы света и тени, а потом снова собрался. Мы стояли на корабле — в ярко освещённой комнате с смотровым стеклом и всё той же голограммой: металлические стены, ровный холодный свет, запах озона и чего-то стерильно-медицинского. Портал за нашими спинами сжался в тонкую линию и исчез, будто его и не было.

Не давая мне даже оглядеться, дед оттащил меня к гладкой стене.

— Протокол двадцать пять! — рявкнул он, и голос его эхом прокатился по коридору.