Сад избранных

— Они — такие же, как мы. Только ещё не знают этого. Мы пришли сюда не судить, а спасать. Развяжите.

Пленных освободили. Они сидели на снегу, растирали запястья и смотрели на своих победителей с недоверием, почти с ужасом. Рафаил взял из рук Филарета тряпку, прижал к плечу и сказал — не им, а всем, кто стоял вокруг:

— Возвращаемся. Тела заберите. Похороним по-христиански.

Обратный путь был долгим и молчаливым. Рафаил шёл впереди, и плечо его горело огнём, но он не позволял себе замедлить шаг. Только когда вдали показались огни лагеря, он позволил себе остановиться и перевести дух. Филарет поравнялся с ним и сказал негромко:

— Ты понимаешь, что сейчас произошло? Ты пролил кровь. Мы все пролили. Это уже не учение. Это война.

— Я знаю, — ответил Рафаил. — Но это война за Ограду. А Ограда стоит того, чтобы за неё сражаться. Если мы отступим сейчас, всё, что мы построили, рухнет. И те люди в лагере, которые нам поверили, погибнут. Я не отступлю.

— Я тоже, — сказал Филарет и вдруг усмехнулся, разбитой губой. — Знаешь, а ведь когда-то я обвинял старца в том, что он строит тоталитарную секту. А теперь я сам — часть этой секты. И я понимаю, что это не секта. Это армия. Армия света.

Рафаил ничего не ответил. «Армия света» — слова были красивые, правильные, но в свете догорающего костра на мосту они отдавали чем-то другим. Железом. Кровью. Дымом. Впрочем, какая разница, как это называть? Они делали дело. И дело это было правое.

В лагере их встретили молча, без радостных криков. Весть о бое уже долетела до людей, и теперь они смотрели на возвращающихся дружинников по-новому — не только с благодарностью, но и с трепетом, смешанным со страхом. Рафаил прошёл в лазарет, где сестра Марфа, приехавшая из общины на прошлой неделе, обработала ему рану и наложила швы — три стежка, без анестезии, только дала зажать зубами свёрнутую тряпку. Боль была острой, отрезвляющей, но он вытерпел, не издав ни звука. Когда всё закончилось, он поблагодарил сестру и вышел на крыльцо.

Солнце уже садилось, окрашивая снег в розовый, и Рафаил долго стоял, глядя на лагерь — на ровные ряды палаток, на дым костров, на фигурки людей, занятых вечерними хлопотами. Всё это было делом его рук. Его и тех, кто шёл за ним. И теперь, после сегодняшнего дня, он знал: пути назад нет. Ограда не отпустит. Она будет расширяться, требуя новых и новых жертв. И он будет их приносить. Потому что альтернатива — хаос, смерть, Лера с пустым пузырьком на тумбочке.

Через несколько дней прибыл гонец из общины с письмом от старца. Письмо было коротким: «Рафаил, брат. До меня дошли вести о твоём решении на мосту. Ты хорошо поступил. Ты защитил Ограду. Теперь ты увидел, что такое служение до конца. Но я хочу, чтобы ты вернулся. Ненадолго. Твоё присутствие нужно здесь. Приезжай, как только сможешь. И да будет Ограда с тобой».

Рафаил перечитал письмо и задумался. Старец звал его обратно. Зачем? Может быть, хочет дать новое послушание. А может быть — и от этой мысли сердце сжалось, — чувствует, что конец близок. Симеон был стар. Очень стар. И хотя он никогда не жаловался на здоровье, Рафаил знал: такие люди уходят быстро, как свеча, догоревшая до основания.

Он передал командование Филарету, обнял Марка, попрощался с братьями и сел в грузовик, который вёз в общину раненых на поправку и отчёты для совета. Дорога была долгой, и он почти всё время молчал, глядя на проплывающие за окном разорённые кварталы. Город понемногу оживал — где-то уже восстановили электричество, где-то даже заработали магазины, — но до нормальной жизни было далеко. Люди ходили по улицам с оглядкой, прижимаясь к стенам, и в их глазах всё ещё стояла память о пережитом ужасе. Рафаил смотрел на них и думал: «Мы им нужны. Ограда им нужна. И мы её дадим».

В общине его встретили тепло, но сдержанно. Братья кланялись, сёстры улыбались, но в воздухе висело какое-то напряжение, которого он не замечал раньше. Он прошёл знакомыми коридорами, вдыхая запах ладана и хлеба, и направился к башне, где его ждал старец. Но у дверей кельи его остановил Варфоломей. Лицо у него было осунувшееся, под глазами залегли тени.

— Рафаил, — сказал он тихо. — Я должен тебя предупредить. Старец ослаб. Он почти не встаёт. Но ум его ясен. Он ждал тебя.

Рафаил кивнул и вошёл.

В келье было полутемно — только одна свеча горела на столе, и её свет падал на лицо Симеона, лежавшего на лежанке. Он исхудал страшно, кожа обтянула скулы, а руки, лежавшие поверх одеяла, казались прозрачными, как пергамент. Но глаза — те же тёмные, глубокие, видящие насквозь — смотрели на вошедшего ясно и живо.

— Подойди, — сказал старец, и голос его, хотя и слабый, звучал всё с той же властной мягкостью. — Сядь. Я хочу видеть тебя.

Рафаил опустился на колени возле лежанки. Он не знал, что говорить. Молча смотрел на угасающего старца, и чувство потери — ещё не свершившейся, но уже неотвратимой — сжимало ему горло.

— Не плачь, — сказал Симеон. — Я ещё не умер. И пока я жив, я хочу сказать тебе то, что должен. Слушай.

Он сделал паузу, собираясь с силами, и заговорил — медленно, но твёрдо:

— Ты хорошо послужил, Рафаил. Лучше, чем многие. Ты вышел в мир и не испугался. Ты пролил кровь за Ограду, и это не грех. Грех — это когда ты проливаешь кровь ради себя. А ради Ограды — это жертва. Но теперь наступает время, когда тебе придётся делать выбор — труднее, чем тот, что был на мосту. Выбор не между добром и злом, а между добром и добром. Или между злом и злом. Ты понимаешь?

— Не совсем, отче.

— Поймёшь. Скоро поймёшь. Ограда — это не только стены и правила. Это и люди. Люди, которые ею управляют. Я стар, и я скоро уйду. Встанет вопрос: кто поведёт «Удел» дальше? И ты будешь одним из тех, кто решит этот вопрос. Но помни: «Удел» не принадлежит ни тебе, ни мне, ни кому-либо. Он — Божий. И если ты начнёшь думать, что она — твоя, ты погиб. И погубишь всех.

Он замолчал, тяжело дыша. Рафаил взял его руку — сухую, лёгкую, как птичья кость, — и прижал к своей щеке. Рука была холодной.

— Я не хочу власти, отче, — сказал он. — Я хочу только служить.

— Это и есть власть, — усмехнулся Симеон. — Настоящая власть — это когда ты служишь так, что без тебя не могут. Ты уже стал таким, Рафаил. Ты стал дверью. И теперь многие захотят пройти через тебя. Или сломать тебя. Будь готов.

Он закрыл глаза. Свеча на столе затрещала, и Рафаил, испугавшись, что старец умер, сжал его руку. Но Симеон только глубоко вздохнул и снова открыл глаза.

— Завтра, — прошептал он. — Завтра соберём совет. Я объявлю свою волю. А теперь иди. Отдохни. Ты устал. И ранен. Я чувствую.

Рафаил поцеловал холодную руку, поднялся и вышел. В коридоре его ждал Варфоломей.

— Он умирает, — сказал Рафаил.

— Знаю. Мы все знаем. Поэтому и вызвали тебя.

— Что будет завтра?

— Увидишь, — Варфоломей помолчал, потом добавил: — Только помни: что бы ни случилось, Ограда должна устоять. Мы все — её слуги. И те, кто этого не понимает, опасны. Опасны для Ограды. Понимаешь?

Рафаил кивнул. Он понимал. Или думал, что понимает. Но что-то в словах Варфоломея — не смысл, а тон, — заставило его снова ощутить тот самый холодок в груди. Холодок, который он чувствовал, когда смотрел на бородатого бандита, направляющего на него обрез, и понимал: сейчас придётся убить. Это был страх. Но не за себя. За Ограду. За то, что она может стать не тем, чем он её считал. Он отправился в свою старую келью и лёг на койку. Пахло так же, как и раньше, — лавандой и деревом. На стене висело то же распятие. В углу теплилась та же лампада. Всё было прежним, но сам он изменился. И он не знал, сможет ли остаться здесь навсегда. Или его место теперь — там, снаружи.

Ночь после разговора со старцем Рафаил провёл без сна. Он лежал на жёсткой койке в своей старой келье, той самой, где когда-то, целую вечность назад, впервые почувствовал себя защищённым стенами Ограды, и смотрел в потолок, на котором дрожал отблеск лампады. Всё здесь было прежним: серое одеяло, пахнущее лавандой, грубое распятие на стене, умывальник с вечно капающим краном. Но сам он стал другим. И эта разница между неизменностью места и собственной изменённостью ощущалась физически, как тесная одежда, которую надел по ошибке. Он думал о том, что сказал Симеон. «Выбор между добром и добром». Что это могло значить? Неужели в Ограде, которую он привык считать монолитной и единой, есть трещины? Неужели среди тех, кто стоял плечом к плечу с ним на мосту, кто делил с ним хлеб и молитву, есть те, кто видит будущее иначе? Он перебирал в уме лица — Варфоломей, спокойный и непроницаемый; Григорий, циничный и эффективный; Фома, простой и верный; Марфа, суровая и преданная. Все они любили Ограду. Но что, если каждый любил её по-своему? И что, если их любовь могла столкнуться?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.