Игрушка жестокого наследника. Ты заставил меня ползать на коленях перед всем курсом!

— Зачем тебе это? — спросил он тихо, делая шаг ближе. Тень упала на мое лицо. — Ты проиграла битву за инструменты. Тебя лишили практики. Даже если ты попадешь к заведующему, он подпишет бумагу об отчислении за систематическое нарушение дисциплины. Ты сама себя загнала в угол.

— Дело не в инструментах, — ответила я, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль помогла сосредоточиться. — Дело в принципе. Если я сейчас молча приму роль прислуги, через месяц меня вышвырнут без права апелляции. Я не прошу помощи. Я прошу совета. Где искать прецеденты? Кто еще пытался оспорить незаконное отстранение стипендиатов?

Матвей долго молчал. Его взгляд скользил по коридору, проверяя, нет ли камер или свидетелей. Потом он вздохнул — короткий, сдавленный звук.

— Архивы закрыты для первокурсников-стипендиатов. Доступ только через деканат. А деканат... сам понимаешь.

Он сделал вид, что уходит, но перед тем как скрыться за поворотом, оставил на скамейке рядом со мной старую, потертую папку. На обложке была наклейка: «Архив дисциплинарных дел 2019–2021 (НЕ ДЛЯ СЛУЖЕБНОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ)».

Он не сказал ни слова. Просто исчез.

Я смотрела на папку. Картон был холодным и шершавым. Это была ловушка? Проверка? Если Кира узнает, что я рылась в архивах, меня обвинят в краже данных. Но если я не возьму её, я останусь там же, где есть сейчас — на полу, в роли грязной руки.

Рука дрожала, когда я тянулась к папке. Холод бумаги обжег кончики пальцев. Внутри вспыхнул странный, почти запретный азарт. Охотника, а не добычи. Я схватила папку, засунула её под куртку, прижимая к боку, и быстро пошла прочь, стараясь дышать ровно.

Глава 4

Общежитие встречало запахом вареной капусты и сырости. Комната 304 была тесной, с двухъярусными кроватями, которые скрипели от каждого движения воздуха. Я залезла на верхнюю койку, задвинув шторку, и спрятала папку под матрас. Сердце колотилось так, что отдавало в висках.

В дверь не постучали. Она распахнулась с грохотом.

Кира Дорн вошла, как хозяйка бала. На ней был идеальный костюм, волосы уложены, губы намазаны помадой цвета крови. За ней маячила пара девиц из её свиты, хихикающих над чем-то.

— Алина! — Кира улыбнулась, но в глазах не было тепла. Только расчет. — Завтра у нас вечеринка в гостиной академии. Шампанское, торт, много гостей. Мне нужно, чтобы всё было идеально.

Она подошла к моей кровати и пнула ножку лестницы. Я чуть не потеряла равновесие.

— Убери за нами, — продолжила Кира, поправляя манжету рубашки. — До рассвета. Пол, зеркала, бокалы после дегустации. Если хоть одна капля останется на паркете, ты лишишься места в общежитии. Декан любит чистоту. А я люблю удобство.

Я молчала. Внутри всё кипело, но снаружи я была спокойна, как стекло. Кира ждала слез, унижения, просьбы о пощаде. Она хотела увидеть страх.

— Хорошо, — сказала я ровным голосом.

Кира удивленно моргнула. Её план сорвался — ни драмы, ни удовольствия. Она фыркнула, развернулась и хлопнула дверью.

«Золотые дети» ушли, оставив после себя запах дорогих духов и презрения.

Я выждала десять минут. Потом достала папку. Свет в комнате включать нельзя — Кира могла вернуться проверить. Я взяла фонарик из аптечки и юркнула в общий туалет на этаже. Там было темно, холодно и безопасно.

Папка оказалась толстой. Документы были подшиты грубо, но аккуратно. Я листала страницы, освещая их слабым лучом света. Отчисления, выговоры, жалобы... Большинство историй заканчивались одинаково: студент уходил. Но на странице 47 была история парня, которого отстранили за «несоответствие этическим нормам». Он написал жалобу в Министерство здравоохранения, используя шаблон, основанный на процедурных ошибках комиссии.

Шаблон требовал доказательств. Не словесных перепалок, а бумаг. Протоколов. Подписей.

Я почувствовала разочарование. Надежда, которая только начала прорастать, увяла. Помощь Матвея была слишком удобной, слишком своевременной. Может, он специально дал мне это, чтобы я сделала ошибку? Чтобы дать повод для окончательного отчисления?

Утро началось с серого света за окном. Я вышла в столовую, держа в руках поднос с кашей. Люди двигались потоком, шумно обсуждая экзамены и планы на выходные.

Матвей сидел у окна. Он не ел. Просто смотрел в окно, крутя в пальцах карандаш. Когда я подошла ближе, он поднял глаза. Взгляд был тяжелым, пронизывающим.

— Ты читала ночью, — это не было вопросом.

Я замерла, чувствуя, как щеки начинают гореть.

— Матвей, я...

— Не используй шаблон напрямую, — перебил он, понизив голос. Люди вокруг болтали, никто не слушал. — Они ждут этого. Кирина семья контролирует все каналы коммуникации с министерством. Любая стандартная жалоба будет перехвачена и уничтожена до того, как дойдет до адресата.

Он наклонился чуть ближе, и я почувствовала запах кофе и медицинского спирта.

— Используй их же правила против них. Найди ошибку в протоколе осмотра Виктора.

Я недоуменно моргнула.

— При чем тут Виктор?

— Его рука дрогнула, Алина. Или это сделал кто-то другой. Посмотри на почерк в графе «осмотренные повреждения». Сравни с его подписью в ведомостях. Картина меняется.

Он выпрямился, забрал свой поднос и ушел, оставив меня одну среди шума столовой. Слова гулко отдавались в голове. Подпись поддельна?

Я попыталась вспомнить, как Виктор подписывал ведомость. Не его лицо — кисть. Ручка ложилась между пальцами без поправки, фамилия занимала почти всю строку. Разве такой человек даст кому-то расписаться за себя? Или именно поэтому никому не придёт в голову проверять?

Но я помнила тот день. Как он велел собрать инструменты голыми руками. Как бросил в меня салфетку. И то, как он смотрел на меня после. Не с ненавистью. С интересом.

Я вернулась в комнату. Вынула из-под матраса копию протокола, которую Кира выдала мне в аудитории два дня назад. Свет лампы резал глаза. Я поднесла бумагу ближе.

Строка «повреждения мягких тканей левой кисти» была написана аккуратным, чуть наклонным почерком. Но подпись внизу...

«В. Стрельцов».

Я сравнивала буквы. Буква «В» в подписи отличалась от той, что я помнила в ведомостях. Здесь она была написана торопливо, без привычного нажима. Почти небрежно. А буква «ц» в фамилии имела характерный завиток, которого не было в образцах его подписи на контрольных листах, которые я случайно запомнила благодаря своей феноменальной памяти.

Виктор не писал этот протокол. Его заполнили за него. Или он был настолько зол, что потерял координацию? Нет. Это было слишком чисто. Слишком грамотно составленное обвинение.

Если я предъявлю это, я разрушу и Киру, и самого Виктора. Я докажу, что его власть — иллюзия, что его решения принимаются за его спиной.

Но Виктор — единственный, кто может дать мне доступ к лаборатории прямо сейчас. Без него я никто. С ним — тоже никто, но хотя бы с шансом.

Выбор между правдой и выживанием стал физически ощутимым. Горло перехватило спазмом. Я сжала листок так, что бумага сморщилась.

За окном начинался дождь. Капли барабанили по стеклу, как тысячи маленьких молотков. Я посмотрела на подпись. На копии россыпь чёрных точек распадалась по краям букв. Я поднесла лист к лампе: лишний завиток на «ц» никуда не исчез.

А в кармане лежал телефон. Экран светился уведомлением от неизвестного номера. Сообщение состояло всего из одного слова:

«Приходи.»

Отправитель не указан. Но я знала, кто это.

Я сжимала распечатку так, что край бумаги вдавился в ладони, а костяшки побелели. Пот ручейками стекал по вискам, пахла не дезодорантом, а страхом — кислым, животным запахом загнанного зверя. Кабинет декана Ковалёва был прохладным и стерильным, как операционная после смерти пациента.

— Это подделка, — мой голос дрожал, предательски срываясь на фальцет. Я толкнула листок через полированный стол к его рукам. — Подпись Стрельцова неверна. Посмотрите на угол наклона пера, на разрыв чернил в букве «В». Этот протокол составлен с поддельной подписью, а наказали по нему меня! Верните мне доступ к лаборатории. Пожалуйста.

Ковалёв даже не коснулся бумаги. Он смотрел поверх очков, скучающе, будто я предлагала ему испорченный йогурт.

— Алина Ветрова, — произнес он мягко, но от этой мягкости у меня заложило уши. — Вы студентка первого курса, стипендиатка из деревни, где нет интернета. Вы пытаетесь обвинить дочь ректора и сына главного хирурга в уголовном преступлении на основании графологической экспертизы, сделанной вами за ночь в общежитии? Это не жалоба. Это детская шалость. Печати кафедры нет. Доверия к вам тоже нет.

Я придвинула распечатку ещё на несколько сантиметров. Он мог бы просто сравнить две подписи, даже не соглашаясь со мной. Но край листа уперся в его клавиатуру, и Ковалёв отодвинул её вместо того, чтобы взять бумагу. Я открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле комком ваты. Голос снова дрогнул, выдавая мою неуверенность, которую он так легко считывал.

Дверь распахнулась без стука.

Кира вошла, словно хозяйка этого мира, поправляя идеально ровную складку на юбке. От неё пахло дорогими духами — сандалом и чем-то цветочным, приторно-сладким. Этот запах ударил в нос сильнее пощечины. Она улыбнулась той самой улыбкой, которую видела весь курс: вежливой, пустой, опасной.

— Ой, ты еще здесь? — Кира прошла внутрь, не глядя на меня, и села в кресло напротив, закинув ногу на ногу. — Декан, я только что вспомнила одну деталь. Ночью, когда я проверяла архив для своего реферата... я видела Алину. Она копалась в закрытых делах прошлых лет. Знаешь, какие там документы? Коммерческая тайна академии. Ты же не хочешь, чтобы этот слух попал в соцсети, да, Алин?

Воздуха стало меньше. Кира использовала авторитет отца как щит, превращая мою попытку защиты в атаку на репутацию всего заведения.

— Признай ошибку, — ее голос стал тише, интимнее, как совет лучшей подруги. — Уходи из медицины. Тебе будет лучше там, откуда ты приехала. Так будет честнее. Для всех.

Гнев, горячий и острый, вспыхнул внутри меня, перебивая стыд. Я резко развернулась к ней, чувствуя, как бешено колотится кровь в висках.

— Где доказательства? — спросила я, стараясь говорить твердо, хотя пальцы все еще дрожали. — Ты сама там была? Кто видел?

— Тихо, — раздался низкий баритон у двери.

Я замерла. Виктор Стрельцов стоял в проеме, засунув руки в карманы халата. Его лицо было каменной маской, глаза темными и бездонными. Он не смотрел на Киру или декана. Только на меня. С тем самым презрением, которое он дарил всем слабакам. Но сегодня в нем было что-то другое. Холодная расчетливость хищника.

— Виктор, — выдохнула я. Наивная дрянь. Я повернулась к нему, как к спасительному кругу. Он был старостой курса, он знал систему. Он мог подтвердить, что подпись поддельная. — Скажи им. Скажи, что ты никогда не подписывал тот протокол осмотра. Скажи, что это ложь!

Глава 5

Виктор молчал секунду. Две. Три. Медленно достал телефон. Экран засветился синевой в полумраке кабинета. Он повернул гаджет ко мне.

На экране была переписка. Мое имя. И сообщения, написанные моим стилем, но чужими руками.

«Да, я взяла файлы. Мне нужны были деньги на лечение матери. Прости».

Мир качнулся. Мои ноги подкосились, я схватилась за край стола, чтобы не упасть. Это ловушка. Они перехватили мои сообщения, исказили смысл, добавили то, чего я не писала. Или... я стала жертвой манипуляции с собственным доверием? Я не помню такого диалога. Я никогда не писала это.

— Это фейк! — крикнула я, чувствуя, как горят щеки. — Это подлог!

— Хватит истерить, — ровно сказал Ковалёв, нажимая кнопку на телефоне. — Охрана. Полиция. Инцидент с возможным хищением интеллектуальной собственности.

Дверь открылась, и в кабинет шагнули двое крепких мужчин в форме ЧОПа. Их лица были непроницаемы. Они перекрыли единственный выход.

Кира наклонилась ко мне, почти касаясь моего уха губами. Её шепот был ледяным и сладким, как отрава.

— Ты слишком глупа для этой игры, Алин. Слишком простая.

Рюкзак лежал на полу рядом со мной. Там были копии страниц из папки Матвея и распечатка протокола. Улика. Доказательство того, что я ничего не крала, а лишь читала открытый доступ. Я рванулась к нему.

— Не смейте трогать мои вещи!

Один из охранников грубо перехватил мою руку. Боль ударила в плечо, резкая, электрическая. Меня развернули спиной к стене, прижав лопатками к холодному бетону. Я чувствовала, как кто-то шарит по моим карманам, выворачивает их наизнанку. Бумаги рассыпались по полу.

— Отпустите! — мой крик тонул в гуле включенных мигалок за окном. Красный свет пульсировал на стенах, делая комнату адской.

Дверь снова хлопнула. Матвей Громов ворвался внутрь. Его куртка была мокрой от снега, лицо бледным и напряженным. Он выглядел так, будто бежал сюда со всех ног через университет.

— Стоять! — рявкнул он охранникам. Голос интерна дрогнул, но в нем была сталь. — Я дежурный врач. Эта девушка нуждается в осмотре. Есть признаки насилия.

Ковалёв поднялся, одергивая пиджак.

— Громов, это административный вопрос. Вы не имеете права вмешиваться в работу полиции и охраны. Выйдите. Немедленно.

Матвей не двинулся. Он посмотрел на меня, из-за плеча охранника, и в его глазах я увидела ужас и ярость одновременно. Затем он медленно достал планшет.

— Вот запись с камер коридора, — сказал он тихо, но четко. — Ровно в 02:14 ночи. Кира Дорн передает кому-то папку с документами, которые числятся как украденные у вас, господин декан. Совпадение?

Тишина повисла в воздухе. Тяжелая, звенящая. Ковалёв наконец посмотрел на экран. Я выпрямилась под рукой охранника — и тут же пожалела: плечо прострелило болью. Хотелось крикнуть Матвею, чтобы сохранил запись, не спорил, не дал им стереть её. Он уже спорил.

Кира усмехнулась, поправляя волосы.

— Фейковая запись, Матвей. Ты всегда был наивен.

В дверь вошли полицейские. Два сотрудника в форме, мрачные и профессиональные. Они не слушали споры студентов и преподавателей. Они действовали по протоколу.

— Гражданка Ветрова, проследуйте с нами, — сухо сказал один из них.

Матвей сделал шаг вперед, преграждая путь полицейскому, уже схватившему меня за запястье.

— Подождите! Вы не можете просто...

Рука легла на плечо Матвея. Виктор Стрельцов. Он стоял позади интерна, высокий, темный силуэт против света.

— Не лезь, — сказал Виктор. Голос был тихим, почти дружеским. — Ты потеряешь всё. Интернатуру. Карьеру. Семью. Ты не победил систему, Матвей. Ты только показал им свои слабые места.

Матвей замер. Его челюсти сжались так сильно, что вздулись желваки. Он смотрел на Виктора с ненавистью, чистой и абсолютной. Потом перевел взгляд на меня. В его глазах была беспомощность. Он не мог спасти меня. Не сейчас. Не здесь. Система оказалась сильнее его совести.

Он опустил руки. Отпустил мой рукав, которого едва коснулся.

Полицейский дернул меня за собой. Я не сопротивлялась. Сопротивление было бесполезно. Меня вели к выходу, мимо Виктора, мимо Киры, которая уже смеялась над какой-то шуткой декана.

У лифта, пока двери закрывались, я успела увидеть лицо Виктора. Он не улыбался. Он смотрел на меня пронзительно, изучающе, как хирург смотрит на новый инструмент перед вскрытием.

Полицейская машина (для «опроса», сказали они) отвезла меня в участок. Запах пота, металла и дезинфекции в кабине вызвал тошноту. Я сидела на заднем сиденье, пристегнутая ремнем безопасности, как товар. Сквозь тонированное стекло я видела, как Матвей стоит у здания академии, засунув руки в карманы. Один. Против всех.

В участке было холодно и серо. Следователь, грузный мужчина с усталыми глазами, положил передо мной мои вещи. Телефон. Кошелек. Обрывки бумаг.

— Алина Сергеевна, — начал он, листая дело. — Обвинение в хищении интеллектуальной собственности в особо крупном размере и попытке подкупа должностного лица. У вас есть адвокат?

Я молчала. Родители в деревне не понимали сути. Они бы просто заплакали и сказали: «Слушайся старших, дочка». А я слушалась всю жизнь. И вот результат.

— Нет, — прошептала я.

— Тогда говорите коротко. Вы признаете вину?

Я посмотрела на свои руки. Синяк на запястье от охранника наливался фиолетовым. Я вспомнила, как Виктор показывал телефон. Как Кира шептала на ухо. Как Матвей опускал руки.

На пакет с моим телефоном легла рука следователя. Даже мои вещи теперь были у человека, который ждал от меня удобного ответа. Я могла заплакать и повторить «не виновата». Но он уже слышал это. Ему нужно было имя; мне — время добраться до доказательств.

— Я не крала, — сказала я, и голос звучал спокойно, равнодушно. Даже для меня самой. — Но я знаю, кто это сделал. И я могу доказать это. Если вы дадите мне время.

Следователь хмыкнул, скептически. Он не верил мне. Никто не верил.

Он сунул телефон обратно в пакет с вещдоками. Экран мелькнул, подсвечивая уведомление от неизвестного номера.

Я не смогла отвернуться. Текст вспыхнул в памяти, четкий, как выжженный клеймом.

«Завтра в 8 утра. Старый корпус. Приходи одна. Или они закроют дело навсегда.»

Отправитель скрыт. Но я узнала эту манеру приказывать: время, место, угроза вместо подписи. Я была уверена, что это писал Виктор.

Не для того, чтобы уничтожить. А чтобы дать шанс. Тест на прочность. На способность играть по правилам сильных мира сего.

Свет в кабинете мигнул и погас. Темнота накрыла меня, плотная и давящая. Я осталась одна в своей клетке, но впервые за долгое время почувствовала вкус крови во рту. Вкус надежды. Горький, металлический, живой.

Глава 6

После опроса меня отпустили, вернув вещи. Утром Виктор встретил у старого корпуса: «Иди на практику. Допуск открыли до решения комиссии». Даже это он сказал как приказ.

Воздух в анатомическом зале пах формалином и чужим высокомерием. Я стояла у дальней стены, прижимая к груди свой потрепанный набор игл и нитей, как щит. У свободного стола я поставила кейс и откинула крышку. Вокруг кипела жизнь: студенты весело гудели, разбиваясь на пары, смеялись над шутками декана кафедры травматологии. Я поискала глазами свободного напарника. Девушка у соседнего стола встретилась со мной взглядом и сразу придвинула стул к подруге. Я придержала крышку кейса, чтобы она не захлопнулась: хоть свой стол оставлю за собой.

Кира Дорн подошла ко мне неспешно, цокая каблуками по линолеуму. Её халат был белоснежным, без единого пятнышка, а улыбка — острой, как скальпель.

— Алина, — протянула она, и её голос прозвучал так громко, что несколько голов повернулись в нашу сторону. — Ты же понимаешь, что тебе нельзя входить в стерильную зону? У тебя руки… грязные. От этого запаха общежития для стипендиатов. Не хочу рисковать инструментами.

Я сглотнула ком в горле, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Это было унижение. Публичное, демонстративное.

— Мне нужно выполнить задание, Кира. Это требование преподавателя, — мой голос дрогнул, но я заставила себя посмотреть ей в глаза.

Она усмехнулась, скривив идеальные губы.

— Задание? Для таких, как ты, есть только одно задание — убирать за нами. Но если так настаиваешь...

Кира сделала резкое движение рукой, смахивая мой открытый кейс со стола. Иглы звонко рассыпались по полу, смешавшись с пылью и крошками от печенья. Нити запутались в узелки.

— Ой, прости. Скользкие пальцы, — она фыркнула, развернувшись к своим подругам. — Давай, Маша, иди сюда, покажу тебе новую технику наложения швов.

Студенты засмеялись. Смех был тихим, но меня он оглушил. Я медленно опустилась на колени. Пол был холодным и шершавым. Каждый шаг вокруг меня звучал как насмешка. Я ползала среди ботинок, собирая свои инструменты, чувствуя, как слезы жгут глаза, но не позволяя им упасть. Не плакать. Не здесь. Не перед ними.

— Время вышло! Пары сформированы, кто остался один, получает «неуд» автоматически! — голос преподавателя разрезал воздух.

Я замерла с иглой в руке, глядя на пустое место рядом с собой. Все уже сидели. Все, кроме Виктора Стрельцова. Он занимал стол у окна, спиной ко мне. Его фигура была напряженной, сосредоточенной на своей части модели кисти. Он даже не смотрел в мою сторону.

Мой мир сузился до этой точки. Отказ. Изоляция. Провал.

И вдруг тень накрыла меня. Виктор поднялся. Он не сказал ни слова. Просто молча присел на корточки прямо в дорогом костюме, игнорируя пыль на полу. Его длинные пальцы подобрали последнюю нить из лужицы грязи, вытерли её о ткань своей рубашки — дорогой, белой, которая теперь стала серой от пыли — и положили обратно в мой раскрытый кейс.

Он не посмотрел на меня. Ни капли жалости. Ни капли интереса. Я следила за его манжетой: серый след остался на белой ткани. Тогда он бросил в меня салфетку из-за капли крови. Сегодня сам пачкал рубашку. Он мог встать и передумать; я придвинула кейс к коленям раньше, чем он успел бы это сделать.

— Садись, — коротко бросил он, возвращаясь к своему месту.

Я не верила своим ушам. Медленно, словно во сне, я взяла кейс и села напротив него. Между нами лежал стол, заваленный моделями, инструментами и тишиной.

Виктор переставил стул так, чтобы между нами образовалась пропасть в два метра. Он отвернулся, начав работать над сухожилиями большого пальца, демонстрируя полное отсутствие желания общаться. Я чувствовала себя прокаженной, пристегнутой к его успеху против воли.

Но дедлайн тикал. Если мы не закончим вместе, он тоже получит неуд. А Виктор Стрельцов не терпит неудач.

Я открыла свой набор. Руки дрожали, но память работала четко. Я начала сшивать модель ладони, используя технику, которую считали устаревшей в академии — грубую, но надежную «обвивку», которую меня научила бабушка-фельдшер в деревне. Она требовала меньше точности движений, но больше силы и ритма.

— Что это за варварство? — не оборачиваясь, спросил Виктор. Его голос был ровным, но в нем читалось презрение.