Игрушка жестокого наследника. Ты заставил меня ползать на коленях перед всем курсом!

Юнона Белова

Игрушка жестокого наследника. Ты заставил меня ползать на коленях перед всем курсом!

Глава 1

Я не дышала. Совсем.

Гул в ушах был громче шагов по линолеуму коридора общежития «Аскольд». На лямке рюкзака торчала нитка. Я намотала её на палец и тянула, пока она не врезалась в кожу: смотреть на этот палец было проще, чем на лица у двери. Я была здесь три дня. Три дня тишины, три дня попыток стать незаметной, как серая мышь в библиотеке или трещина на стене. Сегодня — первый практический по анатомии. Допуск к живым моделям и трупам. Шанс доказать, что я не ошибка ректора, а стипендиатка из глухой деревни, которая знает названия всех костей лучше, чем многие городские дети знают свои права.

Впереди была аудитория №304. Дверь была приоткрыта. Свет внутри резал глаза, но я знала: если войду сейчас, успею сесть в последнем ряду, за колонной. Там темно. Там безопасно.

Я толкнула дверь плечом. Слишком сильно. Или слишком неудачно.

Мой локоть задел угол стола, который стоял чуть ближе к проходу, чем остальные. На столе лежал футляр — черная кожаная папка с золотой окантовкой, которую я видела у Виктора Стрельцова, когда он входил в аудиторию первым, занимая место у окна. Внутри были инструменты. Его инструменты. Те самые, которые стоили больше, чем моя годовая аренда квартиры.

Звук падения был тихим, почти интимным. Щелчок замка, шорох металла о пол, звон стекла.

Время остановилось.

Все тридцать человек в аудитории замерли. Даже щелчок замка ещё звенел у меня в ушах. Разговоры обрывались на середине фраз. Кто-то перестал листать конспект. Преподаватель, старый профессор Игнатьев, даже не поднял головы от журнала.

Я ждала, что кто-нибудь скажет: бывает, подними. Хотя бы тот парень, с которым мы вчера сверяли расписание. Он закрыл конспект поверх телефона и уставился в стол. Теперь даже наклониться за инструментами казалось признанием вины.

— Осторожнее, — голос Виктора Стрельцова не был громким. Он был ледяным. Ровным, как скальпель, которым режут нерв, чтобы пациент не дернулся.

Я обернулась. Виктор сидел неподвижно, его темные глаза смотрели на разбросанные вокруг его ног предметы. Пинцеты, зонды, маленькая стеклянная баночка с фиксатором для биопсии. Стекло было целым, крышка отлетела, и содержимое пролилось на белый кафель.

— Простите, — мой голос сорвался на шепот. Горло свело судорогой. — Я... я случайно. Локоть...

Из первого ряда, прямо напротив входа, раздался смех. Звонкий, хрустальный, такой же чистый, как и её белоснежные туфли на высоком каблуке. Кира Дорн. Капитан студенческого совета. Дочь ректора. Королева этой академии, где все знали её фамилию раньше, чем её имя.

— Случайно? — Кира поднялась со своего места, грациозно, как пантера, потянувшаяся после сна. Она подошла к месту аварии, не спеша. Каждый шаг отдавался эхом в мертвой тишине аудитории. — Ты думаешь, случайность оправдывает халатность, Алина?

Она использовала моё полное имя. Так говорят учителям, когда хотят подчеркнуть дистанцию. Или палачам, перед ударом.

— Это дорогой набор, — продолжала Кира, опуская взгляд на меня. Её ресницы были длинными, накрашенными идеально, без единого комочка туши. — Такие вещи не роняют. Их боятся сломать. А ты... ты просто грязная рука из глубинки, которая не понимает ценности чистоты.

— Я могу собрать всё, — сказала я, чувствуя, как краска стыда ползет от шеи к щекам. Жарко. Неприятно. Как будто кто-то плеснул кипятком.

— Собрать? — Кира усмехнулась. Она указала пальцем на опрокинутую баночку и на рассыпавшиеся металлические инструменты. — Нет. Ты будешь убирать их руками. Прямо сейчас. Перед всем курсом. Потому что твои руки недостойны касаться стерильных материалов в перчатках. Они должны привыкнуть к тому, что они — мусор.

Я посмотрела на Виктора. Он не вмешивался. Он наблюдал. Его лицо было пустой маской, но в глазах плясали искры интереса. Он даже не наклонился за своим пинцетом. Ждал, когда это сделаю я. Хотелось сунуть ему кейс в руки и уйти, но я уже считала рассыпавшиеся предметы: если чего-то не хватит, обвинят меня.

— Убери, — одно слово от Стрельцова. Тихо. Но оно упало в тишину, как камень в колодец.

Колени дрогнули. Инстинкт кричал бежать, но ноги уже гнулись вниз. Я опустилась на четвереньки. Холодный кафель впивался в колени через тонкую ткань джинсов. Голова кружилась.

Десятки глаз смотрели на меня. Сверху вниз. Презрение. Любопытство. Радость от чужого падения. Кто-то тихо хихикал. Кто-то доставал телефон, прикрывая экран книгой.

— Быстрее, — приказала Кира, скрестив руки на груди. — Пока профессор не начал лекцию. Мы не хотим, чтобы весь курс опоздал из-за одной ошибки стипендиатки.

Я начала собирать инструменты. Руки тряслись так сильно, что пинцет выпал из пальцев дважды. Каждый предмет, который я поднимала, ощущался как чужое имущество, которое мне запрещено трогать. Металл был холодным, липким от моего страха.

На третьем инструменте, маленьком хирургическом ноже с острым краем, моя рука соскользнула. Лезвие прошло по подушечке большого пальца.

Боль пришла позже удара. Резкая, жгучая вспышка. Я вскрикнула, но звук получился сдавленным.

Пытаясь подняться, я задела окровавленным пальцем край белого халата Виктора Стрельцова, висевшего на спинке стула рядом со мной. Красное пятно на снегу. Кричащее, неприличное, живое пятно.

Виктор медленно повернул голову. Он посмотрел на кровь, затем на меня. Ни тени беспокойства. Только отвращение.

Он достал из кармана брюк салфетку. Аккуратно, двумя пальцами, промокнул пятно на халате. Затем скомкал её в шарик.

— Вытирай, — сказал он, бросая мокрый комок мне в лицо.

Салфетка ударила в нос, скользнула по щеке, оставляя влажный след, и упала на пол рядом с моими коленями.

— Чисти себя, — добавил он, возвращаясь к своему блокноту. — И не дай бог тебе испачкать ещё что-нибудь своим телом.

Профессор Игнатьев наконец поднял голову. Он посмотрел на нас троих: на Киру, стоящую с надменным видом; на меня, сидящую на полу с окровавленным пальцем; на Виктора, пишущего заметки.

— Продолжаем, — сказал он ровным голосом, открывая журнал. — Тема занятия: поверхностная анатомия верхних конечностей. Откройте учебники на странице сорок пять.

Никто не встал. Никто не предложил помощь. Игнатьев опустил глаза в журнал; студенты вслед за ним уткнулись в учебники, делая вид, что ничего не происходит. Что унижение студентки на глазах у всего потока — это часть учебного процесса. Или просто фон.

Я осталась одна в центре внимания. Под светом ламп дневного света, которые казались прожекторами суда. Кира держала телефон перед собой, направив камеру на меня. Фотографии. Видео. Моя жизнь превращалась в мем, в смешную историю для чата курса.

Лекция тянулась бесконечно. Собрав инструменты, я забралась за последнюю парту, стараясь не смотреть на людей, которые проходили мимо, задевая моё плечо. Боль в пальце пульсировала в такт сердцебиению, заглушая слова профессора.

Когда занятие закончилось, Кира подошла к преподавателю, что-то тихо шепнула ему. Профессор кивнул, не глядя на меня.

Кира развернулась к классу.

— Внимание, — её голос стал официальным, как объявление на вокзале. — В связи с порчей имущества академии и нарушением правил безопасности на практических занятиях, студентка Ветрова Алина назначается ответственной за уборку лаборатории анатомии №304 после каждого занятия до конца семестра. Также она обязана возместить стоимость поврежденных расходных материалов из своих средств. Если хоть один инструмент будет потерян или испорчен снова — вопрос об отчислении будет решен немедленно.

Шепот по классу. Некоторые ребята переглядывались, некоторые ухмылялись. Это было не наказание от системы. Это был самосуд королевы. И все приняли его как данность. Как закон природы: сильные едят слабых.

Я молча кивнула. Кира сунула мне копию протокола повреждений с подписью Стрельцова: «Сохрани для оплаты». Я спрятала её в рюкзак. Слова застряли в горле комом грязи.

Глава 2

Выход из аудитории был спасением. Я шла быстро, стараясь не шататься, прижимая раненый палец к груди. Коридор встретил меня шумом толпы, запахом кофе и дезодорантов. Здесь было легче дышать, но стыд не отпускал. Он жил внутри меня, как паразит.

Я свернула за угол, к лифтам, чтобы подняться в общежитие. Нужно было перевязать палец. Нужно было умыться. Нужно было исчезнуть.

И тут я столкнулась с кем-то.

Не сильно. Просто врезалась в твердую грудь.

Подняла глаза. Серая куртка. Темные волосы, слегка растрепанные ветром с улицы. Спокойные, внимательные глаза.

Матвей Громов. Интерн при кафедре травматологии. Тот, кого редко видели в общих коридорах, потому что он всегда был занят в операционных или архивах.

Он не отшатнулся. Не засмеялся. Не отвел взгляд.

Его взгляд скользнул по моему лицу, затем вниз, к руке, которую я прижимала к себе. Кровь уже запеклась, образуя темную корочку, но края раны всё ещё были влажными и красными.

Матвей молча полез во внутренний карман куртки. Достал упаковку бактерицидного пластыря. Отклеил защитную полоску.

Протянул руку.

Я вздрогнула, ожидая удара или насмешки. Но он просто ждал.

— Возьми, — сказал он тихо. Голос был низким, бархатным, без той холодной стали, что звучала у Виктора.

Я неуверенно протянула раненую руку. Он аккуратно, своими большими, мозолистыми пальцами, взял мой окровавленный палец. Кожа была теплой. Живой.

Он наложил пластырь. Прижал его сверху, проверяя надежность. Затем отпустил.

— Кровь — это только железо, — произнес Матвей, глядя мне прямо в глаза. В его взгляде не было жалости. Было что-то другое. Что-то вроде признания. — Ты жива. Это уже победа над ними.

Эти слова ударили сильнее, чем крик Киры. Они вскрыли то, что я пыталась отрицать всю дорогу: я была не вещью, которую можно выбросить. Я была человеком. Раненым, униженным, но живым.

Матвей не улыбнулся. Он лишь коротко кивнул и прошел мимо, направляясь к лестнице, ведущей в крыло интернатуры. Его шаги удалялись, растворяясь в гуле коридора.

Я осталась стоять посреди потока студентов. Люди толкали меня, обходили стороной, спешили куда-то. Но я не чувствовала давления.

Я посмотрела на свой большой палец, скрытый под бежевым пластырем. Затем подняла взгляд на спину Матвея, которая удалялась вдали. На серой ткани его рукава было небольшое пятно. Красноватое.

Я испачкала его куртку, когда он придерживал мою руку. Теперь ждала, что он обернется, поморщится, велит стереть пятно. Матвей даже не проверил рукав.

Пятно на его рукаве оставалось, а он шёл дальше. Я расправила пальцы, щадя заклеенный большой. Этой рукой ещё придётся писать, держать иглу, сдавать зачёты. Она не стала грязной только потому, что Кира так сказала.

И впервые за этот адский день, среди запаха дезинфекции и чужого презрения, мне захотелось не исчезнуть, а остаться.

Запах формальдегида и старой пыли въедается в ноздри, но сегодня он перебивается чем-то более резким — ароматом дорогих духов Киры Дорн. Мы сидим на лекции по анатомии, профессор монотонно бубнит о медиальной головке бедренной мышцы, рисуя мелом схемы, от которых у меня уже рябит в глазах. Я сижу в последнем ряду, сжавшись в комок, стараясь стать невидимой. Но невидимость — роскошь, которую мне не позволили купить вместе с учебниками.

— Алина, — голос Киры звучит мягко, почти ласково, но каждый студент в аудитории вздрагивает. Она не поднимает головы от телефона, её пальцы с идеальным маникюром скользят по экрану. — Мой рюкзак испачкался. Протри его. Сейчас.

Я замираю. Влажная салфетка лежит на парте перед ней. Рядом — дорогой кожаный рюкзак с пятном от кофе, которое она специально оставила, чтобы проверить мою реакцию.

— Кира, у нас лекция, — шепчу я, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Жар стыда обжигает шею. — Правила академии запрещают...

— Правила для тех, кто платит за обучение, деточка, — она наконец поднимает глаза. В них нет злости, только скучающее превосходство хищника, играющего с мышью. — Отец может очень быстро изменить эти правила. Или ты хочешь оказаться на улице до конца семестра? Ты же знаешь, как легко лишить стипендиата места в общежитии за «нарушение дисциплины».

Мои пальцы холодеют. Я помню вчерашний день. Помню звук падающего скальпеля. Помню взгляд Виктора Стрельцова, который смотрел на меня так, будто я мусор, случайно попавший в лабораторию. Я медленно встаю. Стул со скрипом отодвигается назад. Вся аудитория замерла. Профессор делает вид, что читает нотацию, но его плечи напряжены.

Я беру салфетку. Она влажная и холодная. Подхожу к первой парте. Кира даже не потрудилась отодвинуть ногу, чтобы освободить место. Мне приходится присесть на корточки прямо перед ней, среди ног других студентов. Я начинаю тереть кожу. Пахнет чужими деньгами, чужой уверенностью и моим собственным унижением. Каждый мазок кажется ударом по моему достоинству.

Вдруг рядом раздается тихий щелчок. Виктор Стрельцов, сидящий чуть в стороне, кладет на мою спину использованный маркер. Незакрытый наконечник черкнул по ткани моего старого свитера. Я чувствую запах химии, тошнотворный и удушающий.

— Очисти и это, — говорит он, не глядя на меня. Его голос низкий, бархатный, и от него мурашки бегут не от страха, а от какого-то извращенного электричества. — Если ты дрогнешь сейчас, Алина, я скажу ректору, что ты эмоционально нестабильна. Тебе нужно будет пройти тестирование. Знаешь, как оно заканчивается для таких, как ты?

Он произносит «тестирование» и смотрит, когда я опущу голову. Я ненавижу, что опускаю. Если начну спорить, маркер останется на свитере, а моя фамилия окажется в докладной. Если вытру — они досмотрят это представление до конца. Я сжимаю челюсти, чтобы не вскрикнуть, и принимаюсь вытирать чернила с его пальцев, на которые он указывает испачканным маркером. Кожа Виктора горячая. Это неправильно. Это опасно. Но я продолжаю, потому что страх перед отчислением сильнее отвращения.

Перерыв. Коридоры медицинского корпуса всегда шумные, пахнут хлоркой и жареным мясом из столовой. Я держу в руках ведро с мыльной водой, которой обязалась вымыть пол после обеда курса Киры. Мои руки краснеют от горячей воды и щелочи. Кожа трескается, под ногтями скапливается грязь.

Группа парней из футбольной команды блокирует проход. Они смеются, толкаясь. Один из них, высокий блондин с глупым лицом, наступает на еще мокрый участок пола. Он театрально поскальзывается, хватаясь за стену, и падает на четвереньки.

— Эй! Ты залила всё помоями! — кричит он, показывая на свои белые кроссовки, которые тут же пачкаются серой жижей. — С тебя пятьсот рублей за обувь, нищенка!

Телефоны поднимаются вверх. Камеры направляют на меня объективы, как дула пистолетов. Я слышу смешки, вижу отражение своего лица в экранах: волосы слиплись, лицо красное от жара и стыда, глаза опущены. Они снимают контент для своих соцсетей. «Студентка-прислуга», «грязная работа». Пятьсот рублей. Я уже прикидываю, на сколько обедов их хватило бы, и тут же злюсь на себя: он назвал цену, а я мысленно полезла за кошельком. Я пытаюсь уйти, но ноги не слушаются. Тело деревенеет.

И тогда появляется Матвей.

Он не бежит, не кричит. Просто идет своим тяжелым шагом интерна, который привык носить груз ответственности. Он останавливается между мной и толпой. Его тень ложится на мокрый пол, создавая иллюзию стены.

Блондин пытается схватить телефон друга, который снимает меня крупным планом. Матвей спокойно перехватывает запястье парня. Не резко, но неотвратимо. Он отпускает блондина и забирает телефон у его друга, который наконец перестает снимать.

— Снимать людей без их согласия — это административная статья, — говорит Матвей ровно, без эмоций. — Плюс нарушение правил внутреннего распорядка академии. Хотите проблем с деканатом? Или уберете камеру и извинитесь?

Блондин шагает вперед, толкает Матвея в грудь. Матвей даже не шатается. Он просто смотрит на него сверху вниз. В его глазах нет злобы, только спокойная, холодная уверенность человека, который видит мир таким, какой он есть, и не боится его. Матвей опускает телефон и возвращает его владельцу. Парень отшатывается, бормочет извинения и уходит вместе с остальными. Тишина повисает в коридоре.

Матвей молча протягивает мне свой носовой платок. Чистый, белый, сложенный аккуратным квадратиком. Я беру его, чувствуя тепло чужих рук. Это контраст с жестокостью Виктора. Я впервые за утро могу вытереть лицо, не прикрываясь рукавом от чужой камеры. Но когда я поднимаю глаза, Матвей уже отвернулся, направляясь в свою лабораторию. Я держу платок обеими руками. На нем останется грязь с моего лица; придётся постирать и вернуть. Мне нравится эта маленькая, выполнимая задолженность. Без угрозы отчисления.

Глава 3

Столовая. Гул голосов, звон посуды, запах компота и котлет. Я сижу в углу, где никто не хочет занимать место рядом с «обслугой». Передо мной дешевый обед: каша и чай. Я ем механически, глядя в одну точку. Голова раскалывается.

Резко свет меняется. Над моей головой вырастает фигура Киры. Она ставит передо мной поднос. На нем остатки еды: недожеванный кусок мяса, залитые жиром макароны, чашка с недопитым чаем. На краю подноса прилипла чужая жвачка.

— Доедай, — приказывает она. — Чтобы не выбрасывать еду беднякам. Ты же любишь экономить, да?

Тошнота подкатывает к горлу комком. Запах чужой биологической жидкости вызывает позыв рвоты. Я отодвигаю поднос.

— Я не голодна, Кира.

Она хватает меня за запястье. Ногти впиваются в кожу, оставляя полумесяцы боли.

— Ешь. Или я расскажу всем, что ты стащила деньги из фонда помощи студентам. У меня есть доказательства. Фотография того, как ты рылась в шкафу декана.

Это ложь. Абсолютная, наглая ложь. Но кто поверит мне, «грязной руке»? Кто станет проверять правдивость дочери ректора? Граница дозволенного стирается. Меня загоняют в угол и социальным статусом, и ложным обвинением в краже, которое может стоить мне свободы или жизни.

Я открываю рот, чтобы возразить, но вдруг рука Киры отдергивается. Поднос летит в сторону, ударяясь о край стола.

Виктор Стрельцов стоит рядом. Он не смотрит на Киру. Он смотрит на часы на своей руке.

— Она уже достаточно унижена, — произносит он холодно, отряхивая манжету рубашки, как будто поднос был заразен. — Не тратьте моё время на ваши детские игры, Дорн.

Кира ахает, ее лицо искажается от ярости.

— Виктор, ты...

— У неё есть ещё два часа на лабораторную, — перебивает он, не повышая голоса. — Если она опоздает из-за вашей истерики, я сам напишу докладную на тебя. За саботаж учебного процесса. Понимаешь, о чем я говорю?

Кира сжимает губы в тонкую линию. Она понимает угрозу. Стрельцовы контролируют хирургическое отделение. Для нее это значит конец гранта. Она развернулась и ушла, хлопнув дверью так, что дребезжат стекла.

Я остаюсь одна. Виктор даже не посмотрел на меня. Он просто взял свой кофе и вышел. Мне всё ещё хочется убрать со стола поднос, который он отшвырнул. Кира вернется и предъявит счет. Он заставил её отступить, но даже не спросил, успеваю ли я на лабораторную. Ему хватило двух слов, чтобы распоряжаться нами обеими. Мне страшно, что я ждала третьего — обращенного только ко мне.

Моя сумка исчезла со спинки стула. Я проверяю под столом, у раздачи — пусто. Иду к туалету: вдруг оставила там до обеда. Руки трясутся. Нужно умыться. Нужно прийти в себя. Зеркала здесь всегда мутные, покрытые известковым налетом. Я включаю воду, подставляя лицо под струи. Холодная вода стекает по подбородку, смешиваясь с солоноватыми каплями слез.

Когда я поднимаю голову, мой взгляд падает на пол под раковиной. И сердце останавливается.

Моя сумка лежит на полу. Раскрытая. Все конспекты по анатомии, которые я переписывала ночами, крохотным почерком, вглядываясь в каждую деталь, разбросаны вокруг. Бумага намокла. Чернила потекли синими и черными ручьями, превращая рисунки мышц и нервов в абстрактные пятна. Это единственное, что осталось от моей учебы. От моего будущего.

Я падаю на колени, пытаясь собрать страницы, но они рвутся под пальцами. Вода из переполненной раковины льется мне на лицо.

Из кабинки выходит девушка. Первокурсница. Та самая, которая вчера улыбнулась мне и сказала, что моя прическа красивая. Она смотрит на меня с жалостью, но в глазах читается не сочувствие, а презрение.

— Кира сказала, что ты сама это сделала, — тихо произносит она, перешагивая через мои размокшие бумаги. — Чтобы вызвать жалость. Все знают, что ты симулянтка. Тебе нравится быть бедной и несчастной.

Она уходит, оставив дверь открытой. На телефоне вспыхивает уведомление деканата: допуск к лаборатории приостановлен до разбора нарушения. Конспекты еще можно переписать. Без допуска мне нечего будет сдавать. Я сижу на полу, окруженная лужей и разрушенными мечтами. Вчера я собиралась попросить эту девочку одолжить конспект. Теперь провожаю глазами подошвы её туфель: она даже не старается обойти мои листы. Моя «тихая стойкость» воспринимается окружающими как хитрая манипуляция. Я одна. Абсолютно, тотально одна.

В зеркале напротив я вижу свои глаза. Они пустые, как у мертвеца: вместо страха и злости — вакуум.

Скрип двери нарушает тишину. Шаги. Медленные, размеренные.

Я не поднимаю головы. Я знаю, кто это. Запах дорогого табака и антисептика заполняет маленькое пространство туалета.

Виктор Стрельцов не помогает поднять бумаги. Он не предлагает руку. Он просто стоит над мной, нависая тенью, и смотрит вниз. Его глаза темные, непроницаемые.

— Ну что, научилась держать равновесие? — спрашивает он. В его голосе нет насмешки, только исследовательский интерес врача, изучающего реакцию пациента на критическую дозу препарата. — Или мне нужно было сделать это более... болезненно?

Коридор кафедры травматологии пах хлоркой и чужим страхом. Я сидела на полу, прижавшись спиной к холодной стене, и чувствовала, как кафельная крошка впивается в тонкую ткань моих штанов. В голове гудело, но не от удара — от тишины. Той самой, которая наступает, когда тебя вычеркивают из списка живых.

Дверь кабинета заведующего была закрыта. На табличке висел график приема: «Пн-Чт, 14:00–16:00». Сейчас было 13:58. Две минуты до того, как я могла бы просто постучать и сказать: «Я хочу оспорить решение». Но секретарша, женщина с лицом, высеченным из мрамора и равнодушия, уже ждала меня у двери, скрестив руки на груди.

— Студентка Ветрова, заведующий занят, — бросила она, даже не посмотрев на мои глаза. — Записи нет. Идите домой или убирайте за собой. Как обычно.

Её голос был мягким, как бархат, которым заворачивают трупы. Это не было отказом. Это было подтверждением статуса. Я не пациент, не коллега, не человек. Я — функция по устранению последствий чужих ошибок.

Я не ушла. Я осталась. Медленно, будто тело весило тонну, я придвинулась к двери и снова села на пол, прямо под носом у секретарши. Она фыркнула, отвернулась и стала полировать столешницу. У секретарши есть кресло, у меня — участок пола. Пусть хотя бы двадцать минут смотрит на то, куда меня посадили. Я положила ладони на колени, чтобы не чесать саднящую кожу, и больше не спрашивала разрешения постучать.

Спустя двадцать минут дверь открылась. Оттуда вышел Матвей Громов. Интерн. Высокий, в белом халате, который на нем всегда выглядел так, словно он одолжил его у кого-то более крупного и сильного. Он остановился, увидев меня. Его лицо ничего не выражало, но пальцы, державшие планшет, побелели на костяшках.

— Здесь нельзя сидеть, студентка Ветрова, — сказал он ровно, без интонаций. — Это нарушение санитарных норм. Коридор является зоной стерильности для прохода пациентов.

Я подняла на него глаза. Синяки под ними горели огнем, а во рту стоял металлический привкус страха. Но внутри что-то щелкнуло. Я помнила страницу устава: широкое поле слева, загнутый угол, номер пункта под пятном от копировального аппарата. Если сейчас сумею произнести его целиком, ему придется отвечать на слова, а не на мой вид.

— Пункт 4.2 Устава Академии имени Н.И. Пирогова, раздел «Права обучающихся», — мой голос дрогнул, но слова вылетели четко, как пули. — Любой студент имеет право на личный прием у администрации в рабочее время для подачи апелляционных жалоб. Зона стерильности распространяется только на операционные блоки и реанимацию. Коридор второго этажа — это общественная зона доступа. Если вы считаете иначе, предъявите внутренний приказ ректора, датированный сегодня утром. Такого приказа нет.

Матвей замер. Тишина стала звенящей. Секретарша перестала полировать стол. Матвей смотрел на меня не как на жертву, которую нужно пнуть посильнее, а как на загадку. Или на угрозу.