Опасная встреча

– Устрицы в самом деле великолепны; однако они будут для меня вдвое вкуснее, если вы составите мне компанию.

При этих словах тень пробежала по лицу Дюкасса. Уже долгое время он мог вкушать лишь самые простые блюда, без соли и жира; малейшее нарушение грозило болезненным приступом. Перед ним стояла серебряная мисочка с макаронами; к ней официант налил воду «Виши». Было заметно, что предстоящая трапеза нагнала на Дюкасса тоску, даже раздражение. Он, однако, постарался это скрыть и с нежным, почти любовным тщанием принялся выбирать для друга вина и блюда. А заодно опробовал едкость своего остроумия на всех гостях, прекрасно ему известных. С сервировочного стола, стоявшего перед лифтом, с бесшумным вниманием обслуживали еще три столика. За одним обедала немолодая пара: дама в черном бархатном платье – декольте украшала нитка жемчуга – и ее спутник, несмотря на жару, в сюртуке, застегнутом на все пуговицы. Они ели, не обмениваясь почти ни словом, иногда пригубливая бокалы.

– У дамы усталый вид, – сказал Герхард, сидевший напротив нее.

Дюкасс повернул голову, и лицо его скривилось в болезненной улыбке:

– Еще бы. Уродливой быть вредно. Кроме того, два года назад ее муж сбежал от кредиторов в Турцию; говорят, скрывается там. – Дюкасс кивнул и, словно желая смягчить приговор, добавил: – Впрочем, в семье он считается самым приличным. Что до пары, то еще неизвестно, кто кого терпит – он ее или она его. Писатель, произведения которого вы найдете среди макулатуры на набережных. Недавно выпустил сборник фотографий – без сомнения, лучшая из написанных им книг.

Речи Дюкасса не могли не вызвать перед внутренним взором нездоровый образ общества; сквозь лакировку просвечивало жалкое, уродливое, даже преступное. Этому наверняка предшествовало длительное изучение человеческих слабостей и изъянов. Так Леон Дюкасс давал выход своему отвращению. «Жгучая радость» – иначе не скажешь.

Привыкший к вежливости, подразумевающей, что вы станете делать вид, будто не знаете о другом то, что прекрасно знаете, Дюкасс тем не менее не считал нужным сдерживаться в присутствии Герхарда. Как и почти все, кому встречался на пути молодой немец, он считал его прямо-таки непозволительно отставшим в развитии, чудаком, какие в старинных семьях не редкость. А это обстоятельство обязывало: одних – к симпатии, других – к экспериментам с целью выяснить, какую меру иронии можно предложить такому человеку, прежде чем он о ней догадается.

Герхард, кажется, и вправду не замечал ловушек, выдаваемых его собеседником за обычное любопытство. И всякий раз, когда Дюкасс надеялся на улыбку, его ожидало разочарование. Лицо сотрапезника светилось все той же неомраченной радостью. Дюкасс пожал плечами, велел сомелье принести шампанского и, разбавив его – сердце тоже приходилось беречь, – осторожно выпил за Герхарда. Затем сменил тему.

– Вот смотрю я на вас, господин цум Буше, – начал он полуснисходительным-полудоверительным тоном, – и не могу не удивляться, что в такой чудесный день встретил вас в одиночестве. Вы правы, не поехав за город, прежде всего потому, что в отличие от вашего дядюшки вы не охотник. Но как можно проводить день без красивой женщины?

Герхард, когда с ним так прямо заговорили на крайне занимавшую его тему, покраснел и сказал в ответ:

– Для этого все же нужны двое, господин Дюкасс.

Тот обомлел. Шутка или нет? Потом оживился:

– И такое говорит молодой человек, для которого единственное затруднение должен бы представлять выбор! Неужели вы не замечаете, что, где бы вы ни появились, женщины смотрят так, будто мимо проносят святыню? Да с вашей молодостью и шармом я бы весь Париж за пояс заткнул. Посмотрите же, как графиня Каргане с самого вашего появления расточает вам взгляды.

6

С этими словами Дюкасс движением головы указал на даму, обедавшую за маленьким столиком в обществе старика. Герхард сразу ее заметил: женщина наверняка привлекала внимание и даже восторги везде – она была красива.

Высокую тонкую фигуру обтягивал черный костюм, резко выделявшийся на фоне красного дивана. Небрежно подперев голову, женщина вроде бы слушала спутника, а между тем время от времени рассматривала других посетителей. Лицо поражало правильностью, на отдалении производившей впечатление маски или актрисы, умело упростившей свои черты. Густые каштановые волосы лежали как шерсть животного, которую приятно гладить. Они закрывали уши и половину лба. Нос был коротковат, что придавало выражению лица легкую дерзость, особенно когда его обладательница поднимала голову. Зато большие глаза светились обрамленными мрамором агатами, а благодаря окружавшим их голубым теням казались еще больше. Скромная элегантность сообщала женщине нечто закрытое, строгую форму, словно бриллианту, которому довольно и собственного сияния, чему противоречила известная рассеянность и мечтательность.

Красота и беспокойство не уживались и в лице. Унаследовать власть без уверенности, что сможешь ею распорядиться, – всегда несчастье. Как крупное состояние, оказавшись в руках мота, ведет к беде, так и красота может оказаться сомнительным приданым – и для того, кому досталась, и для остальных.

Дюкасс, хорошо ориентировавшийся на окраинах общества, обладал чутьем на настораживающее. Он знал, с графиней предпочитали не сталкиваться. Она напоминала большую кошку, но настораживало другое. И тигрицы соблюдают свои законы. Здесь же об опасности предупреждала беспорядочность, дефицит равновесия. Причина и следствие перепутались. Невозможно было просчитать, что происходит в этой голове. В ней могло твориться нечто подобное вокзальному переполоху, когда переставляет стрелки, открывает и закрывает шлагбаумы чистая прихоть. Над человеком нависала угроза бессмысленных столкновений. Красота служила яркой наживкой, где прячется крючок.

В Средние века такое существо, вероятно, заподозрили бы в колдовстве, в XVIII столетии почитали бы одной из тех великосветских дам, что поступают, как им заблагорассудится. Теперь же в нем просвечивала деланая слабость. Выхолащивание форм зашло далеко, хотя наружность казалась нетронутой. Пока что имело значение имя, пока что, как в старые времена, наследование приносило состояние. И все же многие случаи становились спорными, поскольку раньше ощущалось предание, а теперь закат, причем признаки его неизбежности проступали все отчетливее. Старинные корни еще пускали цветы, но плоды были уже пустыми и двуполыми.

7

– Ее отец, – сказал Дюкасс, указав на старика. – Адмирал Жанно.

Герхарду было известно это имя, тесно связанное с колониальной историей. Обычно адмирала видели с дочерью, когда в ее семье случались ссоры; тогда ему приходилось ее утихомиривать. Занятие утомительное, и он охотно приглашал графиню в рестораны, чтобы беседа держалась в рамках. Потом наступал черед бесплодных разговоров с зятем.

Собственно, между Ирен и Каргане не заладилось с самого начала, поскольку он по-пиратски, без оглядки потакал своим склонностям и делал что душе угодно. Мать Ирен умерла рано; дочь, пока отец почти все время проводил в море, росла наполовину амазонкой. Каргане тоже служил на флоте. Жанно, еще прежде чем они породнились, знал его и ценил.

Каргане вышел в отставку капитаном. Он изначально был скверным подчиненным, однако блистал на собственном корабле. Умен, точен, отважен, хороший товарищ и собеседник; разумеется, брутален – в его профессии неплохое приданое. Такой характер подходит для самых высоких должностей, если только сам себя не погубит. Полностью он раскрывается лишь на вершине – но где подходящие для него должности при республике? Благодаря подобным мужчинам за десятилетия создалась колониальная империя – вопреки сопротивлению не только в мире, но и дома.

– Ты не можешь утверждать, что я тебя не предупреждал. Ты сама хотела.

Ирен не любила отцовских речей, но сомнения действительно терзали адмирала с самого начала. Одна красота бессильна приковать человека вроде Каргане, а каково будет, когда на поверхность поднимется таящееся под ней? В остальном же брак был блестящей партией, как с точки зрения имени, так и с точки зрения состояния. Поскольку сильное тяготение оказалось взаимным, Жанно не мог долго упорствовать в своем сопротивлении. Да и неужто Ирен послушалась бы? Оставалось лишь надеяться на счастливый союз; предпосылки имелись.

Однако с первого же дня стало ясно, что в этом браке встретились слишком сильные друг для друга характеры. Каргане и после выхода в отставку остался верен моряцким привычкам – резким переходам от деятельности к праздности. Капитан любил перемену мест и обстановки, путешествия к пределам известного мира, приключения в далеких портовых городах, где жил под чужим именем, низкий и изысканный разврат. В Адене его якобы видели в костюме простого матроса, в Каире – во дворце султана; в таких похождениях ему помогала стальная физическая форма и прекрасное чувство ориентации, не позволявшие рассудку слабеть даже под воздействием хмельных напитков и дурмана: граф знал границы, допустимые с учетом места и обстоятельств. И границы эти при его возможностях лежали далеко. Своего рода техническая мораль; то, что провозглашали моралисты XIX века, а именно что нравы меняются вместе с широтой, здесь уже стало практикой путешественника.

После того как Каргане получил в наследство от дальнего родственника владения в Трансильвании, его отлучки стали продолжительнее. О них мало что было известно; поговаривали, будто он по примеру герцога Бланжи[5] поставил там посреди громадных, еще диких лесов замок – однако слухи остались слухами, хоть и мрачными.

Но то, что в Париже произошедшие с ним перемены укрепились, – бесспорный факт. Он жил здесь с невозмутимостью чемпиона, использующего избыток сил на далеких игровых площадках. Его видели на праздниках, приемах, на собраниях бывших морских офицеров, в фехтовальном зале, за игрой в жокейском клубе. Каргане слыл компанейским, веселым, щедрым, легким в общении; всегда в окружении друзей.

Один его портрет считался особенно удачным; он был изображен в синем пиджаке, руки в боковых карманах, на фоне бледно-голубого неба, какое иногда, с началом осени, веселит берега Бретани. Художник, написавший портрет, любил синие тона и темной бороде, обрамлявшей загорелое лицо, придал чуточку больше синевы, чем соответствовало натуре. На заднем плане были небрежно намечены мачты и паруса, уже просеянные и облегченные светом, что начинало входить в моду.

У Каргане вроде бы появились политические амбиции. Возможно, в Париже он скучал. Избегал знакомств и событий, способных повредить на выборах. Ходили слухи, но ничего конкретного. Все видели веселого моряка, который имел свои слабости, однако жил сам и позволял жить другим. А в остальном тогда не слишком придирались. Капитан начал со статей и выступлений, содержащих умеренную критику строительства флота. Хорошая отправная точка.

Когда он возвращался из путешествий, дома обычно случались кризисы – так грозы выбиваются из накопивших сильное напряжение туч. Каргане быстро понял, что Ирен не удовольствуется предназначенной для нее ролью кукольного персонажа, которого при необходимости достают из ящика. Для этого она была слишком сильной, слишком непредсказуемой. Воспитание приучило ее к обширным игровым пространствам. Его воля, деспотичная под отшлифованной поверхностью, не сумела ее сломить. Как многие мужчины, он женился на женщине менее всего подходившего ему типа. Не удалась и попытка создать поле, где они наладились бы существовать совместно; он не мог иметь с ней дом, где принимают гостей. Атмосфера с самого начала складывалась либо ледяная, либо очень высокого накала; впору радоваться, если обходилось без скандала. Более того, у Каргане создалось впечатление, что гости приходили, уже ожидая чего-то подобного.

В целом Ирен по-прежнему зависела от него больше, чем он от нее. Зависимость перетекла во враждебность, даже в ненависть. Поначалу Каргане обращался с ней, как дрессировщик, желающий внушить страх. Но Ирен оказалась бесстрашна и не боялась ссор ни дома, ни на людях; мало того, она словно жаждала их. Иногда Каргане спрашивал себя, не есть ли движущее ею беспокойство симптом душевной болезни. В прежние времена ее бы изолировали, но нынче такого было недостаточно.

В конечном счете он решил предоставить жене свободу – как меньшее зло. Может, ему стало бы легче, если бы она завела любовника; однажды после утомительной сцены он и высказался в подобном смысле, добавив:

– Только я не желал бы услышать о нем от портье.

В этом отношении произошло больше, нежели ему хотелось. У города тысячи глаз и ушей, а общество жило пересудами. Ирен не могла назначить ни одного свидания, о котором капитан не узнал бы во всех подробностях. Судя по всему, она безотчетно для себя искала жиголо. «Хоть бы взяла себе флотского; правда, в том, что касается мужчин, у нее нет никакого инстинкта».

Отправляясь в путешествия, капитан велел за ней наблюдать. Задача возлагалась на Моклера, доверенного человека, служившего под началом Каргане еще на флоте. Не первый год он по сути являлся управляющим при скучавшем за делами графе; помимо прочего в его ведении находилось охотничье угодье в Рамбуйе. Друзья по охоте имелись у капитана как во Франции, так и в Трансильвании: одни, причастные к его политическим амбициям, другие – к разврату. Не далее как вчера Моклер прибыл с очередным докладом, и шеф сказал:

– Черт возьми, эта женщина как-то уж слишком меня освобождает.

Именно сейчас оно было не с руки.

8

Дюкасс, наблюдая за посетителями и одновременно потягивая разбавленное шампанское, без труда догадался, что у Каргане опять что-то произошло. Графиня говорила с отцом раздраженно, а тот, успокаивая дочь, то и дело накрывал ее руку своей. Недавно вернулся капитан; его уже кое-где видели. Дюкасс считал графа авантюристом с амбициозными планами; кто знает, может, тот намеревался стать министром – все возможно в эпоху, когда на трибуны поднимаются люди вроде Галифе[6]. Странным казалось стремление к должности, в сущности предполагающей одни неприятности и скверный круг общения. Каргане словно хотел доказать, будто он не умнее других. Судя по рассказам, от него можно было ожидать большего.

Дюкасс успел почувствовать, как в нем заработало бесцветное блюдо, осиленное лишь наполовину. Он попросил стакан воды и высыпал в него белый порошок. Со страдальческой миной выпив мучнистую смесь, бедняга приобрел пугающе изможденный вид. Какой-то рок: пища становилась все проще, а у желудка оставалось все меньше сил с ней справляться. Ситуация вынуждала Дюкасса обращаться с ним как с ретортой, поддерживая происходящие там процессы каплями и таблетками. Стоило ему получить малейшее удовольствие, и в животе начинало бурлить, потом кипеть, будто в кастрюле. В медицине Дюкасс имел туманные познания, полагаясь на модных врачей, но после каждого приема пищи наступала своего рода агония – с трудом подавляемый страх. Он воспринимал свой недуг как нападение зверя, который, несмотря на все предосторожности, снова и снова настигал его. А с недавних пор, похоже, подключились и другие органы – в правом боку ощущалось что-то горячее, тяжелое, внушавшее неприятную мысль об утюге. Добавились и кошмары бессонницы – самое страшное, поскольку они заставляли Дюкасса все глубже закапываться в свои страдания, а время меж тем ползло красной улиткой.

Он и не предполагал, какой удушливой силой может обладать страх. Сердце начинало кружиться в постоянно ускоряющемся, усиливающемся вихре, дыхание затруднялось. Мысли вставали на дыбы, как обезумевшая при виде пропасти лошадь. Под ногами разверзалось «ничто». Он заглядывал туда – там было темнее и ужаснее, чем все, что может вообразить фантазия, и чудовищно тихо. Дюкассу хотелось кричать, он рыдал бы, если б мог. Чувствовал на лбу холодный пот, во рту – горький привкус. Затем становилось лучше, кризис проходил; он шел в ванную, мылся и растирался полотенцем.

Приступы накатывали в те недолгие часы, когда даже на Монмартре не слышно ни звука. Руки, включавшие ночник, еще дрожали. В комнате, напоминавшей мастерскую художника, на старинную мебель падало слабое сияние. Дюкасс начинал успокаиваться, принимался ходить взад-вперед по коврам, как в палатке. Потом раздавался стук телег, едущих на рынок; в потолочном окне виднелись звезды.

Раньше он любил эти часы. Теперь они приносили воспоминания о великолепных днях и их изобилии. Он знал, что находился там, где удовольствия становятся духовны, нематериальны. Ради их облагораживания, гармонии он сочинял празднества, на них истратил все свое состояние. Оставался вопрос, кто получал более глубокое наслаждение: хозяин праздника или гости, режиссер или зрители, гениальный капельмейстер или аудитория. Дюкасса опьянял зримый результат собственной творческой мощи.

И он снова погружался в пору своего блеска: ночной праздник у лесного озера, знаменитый маскарад в городском особняке. Да, выпадали часы, когда волшебство удавалось, часы, не забытые никем. Жизнь – искусство искусств, поскольку ставит себе на службу всех остальных, не только художников, но и ремесленников – от строителей и ювелиров до поваров и кучеров. И он, Дюкасс, умел пробуждать в слугах и рабочих бесценное тщеславие, возвышающее их усердие до искусства. Еще встречались мастера, работавшие в старых традициях, слуги, для которых служба не являлась только вопросом дохода. Ему удавалось лишний раз объединить людей в живую картину, в большую симфонию. Может, к тому подталкивала ностальгия, неутолимая тоска по ушедшему времени. Правда, черпал он решетом. Но попытка по меньшей мере стоила усилий – превратить склеп в сияющий грот как протест против мира, где повсюду возобладало безнадежное уродство. То были пирровы победы, подобные тем, что баварский Людвиг отвоевывал своими зáмками[7]. Но Дюкасс ни о чем не жалел.

Одни говорили, он просадил тридцать миллионов, другие считали сумму слишком заниженной. Деньги, что в Чикаго гребли лопатой, Леон Дюкасс облагородил, судил им высокое предназначение. В славные времена его брака Дейзи это понимала и гордилась им и сказочным сиянием, каким он ее осветил. На многое она смотрела сквозь пальцы. Со временем Дюкасс стал слишком ею пренебрегать. А такие женщины предпочитают, чтобы на них молились. Точку поставила скверная шутка. Показывая дом гостям, он позволил им заглянуть в спальню жены. «А вот и место искупления грехов» – его слова тотчас передали Дейзи, и они ранили ее сильнее, чем неверность. Дюкасс так и не смог отказаться от подобных бонмо; злобность была его врожденным дефектом.

Теперь судьба вынуждала его скучать на пирах богачей, для которых он разыгрывал из себя maître des plaisirs. Он сидел за столами, где чудо-повара демонстрировали свои искусства подобно Али Бабе и Эскофье[8], поневоле пропуская блюдо за блюдом, и смотрел, как наслаждаются другие. Такая участь выпала Дюкассу.

9

Леон Дюкасс, чья наблюдательность обострялась по мере усиления страданий, не преувеличивал; действительно, нельзя было не заметить, с каким вниманием графиня, когда не обращалась к отцу, устремляла взгляд на Герхарда. Она рассматривала его как охотница. Возможно, поняла, что видела молодого человека, и пыталась вспомнить где, но не исключено, интерес, по предположению Дюкасса, отличался пристрастностью.

Дюкасс, которого юный гость уже почти раздражал, продолжал беседу, прикидывая возможные комбинации. Если удастся свести молодого идиота с этой полусумасшедшей – а они явно потянулись друг к другу, – неизбежным следствием будет скандал. Дюкасс почувствовал, как при мысли о госпоже фон Циммерн ему стало несколько лучше; он думал о ней с удовольствием художника, набрасывающего композицию. Даже несмотря на неприязнь к супруге посла, его захватил сам сюжет, захватил, как устроителя фейерверков, колдующего у себя в каморке над пиротехническим составом, каким он поразит и одновременно напугает избалованную публику.

Он раздумывал. Написать графине письмо? В отношении ее он ничем не рисковал. Мадам Каргане известна своей эксцентричностью. Всякий приближавшийся к ней чувствовал, что она не особо щепетильна и выход за рамки ее скорее забавляет. При всем аристократизме в графине явственно проступала некая двусмысленность, сочетавшаяся с возможностью неожиданных вспышек. В шахматах такие фигуры ходят конем. С упадком общества они стали многочисленнее и раскованнее – удирали с капельмейстерами или в кратчайшие сроки губили себя другими способами. Спустя десятилетия, когда они навечно закрывали глаза в мансарде или лазарете, имя их еще раз появлялось в газетах. Раньше таких отправляли в монастырь.

На красном диване Ирен напоминала Дюкассу картину его друга Лотрека[9] – одну из его благородных натурщиц рядом с богатым любовником. Разумеется, смелостью ее не оскорбить. Но Каргане юмора не понимал. Это придавало остроты, однако держаться полагалось вне игры. Забыв об осторожности, вы рисковали обжечься.

У Дюкасса возникло слабое ощущение, будто возвращаются жизненные силы, здоровье. Испытав новый прилив благожелательности, он обратился к Герхарду и велел налить ему вина.

– Мне бы ваши годы да вашу внешность, – повторил Дюкасс, – я бы Париж за пояс заткнул.

Он вспомнил свою молодость. Леон Дюкасс имел возможность выбирать и выбрал самую богатую. Ее богатство затмевало все остальное, однако смысл приобрело лишь благодаря захватившей его иллюзии. Дюкасс поставил деньги на службу своему предназначению, и Дейзи сразу поняла, что он настоящий, законный управляющий. Он очаровывал тогда не только происхождением, воспитанием, но и особым шармом. Как и Герхард, Леон обладал хрупкой наружностью, однако ж в облаках не витал. Прежде Дейзи знала только цену вещам; он же обучил ее новой науке, открыл более глубокий мир. Благодаря ему она познала собственную значимость, цену себе.

Дюкасс влил в нее душу. В походке, осанке, выборе украшений и гардероба она стала его творением. Дейзи говорила, чувствовала и думала, как муж. Блистательный педагог, он сперва одарил ее сознанием этой ценности, напитал им ее существо, дабы затем воплотить его в образе. Основой их любви стал вкус, а тем самым она оказалась крепче любой страсти. Удовлетворяя тщеславие людей, в особенности женщин, вы не подвергаетесь никакому риску. И женщина на красном диване доступна, как любая другая. Дюкасс опять положил исхудалую руку на локоть Герхарда:

– Видите ли, дорогой друг, вы слишком робки, часто без повода краснеете и живете в мечтах. Оставьте. Вам необходимо проснуться и спуститься в мир – тогда все мечты станут явью.

10

Так Дюкасс затронул тему, часто занимавшую Герхарда, хотя и с противоположной точки зрения. Кроме того, его вдохновляли скорее чувства, нежели мысли, а их он на освещенную сторону бытия не переносил. Множество людей, прежде всего юных, оставляют свои силы в романах, которые не осмеливаются написать, не говоря уже о том, чтобы прожить в действительности. В отличие от Дюкасса Герхард полагал, что мир грез в один прекрасный день может стать явью. Двери откроются створками внутрь, и войдет чудо. В этом и заключалось его воздействие на людей, сильное притяжение. Он слышал соседа, продолжавшего его поучать:

– Если вам нравится женщина, вы должны добиваться ее явным образом, что не только позволяется, но предполагается; это правила игры. В любви охотятся друг на друга. Охотница при любых обстоятельствах рада, когда ее стрела попадает в цель. В ней укрепляется осознание собственной власти. Мужчина должен подать знак, ответить – такова природа вещей. – Дюкасс нарастил благожелательность. Улыбка промелькнула по опустошенному лицу. – В вашем случае успех обеспечен. Но только пустой фат что-то себе затем навоображает. В общем-то успех ждет каждого, кто уверен в себе и сумеет повести дело. Поэтому так часто можно видеть, как бедные, уродливые мужчины везут домой красивых, богатых женщин. С тех пор как разрушилось общество, здесь тоже больше нет никаких границ, заповедных зон или закрытых сезонов. Свободная охота относится к основным правам.

Это с давних пор служило Дюкассу девизом, и он добыл знатный трофей. Не все родственники с ним согласились, и все считали его брак мезальянсом. Отец предупреждал: «Когда честь становится продажной, наступает Судный день». Таковы были воззрения минувшей эпохи, трогательные, но несущественные. Монархисты без короля, вельможи, к которым можно послать домой судебного пристава, подобно рыцарям после изобретения пороха, жили в мире, утратившем реальность. У них пока не сложилось ни малейшего представления о том, что значит властвовать и получать от этого удовольствие в нынешнюю эпоху. И разве не они гуськом в сумерках, украдкой приходили к Дюкассу, выпрашивая у него те или иные суммы? Практика и теория. Вообще с тех пор как дворянство стало означать лишь приятный образ жизни, появилось намного больше свободы.