
Полная версия:
Трилогия «Сварогов Ковчег» книга 1 «Искра»

Юлия Соло
Трилогия «Сварогов Ковчег» книга 1 «Искра»
Трилогия «Сварогов Ковчег»
Книга 1. «Искра»
Пролог. Пепел первых узлов
В узкой, заваленной сланцевыми валунами пещере над скованной льдом рекой пахло не дымом очага — пахло паленой шерстью, кислым озоном и раскаленным камнем.
Снаружи, за кривой щелью лаза, забитой шкурами и мерзлым хворостом, завывал ледяной ветер палеолита, несущий с севера сухую, колючую снежную крупу. Но внутри каменного мешка стояла удушливая, суховатая жара, словно кто-то раздул под ногами кузнечный горн. На плоском, закопченном базальтовом валуне, покрытом сажей и бурыми разводами засохшей крови, лежали три узкие полоски выделанной лосиной кожи, два берестяных лоскута и моток жесткой, некрученой пеньковой бечевы.
Старик-писец по имени Волот сидел на корточках, низко склонившись над камнем. Пальцы его левой руки были обрублены по первую фалангу еще в позапрошлую стужу, а на правой костяшки лопнули до самой кости от сухого мороза, но двигались они с пугающей, выверенной точностью. Узел за узлом, петля за петлей он затягивал жесткую пеньку, вплетая в нее мелкие, острые как бритва осколки черного, блестящего на срезе камня — Свароговой окалины, выбитой из упавшей с неба руды.
Рядом, привалившись спиной к влажной, покрытой изморозью стене пещеры, тяжело и хрипло дышал охотник Рудан. В его правом боку темнела рваная рана, стянутая сыромятными жилами, а в здоровой руке он мертвой хваткой сжимал короткое ясеневое копье с широким, пористым наконечником из серой громовой стрелки. Три луны назад племенные кузнецы закалили этот клинок в ледяной воде омута, где утопили старого каменного идола, чтобы металл научился пить чужую силу и не плавился от божественного огня.
— Быстрее, дед, — просипел Рудан, сплевывая на камень розовую слюну и прислушиваясь к глухим, тяжелым ударам, от которых с потолка пещеры сыпалась известковая крошка. — Он почуял нашу кровь. Идет по следу.
— Не торопи руку, охотник, — тихо, без тени страха ответил Волот, не поднимая слезящихся от копоти глаз. — Узел, завязанный в спешке, развяжется от первого ветра. А в этих петлях — его Имя. Пока Имя заперто в пеньке и бересте, смертный может ранить бессмертного. Если же нить лопнет — не спасет ни камень, ни лед.
Снаружи раздался звук, похожий на треск ломающегося векового дуба. Многотонный валун, которым охотники завалили вход в пещеру перед закатом, сдвинулся с места, сдирая пласты слежавшегося снега и мерзлой глины.
В узком проеме возник силуэт. Он не был похож ни на пещерного медведя, ни на великана из племенных сказок. В пещеру втиснулось существо, сотканное из серого, потрескавшегося базальта, обугленной плоти и тлеющих в глубине груди багровых углей. На месте лица у него темнела гладкая, лишенная черт каменная маска, прорезанная двумя узкими горизонтальными щелями, из которых сочился сухой, обжигающий жар.
Выжига. Палач пантеона. Тот, кого верхние боги спустили на землю, чтобы выжечь память о них из голов слишком умных смертных.
Воздух в пещере мгновенно стал сухим и колючим, как перед степным пожаром. Сухая трава на подстилке в углу задымилась и вспыхнула без единой искры. В ноздри ударил невыносимый, удушливый смрад мокрой псины, жженого волоса и раскаленной руды.
— Вы записали то, что вам не принадлежит, — произнес Выжига. Голос его не звучал в воздухе — он тяжелым, раскаленным камнем ворочался прямо в черепах обоих людей, выбивая из носа теплую сукровицу. — Тот, кто связывает Имя бога в узел, становится его хозяином. Я сотру ваши петли, ваши свитки и ваши кости.
Рудан не стал кричать. Охотник рванулся вперед с места, вкладывая весь остаток сил и вес израненного тела в прямой удар коротким копьем. Пористый наконечник из громовой стрелки с сухим, трескучим звоном вошел в каменную грудь палача.
Полыхнула слепящая синяя искра. Выжига глухо, утробно зарычал — впервые за тысячи лет железо смертного пробило его базальтовую броню, оставив дымящуюся, пахнущую грозой трещину, из которой потекла густая, черная как деготь сукровица. Но удар лишь задержал палача на два удара сердца. Раскаленная каменная ладонь наотмашь ударила Рудана в грудь, отшвырнув охотника к дальней стене пещеры с глухим хрустом сломанных ребер.
Выжига шагнул к Волоту, занося пылающую руку над расстеленными на базальте берестяными свитками и наузами.
Но старик не отпрянул и не закрыл лицо руками. В ту долю секунды, пока палач добивал охотника, Волот успел затянуть последний, замковый узел на пеньковой бечеве, с размаху швырнул готовый науз прямо в разверстый обсидиановый ковчежец, выдолбленный в каменном полу пещеры, и наотмашь полоснул себя обломком кремня по ладони, заливая узел собственной горячей кровью.
— Твое Имя заперто, палач! — хрипло выкрикнул Волот, наваливаясь грудью на крышку ковчега.
Огонь Выжиги ударил в упор, мгновенно превращая старика в горстку серого, невесомого пепла. Но было поздно. Кровь замкнула контур, и узел затянулся намертво.
Синяя, ледяная воронка Нави распахнулась из обсидианового ящика, с ужасающим, ревущим свистом втягивая в себя раскаленное тело палача. Каменная маска Выжиги пошла радиальными трещинами, из щелей вырвался ослепительный белый свет, и через мгновение многотонная туша бога свернулась в тугую спираль, с глухим пушечным хлопком захлопнувшись внутри черного камня.
В пещере снова стало тихо и морозно. На базальтовом полу лежал лишь остывающий обсидиановый ковчежец с глубокой трещиной поперек крышки — след последнего удара палача — да два уцелевших берестяных свитка, закатившихся в щель под валун в углу пещеры. Крохи знания, которые Выжига не успел сжечь. Им предстояло пролежать в мерзлой земле пятнадцать тысяч лет.
Акт I. Скол и порог
Глава 1. Раскоп под Плёсом.
Летняя археологическая практика в Ивановской области пахла не романтикой древних курганов, а сырой, липкой глиной, прелой крапивой и дешевым репеллентом от комаров, который переставал работать ровно через пятнадцать минут после нанесения.
Палаточный лагерь истфака стоял на высоком волжском откосе в трех километрах от Плёса, скрытый от случайных туристов стеной старых берез и зарослями ивняка. Снизу, со стороны реки, доносился ровный плеск воды и далекий, ленивый гудок прогулочного теплохода, но здесь, в овраге, стояла душная июльская жара.
Артём Дроздов сидел на дне двухметрового шурфа, методично счищая садовой кисточкой слой темного суглинка с обнажившегося пласта плотного известняка. На носу у двадцатилетнего третьекурсника постоянно сползали очки в тонкой металлической оправе, а выгоревшая футболка на спине давно потемнела от пота. За три недели раскопок студенты подняли лишь пару ржавых рыболовных крючков семнадцатого века, горсть битой гончарной керамики да старую медную пуговицу — улов, от которого руководитель практики, доцент Сергей Петрович, только мрачно морщился и уезжал в Приволжск за продуктами и сигаретами.
— Тёма, хорош землю гладить, обед стынет! — сверху, с края деревянной опалубки, свесилась стриженая голова Дэна Шилова по прозвищу Кабан. Дэн не учился на истфаке — он вылетел со второго курса автомеханического еще зимой и приехал с другом детства за компанию, устроившись в экспедицию разнорабочим, чтобы не торчать летом в душной городской общаге. В одной руке он держал пластиковый контейнер с гречкой и тушенкой, а в другой — два толстых ломтя черного хлеба. — Вера сказала, если через пять минут не вылезешь, она твою порцию местному коту отдаст. А кот тут такой, что сам кого хочешь сожрет.
— Подожди, Дэн, не шуми, — Артём даже не поднял головы, вглядываясь в открывшийся под слоем глины плоский серый камень. — Смотри сюда. Здесь не просто материковый валун. Порода сверху обожжена до черноты, а по самому краю идут четкие насечки. Это не славянская вязь десятого века, это гораздо глубже.
Дэн тяжело спрыгнул на дно раскопа, подняв облачко сухой пыли, и присел рядом на корточки. При всей своей грузной, медвежьей комплекции двигался он удивительно мягко и бесшумно, словно привык не привлекать к себе лишнего внимания.
— Камни как камни, — пожал широкими плечами Кабан, жуя хлеб. — Обычный булыжник, каких по всей Волге навалом. Давай сфоткаем для отчета, засыплем и пойдем пожрем. У меня спина уже от вашей лопаты отваливается.
— Нельзя засыпать, под ним пустота, — Артём постучал деревянным черенком кисточки по центру плиты. Камень отозвался глухим, полым звуком, словно под ним скрывался погреб или выложенный изнутри каменный ящик.
В этот момент по приставной лестнице в шурф спустилась Вера. Двадцатидвухлетняя аспирантка-филолог с туго заплетенной русой косой, в выцветших джинсах и с планшетом под мышкой выглядела здесь единственным человеком, который действительно понимал, зачем они копают эту яму в глухом овраге. В отличие от Артёма, который верил только в стратиграфию, радиоуглеродный анализ и сухие цифры отчетов, Вера таскала с собой толстые тетради с зарисовками народных орнаментов и часами пропадала в местных краеведческих архивах.
— Опять нашел следы гиперборейцев, Дроздов? — усмехнулась она, присаживаясь с другого края плиты и включая налобный фонарь. — Сергей Петрович уехал в Приволжск на старом универсале, сказал без него нижний горизонт не трогать, а то опять слои перемешаешь.
— Посмотри на кромку, Вера, — Артём подвинулся, уступая ей место у расчищенного участка, и поправил очки. — Я сравнил эти знаки с праиндоевропейскими корнями, которые мы разбирали весной на спецсеминаре. Это не случайный орнамент. Это запорный код, древние черты и резы. А внутри — гляди, между камнями торчит кусок пеньки. Она не сгнила за тысячи лет!
Вера наклонилась ниже, направляя узкий луч фонаря в темную щель под известняковой плитой. Ее тонкие пальцы, привыкшие к работе с ветхими берестяными грамотами в новгородских и московских фондах, осторожно коснулись серого, почти окаменевшего узла, завязанного на толстой некрученой бечеве.
Улыбка медленно сползла с лица девушки.
— Это не простая пенька, Артём, — тихо произнесла она, вглядываясь в сложное, многослойное переплетение петель, уходящее вглубь ниши. — И это не погребение. Это науз. Охранный узел. Такие завязывали не для того, чтобы мертвый не вышел наружу... а чтобы то, что заперто внутри, никогда не проснулось.
Дэн, до этого лениво смотревший на их возню, вдруг замер. Пластиковый контейнер с тушенкой в его руке едва заметно дрогнул. Он перевел тяжелый, неподвижный взгляд на темную щель под камнем, и его широкие плечи на миг напряглись так, словно он ждал удара в спину.
Но уже через секунду Кабан тряхнул головой и криво ухмыльнулся, возвращая на лицо привычную беспечную маску.
— Похоже на меня после зимней сессии, такой же закрытый, — хмыкнул он, хлопнув Артёма по плечу тяжелой ладонью. — Всё, хорош, археологи, пошли жрать, а то тушенка жиром пойдет.
Артём хотел ответить, но в этот миг край известняковой плиты, подмытый вчерашним проливным дождем, с сухим, скрежещущим звуком просел вниз. Тяжелый камень съехал в сторону, открывая глубокую, выложенную диким камнем нишу, в которой тускло блеснул черный, гладкий как стекло обсидиановый ковчежец с глубокой, рваной трещиной поперек крышки.
Глава 2. Первая.
Палаточный лагерь экспедиции стоял на высоком волжском откосе, заросшем старыми березами и высокой крапивой, в паре километров от крайних плёсских дач. К вечеру дневная духота спала, с реки потянуло сырой прохладой, пахнущей тиной, прелыми водорослями, березовым дымком костра и тушеной картошкой из общей походной кухни.
Руководитель практики, доцент исторического факультета Сергей Петрович, вернулся из Приволжска на своем старом, забрызганном засохшей глиной универсале уже в густых сумерках. Осмотрев извлеченный из ниши обсидиановый ящик, который студенты осторожно перенесли на раскладной стол у штабной палатки, он только присвистнул, покрутив седыми усами.
— Ну, молодежь, тянет на приличную статью, а то и на кандидатскую, — пробормотал доцент, аккуратно протирая край камня чистым носовым платком и вглядываясь сквозь толстые линзы очков в трещину. — Порода вулканическая, чистое стекло, откуда ей в Ивановской области взяться — ума не приложу. Ближайший выход на Урале или на Кавказе. Значит, привозной. Торговый путь по Волге работал задолго до варягов и булгар. Вскрывать не смейте, даже не дышите на него. Утром повезу в город, в лабораторию на томографию и рентген. Положите пока в штабной вагончик под навесной замок.
Но спать в ту ночь никто из троицы не собирался.
Едва Сергей Петрович поужинал и ушел в свою палатку на другом краю поляны, а первокурсники расползлись по спальникам, Артём, Вера и Дэн заперлись в тесном, пропахшем старым линолеумом, сыростью и бумажной пылью строительном вагончике, который служил походной камералкой. Над длинным, сколоченным из неструганых досок столом тускло гудела энергосберегающая лампа, питавшаяся от тарахтящего за стеной бензогенератора.
Обсидиановый ковчежец лежал прямо под направленным светом настольной лупы. Вблизи он казался еще более чужеродным, чем на дне раскопа: черный, идеально отполированный камень не отражал желтый свет лампы, а словно втягивал его внутрь, оставаясь глухим, матовым и удивительно теплым на ощупь, хотя в вагончике уже тянуло ночным речным сквозняком.
— Смотри, Вера, — Артём развернул на столе лист миллиметровки с перерисованными в масштабе знаками и ткнул грифелем карандаша в крайний угловой символ. — Вот здесь, на стыке граней. Четкая структура праиндоевропейского корня, я такие же видел в атласе по археологии Южного Урала. Это не случайный орнамент, это настоящие черты и резы, только на несколько тысяч лет старше.
Вера, сидевшая напротив на перевернутом деревянном ящике из-под тушенки, закатила глаза и отпила остывший, пахнущий дымом чай из жестяной кружки.
— Дроздов, я тебя когда-нибудь учебником по исторической палеографии прибью, честно слово, — вздохнула она, наклоняясь к ковчежцу и поправляя сбившуюся на плечо русую косу. — Не мешай всё в одну кучу ради красивой теории. «Черты и резы» — это славянская дохристианская письменность, девятый-десятый век нашей эры, о ней еще черноризец Храбр писал. А этому камню по стратиграфии слоя тысяч пятнадцать, не меньше. Здесь нет ни славян, ни индоевропейцев в их позднем виде. Это праязык. Базовый код, из которого потом выросли и руны, и глаголица, и северное узелковое письмо.
— Суть одна — это замок, — упрямо возразил Артём, сдвигая сползшие на кончик носа очки. — И посмотри на трещину поперек крышки. Камень лопнул еще в древности, но не открывается. Внутри явно пустота.
Дэн, развалившийся в углу вагончика на свернутых спальных мешках, весь вечер не проронил ни единого слова. Он сидел, привалившись широкой спиной к фанерной стене, и неотрывно, не мигая смотрел на черный ящик, медленно крутя в загрубевших пальцах тяжелую шестигранную монтировку, которую зачем-то притащил из багажника своей «Нивы».
— Вы бы не лезли в него руками, — глухо, без привычной шутки буркнул Кабан. — Сказал же Петрович — утром в город отвезет, там умные люди в белых халатах разберутся. Чего вам не спится?
— Да мы только сделаем макросъемку при боковом освещении для моей курсовой, — отмахнулся Артём, подвигая настольную лампу на гибкой ножке ближе к артефакту. — Вера, подержи лупу под углом. Видишь внутри трещины? Там бечева. Обычная крученая пенька, но она натянута как стальная струна.
Вера прищурилась, всматриваясь сквозь увеличительное стекло в узкую, темную щель на черной крышке. В глубине камня действительно виднелся сложный, туго затянутый узел — точь-в-точь такой же по геометрии, какие она видела на древних берестяных амулетах в новгородских и московских фондах, только сплетенный с пугающей, нечеловеческой плотностью.
— Странно, — прошептала девушка, невольно подаваясь вперед и задерживая дыхание. — Узел завязан так, будто его тянули с двух сторон одновременно. И смотри, волокна пропитаны чем-то темным, похожим на засохшую смолу или... Если перерезать хоть одну нить...
Она не успела договорить.
Артём, пытаясь поудобнее развернуть тяжелый ковчежец под узким лучом лампы, не рассчитал усилия. Гладкий, матовый обсидиан неожиданно легко, словно смазанный маслом, скользнул по неструганым доскам стола к самому краю. Инженер инстинктивно перехватил падающий ящик обеими руками, и его правая ладонь с силой прижалась прямо к острому, как бритва, зазубренному сколу трещины на крышке.
Острая, обжигающая боль полоснула кожу. Артём дернулся и выдернул руку, сжимая рассеченную ладонь, из которой на черный камень тут же упали три тяжелые, темные капли крови.
В вагончике на долю секунды стало абсолютно, оглушительно тихо. Перестал гудеть плафон над столом, а за фанерной стеной словно захлебнулся, чихнул и затих бензогенератор.
Капли крови не растеклись по гладкому обсидиану. Они с тихим, змеиным шипением втянулись внутрь узкой трещины, мгновенно пропитывая сухую, окаменевшую пеньку науза.
Внутри ковчежца глухо, по-металлическому щелкнуло, словно сорвалась перетянутая до предела пружина. Пеньковый узел вспыхнул изнутри холодным, мертвенно-синим огнем и за доли секунды рассыпался в невесомый серый пепел.
— Назад! Ложись! — рявкнул Дэн, вскакивая с пола быстрее, чем Артём успел моргнуть.
Крышка обсидианового ящика не откинулась — она вскипела. Из узкой щели под чудовищным давлением ударила тугая, невидимая волна сухого, обжигающего жара, от которой с сухим звоном лопнула стеклянная колба настольной лампы. В тесном пространстве вагончика мгновенно завоняло паленой шерстью, кислым грозовым озоном и мокрой псиной.
Артёма отшвырнуло спиной на деревянные ящики, выбив воздух из легких. Вера глухо вскрикнула, закрывая лицо руками от летящих во все стороны мелких осколков стекла, а бумажные листы с чертежами на столе почернели по краям и свернулись в ломкую труху.
На месте ковчежца не появилось ни монстра с рогами, ни туманного призрака. Из расколотого надвое обсидиана вырвался плотный, гудящий сгусток черного марева, который с глухим пушечным хлопком пробил фанерную крышу вагончика и ушел в ночное июльское небо над Волгой, оставив после себя лишь оплавленный, дымящийся камень и ледяную, звенящую тишину в ушах.
Глава 3. Выжига.
Он не упал с неба огненным столбом — он втянулся в этот мир сквозь узкую щель, как густой, раскаленный дым в печную трубу.
Сгусток черного марева, вырвавшийся из треснувшего обсидианового ковчежца, пробил фанерную крышу вагончика и растворился в ночном воздухе над волжским откосом. Несколько долгих минут Выжига не имел ни тела, ни веса. Он висел над темной, медленной лентой реки, оглушенный чужим, плотным миром, который за пятнадцать тысяч лет изменился до неузнаваемости.
Пахло не дымом костров и не свежей кровью мамонтов. Снизу, от уснувшего на берегу городка, тянуло горелой резиной, сладковатым выхлопом солярки и холодным, мертвым озоном от гудящих проводов над головой. Небо над ним больше не было чистым — его резали невидимые, плотные сети радиоволн, сотовых вышек и спутниковых лучей, от которых фантомную суть палача неприятно покалывало, словно от мелкой металлической стружки.
Выжига сжал свою рассеянную суть в тугой узел и рухнул вниз, на пустынную обочину старой асфальтовой дороги в полукилометре от раскопок.
Ему нужна была оболочка. Своя, первородная плоть из серого базальта и огня осталась запечатанной по ту сторону узла — пробить такую массу сквозь крошечную трещину в ковчежце он не мог. Но вокруг лежал мир, полный забытой золы, ржавого железа и теплой, неглубокой человеческой памяти.
По дороге, подсвечивая речной туман тусклыми желтыми фарами, медленно полз старый, проржавевший «Жигуль» с прицепом, груженным мешками с цементом. За рулем, зевая и щурясь от ночной усталости, сидел худой мужик в засаленной спецовке.
Выжига не стал ломать машину. Он просто шагнул в свет фар, заставив старый карбюраторный мотор захлебнуться и заглохнуть.
Мужик чертыхнулся, крутанул ключ зажигания — стартер жалобно щелкнул и замолчал. Выругавшись громче, водитель толкнул дверцу и вышел на обочину, доставая из кармана дешевую китайскую зажигалку.
— Эй, мужик, ты чего посреди дороги встал? — хрипло спросил он, вглядываясь в темноту перед капотом. — Не видишь, груженый иду...
Выжига не ответил. Он подошел вплотную, и воздух вокруг загустел, мгновенно высушив ночную росу на придорожной траве. Завоняло паленой шерстью и раскаленным камнем.
Мужик не успел даже вскрикнуть — его дыхание перехватило сухим, обжигающим жаром. Палач положил невидимую ладонь ему на грудь, вплавляя собственную суть в чужую нервную систему, переписывая кости, сухожилия и память под свою мерку.
Тело водителя выгнулось дугой, сухо хрустнули позвонки, вытягиваясь на полголовы выше. Глаза налились тусклым, угольным светом и тут же погасли, обретая спокойное, тяжелое человеческое выражение.
Выжига медленно разжал и сжал чужие, загрубевшие от цемента пальцы. Прислушался к глухому, мерному стуку нового сердца. Оно было слабым, смертным, лишенным прежней циклопической мощи, но оно позволяло ходить по этому миру незамеченным и дышать этим грязным воздухом.
Палач подошел к открытой дверце «Жигулей», снял с сиденья старую темную куртку, накинул на плечи и порылся в бардачке. На свет божий появился потертый паспорт, пачка мятых купюр и дешевый смартфон с треснувшим защитным стеклом.
Выжига провел большим пальцем по экрану. Стекло вспыхнуло, выдав сетку цветных иконок и полоску сотовой связи. Внутри этой крошечной стеклянной коробочки билась слабая, но до боли знакомая искра — отголосок того самого небесного огня, которым когда-то владел Сварог.
На губах бывшего водителя проступила медленная, почти ласковая усмешка.
— Значит, вы научились прятать молнии в карман, писцы, — тихо произнес Выжига, проходясь по чужой памяти, впитывая названия городов, карту дорог и устройство этого нового мира. — Но имена ваши все равно остались в земле. Пора возвращать долги и отпускать уставших.
Он сел за руль, повернул ключ — мотор послушно заурчал, — и старая машина, развернувшись через сплошную, неторопливо покатила в сторону Приволжска. Охота началась.
Глава 4. Соседи по даче.
Старый бревенчатый дом на окраине дачного поселка под Плёсом пах сушеной мятой, печным дымом и свежей масляной краской, которой Пётр Ковалёв еще вчера подновлял резные наличники.
В просторной кухне, обшитой потемневшей от времени вагонкой, горела уютная желтая лампа под старым тканевым абажуром. Сорокатрехлетний Пётр, крепкий, коренастый мужчина с въевшейся в глубокие складки ладоней металлической пылью и мелкими точками старых сварочных ожогов на предплечьях, сидел за столом и неторопливо перебирал в пластиковом органайзере электроды для инвертора. Напротив него его жена Галина, приехавшая в двухнедельный отпуск после изматывающих суточных смен на городской станции скорой помощи, раскладывала по стеклянным банкам свежую, только что собранную малину.
На продавленном диване у стены, уткнувшись в экран смартфона в больших беспроводных наушниках, лежала тринадцатилетняя Полина — угловатая, вечно недовольная подросток с выкрашенной в ярко-синий цвет челкой. А за маленьким столом у окна десятилетняя Алиса старательно выводила фломастерами в толстом альбоме огромного рыжего кота с тремя пушистыми хвостами.
— Петь, ты завтра утром на раскопки к студентам заглянешь? — спросила Галина, плотно закручивая жестяную крышку на банке. — Я пирогов с яблоками и корицей напекла, отнесешь ребятам в корзинке. А то сидят там в овраге на одной тушенке да макаронах, худые все, смотреть жалко.
— Загляну, конечно, — кивнул Пётр, добродушно усмехнувшись. — Заодно парню этому здоровому, Дэну, обещал глушитель на его старой «Ниве» подварить. Прогорел совсем, ревет на всю округу как трактор без резонатора.
— Опять к этим ботаникам попрётесь, — буркнула Полина, сдвинув одно ухо наушников и закатив глаза. — Мам, ну мы же на дачу отдыхать приехали! Я завтра с утра в Плёс на набережную хотела сходить, пофоткаться у Левитана, а вы с утра пораньше по глиняным оврагам таскаться собрались.
— Не ворчи, Поля, — спокойно отозвалась мать, вытирая руки вафельным полотенцем. — Прогуляешься после обеда, никуда твоя набережная не убежит. Алиса, ложись давай, двенадцатый час уже, завтра с утра на речку купаться пойдем.
Младшая дочь не ответила. Она перестала водить фломастером по бумаге и сидела совершенно неподвижно, выпрямив спину и уставившись в темное оконное стекло, за которым чернел заросший малиной и старыми яблонями сад.
— Алис? Ты чего замерла? — Пётр нахмурился и повернул голову к окну.

