Мой невыносимый босс и прочие неприятности

Обычное, математически доказуемое, хотя и редкое совпадение.

«Черный лебедь» Нассима Талеба в чистом виде.

Настя, со своим хаосом и звенящими браслетами, просто устроила истерику в нужную секунду.

Возможно, она неосознанно считала микровыражения лиц китайских делегатов.

Возможно, где-то в кулуарах или в кофейне на первом этаже она услышала обрывок разговора на английском о финансовых проблемах консорциума и ее мозг трансформировал это в бред про Плутон и Скорпиона.

Как бы там ни было, магии не существует.

Астрологии не существует.

Существуют инсайдерская информация, статистика и слепой, тупой случай.

Сворачиваю на подземную парковку нашего бизнес-центра, глушу мотор и поправляю манжеты белоснежной рубашки.

Я снова контролирую свою жизнь.

Я готов терпеть присутствие этой девчонки в моем офисе ради душевного спокойствия Олега, но правила игры будут диктовать не звезды, а я.

Лифт бесшумно возносит меня на сорок второй этаж.

Створки разъезжаются.

Я делаю шаг в наш идеально вылизанный холл, оформленный в строгих тонах серого сланца и матового стекла, и тут же останавливаюсь как вкопанный.

Запах.

Тяжелый, густой, приторно-сладкий аромат, от которого мгновенно свербит в носу.

Пахнет так, словно я ошибся этажом и вышел в лавке индийских благовоний где-нибудь на Гоа, а не в ведущей инвестиционной компании столицы.

Я резко толкаю стеклянную дверь приемной.

— Жанна, что за вонь в... — фраза застревает у меня в горле.

Секретарши на месте нет. Зато есть Настя.

Она стоит на дорогущем кожаном кресле Олега, которое зачем-то выкатила на середину приемной, и тянется к вентиляционной решетке под потолком.

В зубах она сжимает моток красной шерстяной нити.

В одной руке у нее скотч, а в другой — уродливая связка китайских медных монет с квадратными дырками посередине.

Но это не самое страшное.

Самое страшное — это то, во что превратилась моя шикарная приемная.

На ручке стеклянной двери в переговорную болтается «музыка ветра» из бамбуковых трубок, которая при каждом сквозняке издает звук, похожий на лязг кастрюль.

Над кулером с водой прилеплен какой-то бумажный глаз, нарисованный синим маркером.

А на углу стола Жанны, прямо возле селектора, громоздится кусок фиолетового камня размером с хороший мужской кулак.

Я медленно, очень медленно перевожу взгляд на Настю.

Она тянется вверх, пытаясь приклеить монеты к потолку. Ее короткий бесформенный кардиган задрался, а юбка из какой-то дурацкой цветастой ткани натянулась на бедрах.

Я смотрю на нее, и внутри меня поднимается глухая, тяжелая волна раздражения, замешанного на эстетическом неприятии.

Она полная.

Не «в теле», не «с формами», а именно полная.

Слишком много мягкости.

Никаких строгих линий, никакой геометрии, к которой я привык.

Круглые щеки, полные руки, тяжелые бедра.

Я привык к другим женщинам — элегантным, подтянутым и динамичным.

В Насте нет никакой динамики. Одно сплошное сопротивление среде.

Она физическое воплощение отсутствия дисциплины.

Она не может контролировать даже собственный вес — так как же она собирается контролировать инвестиционные портфели?

Кресло под ней предательски скрипит и слегка откатывается в сторону на своих колесиках. Настя взмахивает руками, ловя равновесие, красная нитка падает изо рта.

— Какого. Черта. Здесь. Происходит? — мой голос звучит тихо, но с той звенящей стальной ноткой, от которой стажеры обычно седеют.

Настя вздрагивает всем своим мягким телом, резко оборачивается и, естественно, теряет равновесие. Кресло едет назад, она летит вперед.

Мои рефлексы срабатывают быстрее, чем мозг успевает выдать команду «пусть падает».

Я делаю два длинных шага, перехватываю ее за талию и с силой ставлю на пол.

Мои пальцы впиваются в ее бока, ощущая сквозь ткань кардигана эту проклятую раздражающую мягкость.

От нее пахнет ванилью, бумагой и тем самым удушливым ладаном, который пропитал весь этаж.

Я мгновенно отдергиваю руки, словно обжегшись, и делаю шаг назад.

— Артур Викторович! — она выдыхает, прижимая ладонь к груди.

Ее глаза, огромные и какие-то нелепо-блестящие, смотрят на меня с испугом, который тут же сменяется возмущением.

— Вы меня напугали! Нельзя же так подкрадываться! У меня чуть астральное тело от физического не оторвалось!

— Я сейчас тебе физическое тело от зарплаты оторву, — цежу я сквозь зубы. Мой взгляд мечется по приемной. — Что это за цыганский табор, Анастасия? Что за побрякушки на моих дверях?

— Это не побрякушки! — она поправляет юбку, вздергивая свой мягкий упрямый подбородок. — Это защитные артефакты! Вы хоть знаете, что сегодня ночью Марс вошел в знак Рака? Это орбис падения! Вся агрессивная мужская энергия становится скрытой, подлой, направленной на разрушение структуры! Офис сейчас беззащитен перед энергетическими пробоями! Я вешаю монеты изобилия в сектор богатства, чтобы компенсировать...

— Хватит! — рявкаю я так, что бамбуковая «музыка ветра» на двери жалобно звякает.

Настя замолкает, хлопая ресницами.

Глава 6. Артур

Подступаю к ней вплотную. Разница в росте заставляет ее запрокинуть голову.

Я нависаю над ней, чувствуя, как внутри пульсирует ярость.

Я готов терпеть ее некомпетентность ради Олега. Я готов дать ей этот чертов диплом. Но я не позволю превращать мой бизнес в цирк-шапито.

— Послушай меня внимательно, — мой голос понижается до угрожающего шепота, я чеканю каждое слово, глядя прямо в ее расширенные зрачки. — Мы — инвестиционно-консалтинговая фирма. К нам приходят люди, которые доверяют нам миллиарды. Они ожидают увидеть здесь графики, аналитику, сухие цифры и дорогие костюмы. Если хоть один из моих клиентов — хоть один! — увидит этот фиолетовый булыжник на столе... — я, не глядя, тычу пальцем в сторону камня, — или услышит звон этих дурацких трубочек, он решит, что мы поехали крышей. И будет абсолютно прав.

— Это аметистовая друза! — пищит она, не отступая ни на миллиметр, хотя я приблизился к ней настолько, что чувствую тепло ее дыхания. — Она очищает пространство от токсичных мыслей!

— Единственное, что здесь токсично, — это твое влияние на мою нервную систему.

Я делаю еще полшага вперед.

Теперь нас разделяет едва ли пара десятков сантиметров.

Я вижу, как у нее на шее, прямо над воротником блузки, бешено бьется жилка.

Ей страшно. Но она, черт возьми, стоит на своем.

Эта глупая, мягкая, круглая девчонка с нелепыми идеями пытается противостоять мне в моем же офисе.

— Я спасла вам контракт! — вдруг заявляет она, и ее голос дрожит от обиды. — Если бы не я, вы бы перевели деньги мошенникам! Вы сами несколько дней назад просили меня составить прогноз на немцев! А теперь кричите на меня из-за пары монет!

— То, что случилось с китайцами, — статистическая погрешность! — отрезаю я, наклоняясь еще ближе. Мои глаза сужаются. — Слепое совпадение. Удача. Называй, как хочешь. Я повелся на это, потому что был в состоянии стресса. Но сегодня понедельник. И мы возвращаемся в реальность. В моей реальности нет места для планет в орбисе падения.

Она смотрит на меня. В ее глазах нет ни слез, ни извинений. Только абсолютное упрямство, которое так не вяжется с ее пухлыми губами и круглыми щеками.

— Вы боитесь, — вдруг тихо говорит она.

Я замираю.

— Чего?

— Вы боитесь того, чего не можете рассчитать в своем экселе, Артур Викторович. Вы боитесь, что мир сложнее, чем ваши формулы. Вы такой весь из себя правильный, застегнутый на все пуговицы... — она скользит взглядом по моему галстуку, затем по лицу. — Но вы чувствуете, что это работает. И это вас бесит.

В офисе повисает звенящая тишина. Слышно только гудение серверов за стеной.

Я смотрю на ее губы, которые только что произнесли эту непростительную дерзость.

Внутри меня что-то щелкает.

Странное, темное, совершенно иррациональное желание — не то придушить ее на месте, не то схватить за плечи и встряхнуть так, чтобы из нее вылетели все ее дурацкие астрологические бредни.

Мой взгляд невольно опускается ниже, на мягкую линию ее шеи, на ключицы, скрытые под тканью.

Нет. Абсолютно нет.

Я резко отстраняюсь, разрывая зрительный контакт, и выпрямляюсь во весь рост. Воздух между нами мгновенно остывает.

— У тебя есть ровно десять минут, — чеканю я ледяным тоном, глядя поверх ее головы. — Десять минут, чтобы снять все это барахло, проветрить приемную от этой вони и сесть за свой стол. И если я еще раз услышу слово «Марс», «Плутон» или «энергия», ты полетишь отсюда на улицу без всяких справок о практике. А твой брат не сможет тебе помочь, потому что я закрою ему доступ в здание.

Я круто разворачиваюсь, подхожу к двери своего кабинета, берусь за холодную металлическую ручку.

— Вы не сможете меня уволить, — доносится мне в спину ее тихий, но уверенный голос.

Я замираю, стиснув челюсти, и оборачиваюсь через плечо.

Настя стоит посреди приемной, сжимая в кулаке красную нитку с монетами. Она не выглядит испуганной. Она выглядит как боец, который только что осознал правила игры.

— И почему же? — спрашиваю я с ядовитой усмешкой.

— Потому что я вам нужна, — она смотрит мне прямо в глаза, и в ее взгляде нет ни капли прежней суетливости. — Чтобы доказать самому себе, что я неправа. Вы же не успокоитесь, пока не размажете мою теорию по стенке своими графиками. А для этого я должна быть здесь. На виду.

Она поднимает руку и сама, одним резким движением, срывает синий бумажный глаз с кулера. Комкает его и бросает в мусорную корзину.

— Девять минут, Артур Викторович, — говорит она. — Я успею. А потом мы будем считать рентабельность ваших немцев. По вашим земным правилам.

Я молча смотрю на нее еще пару секунд.

Она бросает мне вызов.

Прямо здесь, на моей территории.

Эта мягкая, нелепая девчонка с запахом ванили только что объявила мне войну.

Я открываю дверь кабинета, шагаю внутрь и захлопываю ее за собой с такой силой, что жалобно дребезжит стекло.

Сажусь в кресло. Включаю монитор.

Экран загорается холодным светом таблиц.

Но перед глазами почему-то стоит ее вызывающий взгляд, а пальцы продолжают ощущать эту невыносимую, непозволительную мягкость.

Глава 7. Настя

Я с остервенением отдираю полоску двустороннего скотча от решетки кондиционера.

Клей противно тянется, оставляя на белом пластике грязный серый след, а под ногти забивается едкая строительная пыль.

Бамбуковая «музыка ветра» летит в мусорное ведро под столом Жанны с глухим, совсем не музыкальным лязгом.

Следом туда же отправляется тяжелая связка китайских монет на красной нитке.

От дурацкой, горькой обиды печет в груди.

А кожа на талии до сих пор помнит его хватку.

Следы от пальцев, впившихся в мои бока сквозь тонкий трикотаж, ощущаются как два горячих клейма.

Грубиян.

Самовлюбленный диктатор.

Я с силой тру пылающие щеки тыльной стороной ладони, пытаясь остудить лицо, но краска стыда и злости не сходит.

Хотя, если быть до конца честной…

Я опускаю взгляд на фиолетовую друзу аметиста, которая сейчас сиротливо и нелепо громоздится на чистом и пустом столе секретаря. Беру этот тяжелый неровный камень, чувствуя его холодные грани, и прячу в свою объемную сумку.

Если бы я сама руководила инвестиционной империей, а какая-то ненормальная стажерка начала жечь полынь возле кулера и вешать бумажные глаза на двери переговорной, я бы вызвала охрану. А потом экзорциста.

Но у меня есть Олег. Мой старший брат, соучредитель этой цитадели корпоративного снобизма.

Артур меня не выгонит. Поскрипит зубами, порычит, метнет пару ледяных молний из своих красивых глаз, но вытерпит все мои закидоны. Должен вытерпеть.

Я сжимаю в кармане юбки маленький гладкий камешек — обычную гальку с набережной, которую ношу с собой не для раскрытия чакр, а как напоминание.

Моя цель не имеет ничего общего ни с экономикой, ни с дурацкой практикой, ни тем более с гороскопами.

Вся эта эзотерика — лишь идеальная ширма.

А мой истинный план, дерзкий и отчаянный, скрыт пока даже от Олега. И для его реализации мне нужно присутствовать именно здесь.

На сорок втором этаже. Под самым носом у Артура Воронцова.

Я иду к своей цели вот таким кривым, сумасшедшим, неочевидным путем, продираясь сквозь его сарказм и собственные унижения.

И я не отступлю.

Десять минут истекают.

В приемной теперь пахнет только свежемолотым кофе и легким цветочным парфюмом вернувшейся Жанны.

Она смотрит на меня с легким сочувствием, садится на свое рабочее место и начинает стучать по клавиатуре идеальными ногтями.

Я молча беру со своего временного столика тяжелую, набитую распечатками папку. Немцы. Анализ рентабельности. Земные, скучные правила, которых он так жаждет.

Поправляю воротник блузки, делаю глубокий вдох, задерживаю дыхание и толкаю тяжелую матовую дверь его кабинета.

Внутри царит прохлада.

Артур всегда держит температуру на отметке ровно в девятнадцать градусов.

Холодильник для эмоций.

Он сидит за своим монументальным столом. Осеннее солнце бьет сквозь стекло, очерчивая его фигуру четким контуром.

Я замираю у двери, прижимая папку к груди.

Господи, почему он должен быть таким… невозможно красивым? Это даже нечестно.

Это какое-то возмутительное астрологическое читерство, ошибка в натальной карте.

Он склонился над клавиатурой ноутбука, и тонкая белая ткань рубашки натянулась, безошибочно подчеркивая в меру широкие плечи.

Никакой перекачанной грузности, свойственной завсегдатаям спортзалов, — только настоящая атлетика. Линии торса уходят вниз, к узким бедрам, скрытым за столешницей.

Артур резко поднимает голову.

Черные, слегка вьющиеся на концах волосы чуть растрепаны — видимо, он в ярости запускал в них пятерню, пока сидел здесь один.

А глаза…

В этом стерильном, серо-стальном царстве геометрических форм его глаза кажутся неуместно живыми и теплыми. Они у него ореховые, с вкраплениями темной меда и золота. Хотя и потемневшие сейчас от нерастраченного раздражения.

— Ты стоишь там уже сорок секунд, — его баритон режет тишину кабинета. — Ждешь особого письменного приглашения? Или вычисляешь, в какой фазе находится ретроградный Плутон над моим креслом?

— Пытаюсь понять, не заморозили ли вы тут атмосферу окончательно, — ровно отвечаю я.

Шагаю вперед.

Мои каблуки бесшумно тонут в плотном сером ворсе ковра.

Подхожу к его столу, но демонстративно игнорирую стул для посетителей.

Вместо этого я обхожу столешницу сбоку, вторгаясь в его личное пространство, и с негромким хлопком кладу перед ним раскрытую папку.

— Немцы, Артур Викторович. Рентабельность, оценка рисков, прогноз денежных потоков на три года вперед. Никаких транзитов. Никаких натальных карт. Только сухие, бездушные цифры, как вы любите.

Он чуть откатывается на кресле назад.

Я стою слишком близко. И мгновенно чувствую запах его парфюма — холодный кедр, горьковатый бергамот и что-то терпкое, похожее на черный перец.

От него исходит сдержанная, плотная мужская энергия, которая подавляет и одновременно заставляет сердце биться чаще.

Артур опускает взгляд на распечатки. Его длинные пальцы с короткими ухоженными ногтями скользят по столбцам цифр.

— Коэффициент во втором квартале завышен, — произносит он ровным, безразличным тоном, даже не поднимая на меня глаз.

Я наклоняюсь над столом, опираясь рукой о прохладный край столешницы. Мои волосы соскальзывают с плеча, но я не обращаю на это внимания.

— Не завышена. Вы не учли налоговые преференции, которые они получат при локализации части производства в Баварии. Я подняла их внутреннюю отчетность за прошлый год. Вот здесь, в третьей сноске…

Я тянусь свободной рукой, чтобы указать нужную строчку в документе. В этот же самый момент он поднимает руку, чтобы перевернуть страницу. Наши кисти сталкиваются.

Его кожа горячая. Гораздо горячее, чем можно было ожидать от человека с ледяным взглядом.

Я не отдергиваю руку сразу.

Мои мышцы словно парализует на долю секунды.

Он тоже не двигается.

Я смотрю на его длинный указательный палец, замерший в миллиметре от костяшки моего.

Воздух между нами вдруг становится тяжелым, густым и вибрирующим. Слышно лишь, как тихо и монотонно гудит кондиционер где-то под потолком.

Артур медленно переводит взгляд с наших рук на мое лицо.

Я оказываюсь так близко, что вижу крошечную морщинку напряжения между его темных бровей.

Ореховые глаза смотрят тяжело, сканирующе. В них больше нет ни насмешки, ни открытой злости. Там плещется что-то другое. Какое-то мрачное, невысказанное, тяжелое напряжение, от которого у меня перехватывает дыхание.

— Ты использовала ставку дисконтирования в двенадцать процентов, — его голос звучит чуть тише обычного, с едва заметной хрипотцой.

Он убирает руку первым. Плавно, без суеты, словно ничего не произошло.

— Для консервативного европейского рынка это слишком рискованно.

Я сглатываю вязкую слюну. Выпрямляюсь, отступая на полшага назад, восстанавливая безопасную дистанцию. Сразу становится легче дышать.

— Я заложила риск скрытой макроэкономической нестабильности, — мой голос предательски дрожит на длинном слове, выдавая волнение. — И… возросшие логистические издержки из-за перебоев с поставками комплектующих.

Он откидывается на спинку кожаного кресла.

Берет со стола тяжелую металлическую ручку, медленно крутит ее в длинных пальцах.

Его оценивающий темный взгляд скользит по моему лицу, задерживается на губах, затем медленно опускается ниже, на ключицы, выглядывающие из-под расстегнутой верхней пуговицы шелковой блузки.

Я чувствую себя так, словно меня только что просветили рентгеном. От этого взгляда по коже бегут мурашки, а лицо снова начинает гореть.

— Логистические издержки, — задумчиво, почти растягивая слова, повторяет он. — Хорошо. Допустим.

Он резким движением захлопывает папку. Звук удара картона о дерево заставляет меня вздрогнуть.

— Садись, Анастасия.

Он кивает на стул напротив себя.

Я послушно обхожу массивный стол и опускаюсь на жесткую черную кожу, складывая руки на коленях, чтобы скрыть, как мелко дрожат пальцы.

— Ты неглупая, — внезапно произносит Артур. Он бросает ручку на стол. Металл звякает о стекло. — Ты умеешь анализировать. У тебя цепкий ум, если ты смогла самостоятельно откопать эти баварские налоговые льготы в немецкой отчетности. Так зачем весь этот цирк?

Он подается вперед, опираясь локтями о стол. Его лицо оказывается ближе, черты заостряются.

— Зачем ты натягиваешь на себя эту нелепую маску городской сумасшедшей с колодой карт? Что ты пытаешься скрыть за звоном этих своих браслетов и дурацкими камнями?

Мое сердце пропускает удар, а затем пускается в бешеный галоп. Я непроизвольно сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони.

Он слишком проницательный. Он слишком умный.

Он видит меня насквозь, даже когда я изо всех сил строю из себя ходячую астрологическую катастрофу.

Моя цель — та самая причина, по которой я готова терпеть его унижения и должна остаться в этой фирме, — сейчас оглушительно пульсирует в висках.

Мне нельзя проколоться.

Я делаю над собой титаническое усилие и натягиваю на лицо самую беспечную, самую блаженную и раздражающую улыбку из своего арсенала.

— Ничего я не скрываю, Артур Викторович, — певуче отзываюсь я, хлопнув ресницами. — Просто цифры — это мертвая форма. А движение планет — это живое содержание. Я объединяю два потока энергии.

Его челюсти сжимаются с такой силой, что я слышу скрип зубов.

Вижу, как перекатываются желваки на его острых скулах.

Ореховые глаза темнеют окончательно, превращаясь в два штормовых омута. Он не верит ни единому моему слову.

— Хорошо, — тихо, почти ласково, отчего становится еще страшнее, говорит он. — Играй в свои игры, Анастасия. Но запомни одну простую вещь. Я не твой брат. Я не буду снисходительным и милым. Я буду требовать от тебя безупречной работы каждый чертов день. И как только ты ошибешься — по-настоящему, в расчетах, а не в своих астральных фантазиях, — я лично вышвырну тебя отсюда. И никакой Олег тебе не поможет.

Он смотрит на меня так, что холодеет между лопаток.

— Мы поняли друг друга?

— Абсолютно, — я упрямо вздергиваю подбородок, глядя прямо в его золотисто-карие глаза. — Я не ошибусь.

Я порывисто встаю, разворачиваюсь на каблуках и иду к двери.

Спиной я физически чувствую его тяжелый немигающий взгляд. Он следит за каждым моим шагом, за каждым покачиванием бедер.

Уже взявшись за холодную металлическую ручку двери, я останавливаюсь. Поворачиваю голову в профиль, бросая на него взгляд через плечо.

— И, Артур Викторович…

— Что еще? — в его голосе слышится усталое, глухое раздражение хищника, которого заперли в клетке с канарейкой.

— Вам очень идет эта рубашка, — говорю я совершенно искренне, позволив голосу упасть на полтона ниже. — Идеально подчеркивает цвет вашей ауры.

Я выхожу в приемную, плотно закрывая за собой дверь, и прислоняюсь к ней спиной, судорожно выдыхая скопившийся в легких воздух.

Пальцы до сих пор горят от того мимолетного, случайного прикосновения над графиками, а внутри, где-то в районе солнечного сплетения, разливается странное, щекочущее тепло.