Сломанная балерина. Ты растоптал мои мечты, но не сломил меня!

— Если буду с тобой разговаривать, меня тоже вырежут из списка на стажировку в Большой театр, Вера. Ты понимаешь? Стажировка. А ты… ты просто балласт.

Она поправила причёску и прислонила телефон к раме. Счётчик на экране шёл вверх. Я сначала решила, что она снимает себя, потом увидела в маленьком прямоугольнике своё мокрое лицо. Тушь растеклась от воды и слёз. Маша смотрела на экран, пока я вытиралась. «Смотрите, какая актриса» — уже слышала эту будущую подпись. За полотенце ухватилась так сильно, что задела крючок. Выбежала раньше, чем успела разреветься по-настоящему.

В комнате я прислонилась спиной к двери, давая сердцу успокоиться. Ноги сами принесли меня сюда — обратно к раковине я бы не вернулась ни за что. Только когда дыхание выровнялось, я подняла глаза и увидела, что кто-то побывал здесь до меня.

На моей подушке лежала белая карточка с монограммой академии. Вещи вокруг были переложены, и я машинально проверила сумку, прежде чем взять записку. Угловатый почерк Артемия здесь знали все: его объявления висели возле зала. Я прочитала короткую фразу дважды.

«Танцуй чисто или уходи грязно».

Скомкала карточку. В комнате не было никого, кому можно вернуть её с ответом; оттого хотелось швырнуть сумку в угол. Уже подняла руку, когда дверь скрипнула. Кирилл вошёл с маленькой аптечкой. Посмотрел на мятый свитер, потом на мои стопы в старых носках. Положил антисептик, пластыри и эластичную ленту рядом со мной. Я спрятала карточку под бедро: даже ему не хотелось показывать, что Артемий нашёл меня и здесь. Кирилл подвинул аптечку к ногам, указал на съехавший край повязки. Ссадину я могла обработать сама. Хотя бы это.

— Пойдем, — сказал он сухо, развернувшись к двери. — Нужна помощь с архивом партитур в подвале. Ректорат требует инвентаризацию до обеда. Тебе нужна тишина. Там её много.

В архив я пошла охотно. Там, если повезёт, никто не будет спрашивать, почему свитер пахнет порошком. Кирилл держался на расстоянии, шаги у него были неровные. У лестницы я уже привыкла к их звуку, когда на нас направили камеру. Лика стояла между перилами и стеной.

— Кирилл, ты же знаешь правила. Общение со студентами вне расписания запрещено ректоратом. Хочешь потерять работу? Или тебя интересует конкретная студентка?

Шагнула за Кирилла и вцепилась в его пиджак. Мне стало стыдно за это раньше, чем он успел ответить. Всё утро хотела стоять сама, а теперь пряталась за чужой спиной. Кирилл сжал челюсти и остался на месте.

— Мы идём на работу, Лика. Инвентаризация. У вас есть претензии к бухгалтерии?

Лика усмехнулась, убирая телефон.

— Только к этике, Кирилл. Только к этике.

Лика ушла, громко стуча каблуками по ступенькам вверх. Мы спустились вниз, к лестнице за лифтовой шахтой, и почти не разговаривали: за нами могли следить, а в подвале хотя бы стены были глухие.

В подвале гудели лампы. Стол, коробки, папки с потёртыми корешками; можно заниматься ими и не смотреть ни на чьи лица. Я вытянула пожелтевший нотный лист, не уверенная, к какой стопке отнести. Кирилл показывал рукой, мы почти не говорили. Потом я всё-таки спросила:

— Почему рискуешь? Из-за меня?

Кирилл не поднял глаз от своего дела.

— Я вижу, как ты держишь баланс даже стоя на стёртых пальцах, Вера. Мне интересно, сколько это продлится.

Я ждала другого ответа. Например, что он считает Лику дурой. Или что ему просто жаль меня. Кирилл же говорил о балансе на стёртых пальцах, как о любопытном упражнении. Я аккуратно положила лист в коробку, чтоб не выдать дрожь. Возможно, сама придумала ему доброту вместе с повязкой. Но он заметил, что я удержалась. Лика говорила только о падениях; к этому различию я и прицепилась.

Коробки разобрали раньше срока. У лифта стоял Артемий. По тому, как Кирилл сразу вышел вперёд, поняла: тот ждал нас, а не лифт. Артемий смотрел на мои носки.

— Ты пахнешь плесенью и страхом. Иди умывайся. Завтра открытый урок по пуантам. Придёшь в этих грязных носках — лично выбью тебе зубы.

Он сделал шаг ближе, вторгаясь в мое личное пространство. Я чувствовала запах его дорогого одеколона и металла. Он понизил голос до шепота, который слышала только я, хотя Кирилл стоял совсем рядом.

— Но если ты упадешь красиво... может быть, я оставлю тебя в живых.

Я посмотрела на его рот, потом на кнопку лифта. На такие слова здесь положено было улыбаться, будто шутка удачная? Не смогла. Дождалась открытой двери, вошла и нажала свой этаж. Кирилл остался возле меня, но всю дорогу я смотрела только на цифры над дверью.

На своём этаже я вышла первой и не обернулась. Коридор до комнаты прошла как во сне: щели под дверями, откуда тянуло чужим смехом, чей-то телевизор за стенкой. Тело требовало сна, а голова — нет.

Ночь была бесконечной. Я лежала в темноте, слушая шепоты за дверью комнаты. Голоса соседей были глухими, но отчетливыми.

— ...паразит...

— ...надо травить, иначе заразит репутацию...

— ...она точно слетит...

Я лежала, пока эти голоса перебирали меня по кусочкам. Потом села. Можно было терпеть в столовой, где много людей, но в своей комнате я хотела хотя бы спать. Натянула худи и распахнула дверь. Коридор оказался пустым. Проверила лестницу: ни шагов, ни смеха. А слова всё ещё шли. Я подошла к решётке динамика; за ней виднелся маленький диктофон. Запись. Мне даже спорить было не с кем.

Голоса напоминали посиделки Лики, но это ещё не означало, что диктофон принесла она. Заставила себя не бежать к её двери. Камера над лестницей смотрела прямо на меня. Завтра покажут мой ночной крик, а причину уберут из записи. Я постояла перед динамиком, пока не услышала знакомую фразу второй раз. Тот же смешок, та же пауза. От этого стало противно, но легче повернуться и уйти.

Закрыла свою дверь, проверила замок. При ночнике сняла худи и опустилась на пол. Начала с осторожного наклона, без упора на стёртые пальцы. Пока считала выдохи, запись за дверью ещё было слышно. Потом сбилась со счёта и начала заново. Впервые сегодня это сделала по своему желанию, а не потому, что кто-то велел повторить.

Позже, лежа в постели, я смотрела на свои стопы, обмотанные эластичной лентой, которую дал Кирилл. На краю пластыря выступило сухое пятнышко крови. Я сменила его и осторожно согнула пальцы. Саднило. Зато теперь знала, какое движение надо беречь.

Я больше не боялась боли.

Я боялась, что однажды мне станет приятно падать.

Сон окончательно ушёл — сначала его съели шёпоты за дверью, потом собственные мысли. Тогда я села, перебинтовала стопу потуже и выскользнула из комнаты: если не спится, пусть хотя бы качается поворот, а не голова.

В ночном коридоре пахло пылью и хлоркой. Мне нужен был пустой зал: спокойно разобрать поворот, на котором я вчера завалилась. Мои стопы горели так, будто я прошла босиком по битому стеклу, а не по паркету главного зала. Артемий растоптал мою балетку, Лика — репутацию, а этот чертов корпус №3 — право нормально дышать. Но стипендия висела над головой дамокловым мечом: один пропуск тренировок без уважительной причины — и я лечу домой, в нищету и серость.

У зала №4 горел красный индикатор. Я приложила ладонь к двери — глупо, конечно, от ладони замок не откроется, — и прислушалась. Геннадич проходил этаж каждые пятнадцать минут. До следующего обхода можно было либо попасть внутрь, либо вовремя исчезнуть. Его шаги уже тянулись от дальней лестницы.

Глава 5

— Ты выглядишь как крыса, загнанная в угол, — голос раздался из тени у окна.

Кирилл стоял у окна, и я едва не ударилась затылком о стену. У него была растянутая толстовка; он стоял с руками в карманах, будто вышел покурить. Вчера этот же человек сидел над моими бинтами. Ночью у запертой двери это почему-то не помогало ему доверять.

— Уйди, — прошипела я, чувствуя, как злость смешивается со страхом. — Если ты снова играешь в свои игры...

— Если бы я хотел тебя сдать, я бы уже позвонил ректору, — он шагнул ближе. В руке блеснула пластиковая ключ-карта. Мастер-ключ ассистента хормейстера. Тот самый, который он украл неделю назад, о чем шептался весь курс. — Зал №4 закрыт для ремонта, но там сухо и темно. И никто не проверяет камеры в этом секторе.

После этого протянул воду и пакет со льдом. Потрогала бутылку: холодная. Если задумал какую-то издёвку, реквизит выбрал странный. Я взяла лёд, но к двери всё равно не приблизилась, пока он сам не приложил карту.

Замок мигнул зелёным. Кирилл нажал на ручку и подержал дверь, ожидая меня. Стало страшнее: пока она была заперта, решение принимать не приходилось. Теперь могла сама войти — или уйти с бутылкой воды, как воровка чужой заботы.

Ремонт здесь действительно затеяли: облезлая краска, паутина по краям зеркал, бетон без покрытия. У выхода светила аварийная лампа. Я проверила пол перед собой; под босую ногу ничего лишнего не хотелось получить. Сумку поставила возле двери, воду и пакет со льдом положила рядом.

Остановилась недалеко от двери. Кирилл прошёл следом, я прислушалась к коридору.

— Разуйся, — сказал Кирилл, закрывая дверь.

При слове «разуйся» снова вцепилась в сумку. Ему удобно будет снять мои ноги крупным планом, если захочет. Вчера я тоже не ожидала камер. Теперь любое «доверься» сначала заставляло меня искать, куда можно отступить. Здесь отступать было к стене.

— Я не буду, — сказала я, отступая к стене. — Ты странный. Слишком тихий для человека, который хочет помочь. Что тебе нужно? Деньги? Связи?

Кирилл сел на бетон и стал расшнуровывать кроссовок. Я смотрела на его макушку: раз уж собирается тоже разуваться, зачем так долго молчать? Но он тянул шнурок медленно, не глядя на меня, и мне расхотелось торопить.

— Мне нужна тишина, — произнес он наконец.

Кирилл стянул носок. На стопе был старый шрам. Белая полоса стягивала кожу возле сгиба, словно кто-то слишком туго зашил ткань. Я отвела глаза и сразу посмотрела снова. Про колено слышала; про это никто не рассказывал. Кирилл провёл пальцем рядом со шрамом, не по нему.

— Я тоже падал, — тихо сказал он, глядя на свою ногу. — Только я не встал. Не физически. А внутри.

Я стояла перед ним в пуантах, хотя сама толком не могла в них ходить. Он показал ногу и не добавил ничего утешительного. Просто ждал. Тогда села возле сумки, развязала ленты. Пластырь потянулся за тканью — пришлось отлеплять осторожно, стиснув зубы.

— Встань в позицию, — скомандовал он, надевая обратно кроссовки. — Базовое плие. Медленно.

В первой позиции пятки сошлись неровно. Начала плие, удерживая привычно выпрямленную спину. Правое колено подломилось, и я сразу подалась плечом назад. Опять то же самое: спасаю корпус, теряю ноги. Бетон подо мной никуда не исчез, только опоры я на нём не находила.

— Черт! — выдохнула я, теряя равновесие.

Кирилл перехватил ладонь. Был уже рядом — я не заметила, когда поднялся. Другой рукой поправил положение таза. Пришлось перестать выгибаться и перенести вес туда, куда он показывал. Запястье саднило от хватки. Но колено больше не тянуло меня вниз.

— Не держи вес на мышцах, — прошептал он мне в ухо. Его дыхание было ровным, почти скучающим. — Отдай гравитации. Тело должно быть тяжелым, как камень, а не легким, как пух. Пух сдувает первым порывом ветра. Камень остаётся.

Сделала маленькое плие ещё раз. Пятки остались на бетоне. Я ждала, что меня снова качнёт, и поэтому опустилась совсем неглубоко. Удержалась. Это было смешное достижение после многих лет занятий, но повторить его хотелось немедленно. Без чужой ладони на запястье.

— Танцуй, — сказал Кирилл, отпуская меня.

Он включил музыку на своем телефоне. Никакого классического пианино. Медленный, гипнотический бит, гул низких частот, от которого вибрировали ребра.

— Так нельзя, — возмутилась я, начиная движение. — Это профанация. Академия требует техники, линий, высоты.

— Академия требует кукол, — отрезал он. — А ты хочешь стать живой?

Кирилл пошёл через зал низкими шагами. Правую ногу берег, прыжков не делал; поворот начинал плечом, затем позволял корпусу догнать движение. Я пыталась угадать следующий шаг и каждый раз ошибалась. Такого в нашем расписании не было. Но отвести взгляд не получалось.

И начала повторять.

Первые два перехода повторила плохо, на третьем завалилась в привычную красивую линию. Кирилл качнул головой. Пришлось согнуть колени сильнее, принять тяжесть корпуса, а не поднимать себя из неё. Бетон холодил подошвы; пыль приставала к пальцам. Мне впервые хватало времени почувствовать, где именно стою, прежде чем двигаться дальше.

Пока пыталась повторить связку, мы сблизились. Опёрлась рукой о стену, затем о его плечо — так было легче закончить переход. Кирилл направил талию, и я услышала вдох возле уха. Захотелось повернуться. Слишком маленькое движение для того, как сильно оно вдруг занимало голову. Я считала музыку, чтобы не сделать его случайно. Чужое плечо под ладонью было тёплым.

Щёлк.

Свет ударил по глазам. Я заморгала и потеряла счёт. Ладонь ещё держала плечо Кирилла; теперь под пальцами чувствовала, как он напрягся.

На пороге стоял Артемий.

Артемий смотрел на мою ладонь на плече Кирилла. Я сразу вспомнила, что рассказывала про общение вне расписания Лика. Ночь, закрытый зал, мы вдвоём. Утром никто не станет слушать про плие. Кирилл ещё держал меня за талию. Я смотрела на дверь, не решаясь пошевелиться.

В голове уже составлялось объяснение для ректора. С каждым предложением оно становилось хуже. Я хотела просто научиться не падать. Теперь это выглядело как тайное свидание, и Артемий видел нас лучше, чем я видела его в ярком дверном свете.

Я резко отдернулась, едва не упав.

Но Кирилл не спрятался. Он спокойно потянулся к выключателю и щёлкнул рубильником обратно. Свет погас. Осталась только тусклая аварийная лампа и силуэт Артемия в дверном проеме.

— Она учится дышать, — голос Кирилла прозвучал в темноте четко и холодно. — Ты можешь мешать этому?

Артемий не ответил. На его часах блеснул металл; я смотрела на него, потому что лица в темноте уже не различала. Секундная стрелка двигалась. Он мог позвать охрану за любую из этих секунд. Я слышала, как дышит Кирилл, и считала его вдохи вместо своих.

Затем послышался тихий скрип двери. Артемий отступил с порога. Он не вызвал охрану. Не ударил меня. Не высмеял Кирилла. Он просто закрыл дверь.

Я ждала его возвращения, прислушиваясь к шагам. Ушёл сам — значит, ему что-то нужно от нас. От этой мысли хотелось запереть дверь на ещё один замок.

Когда звук шагов стих, напряжение не спало. Я тряслась, прижавшись к стене.

— Ты подверг меня риску! — закричала я на Кирилла, хотя в темноте видела только контур его фигуры. — Если бы он остался...

— Он мог вызвать охрану прямо сейчас, — перебил Кирилл. — Но не сделал этого. Почему?

— Потому что ему интересно.

— Да. Потому что ты перестала быть сломанной игрушкой. Ты стала опасной.

Я посмотрела на ноги. Стёртые пальцы саднили, но я уже не переносила на них весь вес. Сделала шаг, ещё один. Плечи перестали дёргаться в попытке поймать равновесие. Значит, это можно повторить.

Кирилл подошел к сумке и достал оттуда старую, потертую тетрадь в кожаном переплете. Уголки страниц были загнуты, корешок потерся от времени.

— Возьми, — он протянул её мне.

— Что это?

— Схема движений с первых учебных выступлений Артемия. До своей «звездной болезни». До того, как стал куклой своего отца.

Я открыла тетрадь. На страницах были наброски — быстрые, нервные линии, передающие динамику тела. И пометки Кирилла острым карандашом: «Плечи зажаты», «Нет дыхания», «Убийство души ради формы».

А внизу, на полях, одна фраза, написанная другим почерком — более уверенным, мужским: «Он был таким же сломанным, как ты. Пока отец не научил его убивать в себе человека».

Мир перевернулся.

Посмотрела на Кирилла поверх страницы. Под аварийной лампой виднелись щека и край рта. Тетрадь я пока не закрывала: пусть объяснит, что показывает.

— Ты знаешь его прошлое, — прошептала я. — Знаешь, почему он такой.

— Я знаю цену его таланта, — ответил Кирилл. — И цену твоего.

— Зачем ты даёшь мне это? Чтобы я использовала против него?

— Нет. Чтобы ты поняла: ты не первая жертва этой системы. И, возможно, последняя, если выберешь правильный путь.

В тетради чужая семья была разложена так же, как мои повороты в блокноте. Зажатые плечи, замечания на полях. Кирилл принёс меня сюда учиться — или приготовил мне оружие против Артемия? Я посмотрела на его руку, которой он придерживал страницу. Этой же рукой вчера перевязывал стопу. Спросить, чего он хочет взамен, было страшнее, чем упрекать его.

Я схватила тетрадь и выбежала из зала. За высокими окнами коридора светлело. Стёкла запотели у рам. Воздух был сырым и холодным, но я всё ещё чувствовала опору под ногами сквозь саднящую кожу.

Я остановилась у окна, тяжело дыша, и снова открыла тетрадь. На последней странице, среди зарисовок, была дата.

«12 октября».

День смерти моей матери.

Кирилл знал эту дату? Или я сама ищу замысел в каждом совпадении? Я перелистнула назад: никаких объяснений. Только рисунки, и от этого стало ещё тревожнее.

Захлопнула тетрадь. У окна уже светлело; до утреннего урока нужно хотя бы успеть умыться. Дата на последней странице не выходила из головы. Хотелось вернуться и спросить прямо про маму, но после всей ночи сил хватало только держать эту тетрадь под мышкой. Он дал мне её добровольно. Значит, рассчитывал, что я найду.

Глава 6

Перед дверью гримёрки остановилась так резко, что натёртая стопа отозвалась болью. Ручка не опускалась. Духи Лики я уже узнавала; сейчас ими пахло из щели. Мой костюм висел внутри. Ночью я утюжила складки через влажную тряпку, боялась прожечь тонкую ткань. Теперь до прогона оставались минуты, а я не могла даже проверить, на месте ли он.

— Открой! — крикнула я в дверь, чувствуя, как холодный пот стекает по позвоночнику.

Лика не торопилась к двери. Я слышала её шаги и с каждым всё сильнее дёргала ручку. Наконец она вышла, прислонилась к стене. Из кулака свисали лоскуты. Шифон, атлас, кружево — узнала всё по цветам. Подкладку я пришивала последней. Лоскут с ней тоже был у Лики.

— Ой, Верочка, — протянула она, и в голосе звенело фальшивое удивление. — Ты чего орёшь? Тут же тишина должна быть. Подготовка к экзамену.

Я потянулась за лоскутами. Лика отступила, переступила через выставленную мной ногу и подняла руку за голову. Ночью я научилась лучше держать опору; это не помогало достать собственную ткань. Пришлось остановиться прямо перед ней и попросить вслух.

— Это что такое? — спросила она, рассматривая клочки ткани с брезгливой улыбкой. — Я думала, это тряпки для уборщицы. Грязные, рваные... Ну ты же знаешь, у нас тут всё стерильное. А этот мусор... он портит эстетику.

— Отдай, — прошипела я, чувствуя, как горло сжимается от ярости. — Это не мусор. Это моя работа.

— Твоя? — Лика хихикнула, и звук этот был острее стекла. — Деточка, твоё имя здесь ничего не значит. Без связей ты никто. И без денег ты тоже никто. Так что, может, тебе стоит пойти поискать себе нормальные штаны? Или... — она обвела меня взглядом, оценивающим и холодным, — надеть то, что найдётся в мусорке?

Артемий подошёл, когда я ещё пыталась отнять ткань. Остановился в двух метрах и посмотрел на Лику, потом на меня. Я почти ждала, что спросит про ножницы. Он осмотрел белый манжет своей рубашки и заговорил о комиссии. На таком расстоянии слышно всё. Значит, выбирал не знать сам.

— Кончайте базарить, — бросил он холодно, даже не повышая голоса. — Комиссия ждёт. Если кто-то опоздает, пусть объясняет причину лично ректору.

Артемий ушёл к залу. Лика проводила его взглядом и бросила лоскуты под мои ноги. Один зацепился за носок её туфли; она стряхнула, прежде чем закрыть свою дверь. Теперь на полу лежало всё, ради чего я вчера не спала.

Села на колени и собрала куски. Длинной полосой можно было ещё завязать бант, но юбки из неё уже не получится. Иголки даже доставать бессмысленно. В зале объявляли начало прогона. Я хватала ткань с пола всё быстрее, будто скорость могла вернуть ей форму.

Поднялась, прижимая подобранные лоскуты к животу обеими руками. Большой зал был рядом — из-за угла коридора доносилось, как рассаживается комиссия, и каждый каблук гулко отдавался от плитки.

Громова остановила меня у большого зала. За ней рассаживалась комиссия: мужчины поправляли пиджаки, женщина открыла блокнот. Свет мешал разглядеть лица. Я держала лоскуты на виду: почти всё объяснение у меня в руках.

— Вера, — Громова понизила голос, но он дрожал от напряжения. — Где твой костюм? У тебя есть тридцать секунд, чтобы объяснить отсутствие реквизита.

Я посмотрела вниз. На мне были старые тренировочные леггинсы цвета хаки и растянутая футболка с пятном от чая. Никакой балетной пачки, никаких кружев. Только тренировочная одежда, в которой я пришла на разминку.

— Костюм уничтожили, — сказала я чётко. — Но я готова танцевать. Мое тело готово. Пластика земли, которую мы отрабатывали...

— Дресс-код обязателен, — перебила Громова, её лицо окаменело. — Вы знаете правила академии. Нищие студенты могут репетировать в зале, но выходить на судейство в таком виде запрещено. Это неуважение к искусству. И к нам.

Громова показала вниз, на мои леггинсы. Костюм у меня в руках её не занимал. Я сама посмотрела на серую пыль у кулисы и почувствовала, что сейчас расплачусь от совершенно нелепой несправедливости: сюда допускают пыль, а меня — только в кружеве. Расправила самый длинный лоскут, показала ей разрез. Она отвернулась.