Сломанная балерина. Ты растоптал мои мечты, но не сломил меня!

Юлия Беринг

Сломанная балерина. Ты растоптал мои мечты, но не сломил меня!

Глава 1

Лак на полу ещё не высох: подошва липла у самого входа в «Гелиос». Я переступила на чистый участок и убрала письмо о зачислении в сумку. Угол письма затёрся от дороги. Всё равно хотелось держать его перед собой: вот, смотрите, меня позвали. Стипендию дали за танец, никто за меня не просил. Сегодня предстояло подтвердить её перед курсом. Из-за матовых дверей слышался рояль; я узнала вступление и обрадовалась знакомым нотам раньше, чем успела испугаться людей.

До Большого зала оставалось два шага. Сквозь стекло мелькали руки — девушки уже разминались. Я проверила лямку сумки, подняла подбородок. Если войду с опущенной головой, потом так весь урок и простою. Правда, колени дрожали так сильно, что весь этот достойный вид приходилось держать руками за лямку.

И тут плечо ударило меня в грудь.

Лика могла пройти справа — там свободно. Вместо этого задела меня плечом и продолжила идти, не посмотрев назад. У меня от удара перехватило вдох, пятка съехала с порога. Кашемировое пальто девушки мелькнуло совсем рядом: рукав мягкий, а толчок такой, что я едва удержалась. В коридоре её называли дочерью мецената. Похоже, знакомства здесь начинают именно с этого.

Дверная ручка оказалась под пальцами. Удержалась, выдохнула в стекло; на нём осталось круглое мутное пятно. Теперь ещё и входить с мокрой спиной.

Пианист оборвал фразу. На меня посмотрели двадцать человек, и я на секунду пожалела, что удержалась: упасть снаружи было бы менее публично. У станка разминался Артемий, сын ректора, капитан команды. Его фотографию я видела ещё дома — бабушка принесла журнал из библиотеки. Белый дублет вживую оказался белее, чем на снимке. Он пересёк мне дорогу, не подняв глаз. Пришлось самой отступить, чтобы мы не столкнулись.

— Простите, — тихо сказала я, хотя голос дрогнул.

Артемий остановился только тогда, когда оказался вплотную. Он посмотрел на меня сверху вниз. У него были серые глаза. Он оглядел меня и задержался на стёртом манжете.

— Пахнет провинциальной пылью, — бросил он равнодушно, не повышая голоса, но так, что слышали все. И отвернулся, продолжая разминку.

Я потянула манжет вниз, на костяшки. Дурацкий жест: он уже всё увидел. Но хотя бы нитку у большого пальца теперь не рассматривать всем остальным.

Преподаватель, маэстро Волков, хлопнул в ладоши.

— Разминка! Начинаем сразу. Без пауз. Кто опоздал на пару секунд — тот опоздал на всю жизнь.

Свободным осталось место у самого конца станка. Взялась за перекладину, чтобы никто не заметил дрожь. Желудок свело: с утра там был только чай. У метро я долго смотрела на булочки за стеклом и в итоге выбрала обратный проезд до общежития. Плохая сделка, выяснилось это на первом же приседе. Кто бы знал, что экономия так громко отзывается в коленях.

Выпрямила корпус и попробовала думать о локтях. Локти понятны: подними, округли, удержи. С людьми у меня пока такой инструкции не было. В зеркале проверила линию рук — она осталась моей, никто её не отнял.

На прыжки нас вывели в центр. Я так и не отнесла сумку к стене: в ней лежало письмо о стипендии, оставлять его под чужими ногами боялась. Зацепила лямку повыше. Маэстро дал команду. Grand jeté. Полёт.

Оттолкнулась сильнее, чем нужно. В правой икре свело мышцу, лямка дёрнула плечо, и я потеряла ось. На миг увидела свои ноги сбоку в зеркале. Неправильно, так их видеть нельзя. Хотела вернуть корпус, но уже летела к Артемию.

Мир перевернулся.

Я летела прямо на белого лебедя. На Артемия.

Подбородок Артемия ударил меня по носу. Сумка съехала с плеча, застёжка раскрылась, и всё, что я в ней берегла, посыпалось к его белым туфлям. Я ещё пыталась сгруппироваться, когда услышала хруст печенья. Крошки рассыпались по полу. Совсем нелепо: надо было съесть его утром.

Я лежала на паркете, чувствуя, как нос горит от удара. Кровь капнула на светлый паркет. Артемий стоял надо мной и разглядывал рассыпанные вещи: старые, стоптанные балетки с дырявой подошвой, пакетик с крошками печенья, дешевую резинку для волос.

Он посмотрел на резинку рядом со своей туфлей и отодвинул её носком. Так отодвигают что-нибудь липкое. Мне захотелось немедленно поднять всё, даже крошки: пусть не прикасается.

— Мусор, — выдохнул он.

И сделал шаг вперед. Его правая туфля опустилась прямо на мою любимую балетку. Ту самую, которую я носила три года, штопая её каждую неделю. Кожа жалобно скрипнула. Я видела белый стежок у носка — вчера зашивала его в автобусе. Теперь он лопнул под чужой подошвой.

Волков стоял рядом. Видел туфлю на моей балетке. Ждал, когда я её выдерну, будто так и надо.

Поднялась слишком быстро, зал снова накренился. Подождать бы, но он уже занёс ногу. Я схватила балетку за пятку и потянула. Подошва не выходила из-под его туфли. Руки потели, ткань скользила; из-за этого поза была ещё унизительнее — стою согнутая и выпрашиваю собственную обувь.

В этот момент чья-то рука перехватила мое запястье. Холодные пальцы сжались крепко.

Лика сжала запястье. Улыбалась мне почти по-дружески, и от этого хотелось выдернуть руку ещё сильнее. Она наклонилась, но говорила достаточно громко для соседних станков:

— Не смей касаться принца своими грязными пальцами, девочка из ниоткуда. Ты испачкаешь его ауру.

Девушка у ближайшего станка прижала пальцы ко рту. Могла окликнуть Волкова, но ждала. Я невольно посмотрела на преподавателя сама: вот же он, в трёх шагах. Неужели мне нужно ещё объяснять ему, что сейчас происходит?

Лика держала моё запястье и рассматривала ноготь на другом пальце. У неё откололся лак. Моего лица она как будто не замечала. Я перестала тянуть балетку и упёрлась ногами в пол.

Рванула руку к себе и задела Лику плечом. Она качнулась, попыталась шагнуть назад, но зацепила чью-то ногу. Села прямо на паркет. Я успела подумать, что больно ударилась, прежде чем со всех сторон заговорили уже обо мне.

Не сильно. Но для публики этого хватило. Крики. Шепот. «Она ударила Лику!»

Кровь текла с носа на подбородок. Я вытерла её тыльной стороной ладони и поняла, как это выглядит со стороны: окровавленная новенькая, Лика на полу. Ни одной камеры не было включено, пока давили мою обувь. Сейчас телефоны уже поднимались.

Артемий освободил балетку. Ещё секунду смотрел на Лику, будто решал, стоит ли помочь ей подняться. Потом повернулся ко мне. Я успела подобрать обувь, но спрятать её в сумку уже не смогла: он подошёл.

— Хочешь войны? — спросил он тихо. Голос был бархатным и опасным. — Тогда давай. Танцуй.

— Я... — начала я, но он перебил.

— Вариация из «Лебединого озера». Третье действие. Прямо сейчас. Здесь. Пока не умрешь красиво.

Положила балетку в сумку и отнесла её к стене. Волков отступил к роялю. В боковой ложе сидел ректор; я посмотрела туда, но он не шевельнулся. Ни от кого команды остановить урок не будет. Тогда хотя бы доведу вариацию до конца. Её я знала — много раз проходила дома, между шкафом и столом.

Пианист начал с запинкой, поправился и вернулся к нужному такту. Я зацепилась за него: раз-два-три, поднять ногу. Плакать под эту музыку хотелось особенно сильно, поэтому пришлось считать громче, про себя.

Я закрыла глаза. «Вспомни тело. Забудь страх».

Первый арабеск удержала. Смотрела на царапину в зеркале и вытягивала носок, пока бедро не перестало дрожать. У станка кто-то переступил, скрипнула туфля. Лика уже поднялась, прижала платок к лицу. Артемий сложил руки на груди: видимо, одного удачного движения мало.

Я перешла в пируэт. Голова кружилась, но я держала ось. Один оборот. Второй. Третий.

На четвёртом повороте носок съехал. Попробовала собрать руки, вернуть себя на ось; голова опоздала за движением. Царапину в зеркале я потеряла. Вместо неё передо мной промелькнул станок, затем светлая рубашка пианиста.

Руки раскрылись сами, в попытке удержаться. От этого меня только сильнее унесло вбок. Я видела пол и уже понимала, чем ударюсь первой.

Я рухнула.

Колени приняли удар. На правом снова открылась ссадина, полученная минуту назад. Я прикусила губу, но всё равно вскрикнула. В ладони, которыми упёрлась в пол, набились крошки печенья.

Кто-то засмеялся у двери. Я подняла голову и увидела экран телефона — на нём было моё лицо. Лика промокнула угол глаза платком; я не заметила у неё слёз, только улыбку за тканью. Артемий развернулся к роялю, оставив меня перед камерой.

На бедро стекало что-то тёплое. Посмотрела вниз: кровь из колена. Синюю ткань темнило пятно, и я подумала про стирку — совершенно не вовремя. Тут должно было быть какое-то великое чувство, наверное. А мне хотелось чистых штанов и закрытой двери.

И тогда я увидела его.

У декораций стоял Кирилл. У входа его называли ассистентом хормейстера, бывшим танцором с травмой. Сейчас он не поднимал телефон, смотрел в зал, чуть подавшись вперёд. Я ждала, сделает ли следующий шаг.

Кирилл смотрел на меня, не отводя глаз. Я пыталась найти у него такую же усмешку, как у остальных, но он стиснул губы. Стоял, чуть перенося вес на одну ногу. Мне уже говорили про его травму; теперь я смотрела на эту ногу и злилась, что даже он не идёт ко мне.

Он сжал край кулисы и шагнул к сцене. Я ждала, что он тоже улыбнётся. Не улыбнулся.

Сначала хлопнула Лика. За ней подхватили другие — будто я закончила номер поклоном, а не лицом в пол. Кирилл не хлопал. Всего один человек. Я смотрела только на него.

Я чуть не позвала его. Имя уже стояло на языке, хотя мы даже не были знакомы.

Захлопали у двери, потом вдоль всего станка. Обычные ладони, обычный звук — так встречают хороший выход, я сама тысячу раз хлопала. Здесь каждый хлопок заставлял меня ниже опускать голову. Они хотели поклон? Я лежала у их ног, можно считать, что уже поклонилась.

Глава 2

Подняться сразу не вышло: колено не хотело разгибаться. Пришлось сначала встать на ладони, подогнуть здоровую ногу. Никто не прекратил хлопать. Кирилл всё ещё стоял у кулисы, и я смотрела туда, чтобы не видеть телефоны. Пусть хотя бы один человек запомнит, как я встаю, а не только как падаю.

В зале пахло канифолью. Я дышала ртом: кровь под носом успела засохнуть и стягивала кожу.

На белом дублете Артемия остался след моего носа. Он его даже не стёр. Теперь он стоял напротив, и я смотрела на это пятно всякий раз, когда поднимала голову. Колено ныло даже без движения. Согнула его чуть-чуть, попробовать, и сразу услышала: выпрями. Он следил только за мной; прочие студенты давно отошли к стене.

— Ещё раз, — голос Артемия был тихим, но в тишине зала он звучал как выстрел. — Пируэт в пять оборотов. Твоя ошибка была в центре тяжести. Исправь её или уходи.

Уйти он разрешал таким тоном, что было понятно: обратно не пустит. Я сглотнула и попробовала пошевелить пальцами в пуанте. Кожа натёрлась, на большом пальце что-то лопнуло. Если сейчас скажу, что больно, Лика засмеётся. Если промолчу, будет больнее. Всё-таки промолчала. Мне нужны были эта стипендия и место в комнате с облезлыми обоями — другого места у меня здесь не было.

Собрала руки перед собой, округлила локти. Преподаватель всё утро повторял про центр тяжести. Я пыталась поймать его не в словах, а в том месте под рёбрами, откуда обычно начинался поворот. Вдох не вышел: Артемий велел начинать раньше, чем я собралась.

На первом обороте сохранила ось. На втором меня потянуло вправо. Попыталась вернуть плечо, оттолкнуться сильнее — и перегрузила больную стопу. Третий поворот закончился уже на полу. Ладони скользнули по дереву, коленями я ударилась следом. Несколько секунд не могла понять, где заканчивается боль в ногах и начинается новая, в руках.

После удара о пол я слышала только собственное дыхание. Пианист убрал руки с клавиш.

— Жалкое зрелище, — констатировал Артемий, делая шаг ближе. Его туфли щелкнули по паркету, приближаясь ко мне. — Ты думаешь, это балет? Это цирк для нищих. Вставай.

Раскрыла ладонь. Через неё тянулась тонкая красная полоска, к ней прилипла пыль. Потёрла пальцы о штанину — лишь размазала. Лучше бы не смотрела: теперь казалось, что каждое место, на которое можно опереться, содрано.

— Посмотри на неё, — раздался сладкий, ядовитый шепот Лики из первого ряда. Она сидела, закинув ногу на ногу, и крутила в руках платок. — Она симулирует травму ради жалости. Все мы видели, как она упала раньше. Ей нравится быть жертвой. Нравится, когда на неё смотрят с состраданием.

Лику услышали. Две девушки переглянулись, одна наклонилась к другой и повторила что-то, глядя на меня. Я знала, что после урока это перескажут всей общаге. И никто не упомянет, сколько раз мне велели повторить прыжок. В пересказе я упаду один раз — специально, чтобы меня пожалели.

Закрыла глаза. Очень хотелось, чтобы меня пожалели. Увели отсюда, дали воды, сказали этому белому красавцу хоть что-нибудь. Я разозлилась на себя за это желание, потом ещё сильнее — на Лику: она сказала его вслух, превратила в обвинение.

— Вставай! — рявкнул Артемий. Не просьба. Приказ.

На его окрик открыла глаза. Он ждал на том же месте. Пришлось подниматься, упираясь здоровым краем ладони. Это заняло слишком долго; пусть подождёт, хоть в этом я не могла стать для него удобнее.

В пуанты я переобулась после первой вариации, надеясь вернуть привычную опору. Теперь ленты ослабли, пятка выскальзывала. Я не могла завязать их заново — руки тряслись слишком сильно. Тогда я просто стянула одну пуанту с правой ноги. Босая стопа коснулась холодного дерева. Пальцы растопырились, хватаясь за поверхность, как корни за землю.

— Что ты делаешь? — вопрос Артемия повис в воздухе.

— Танцую, — ответила я хрипло.

Правая нога без пуанты оказалась ниже левой. Проверила опору, осторожно перенесла вес. Артемий нахмурился: такого задания он мне не давал. Я начала движение медленно, чтобы не сорваться сразу. Получалось криво. Зато каждый переход выбирала я, а не его окрик.

Стопа болела при каждом касании, поэтому высокий подъём пришлось убрать. Я оставила поворот на низкой опоре, чуть согнув колено. Получилось резче, чем в вариации. Плечи сами подхватили это движение. Из всего хорошего, что знала про танец, сейчас пригодилось только одно: закончить фразу, пусть даже другими шагами.

В конце босая стопа протянулась по полу. Я посмотрела на неё и увидела влажный красный мазок за пяткой. Сразу захотелось прикрыть его ногой. Но тогда пришлось бы сместиться с финальной позиции, а я только что её удержала. Осталась стоять, и Артемий тоже смотрел на след.

Артемий шагнул ко мне так быстро, что я ждала нового толчка. У него приоткрылся рот, но он не сразу заговорил. По меньшей мере на эту секунду мне удалось сбить его, а не себя.

Он схватил меня за подбородок, заставив поднять голову. Его пальцы были холодными и твердыми, как сталь.

— Ты думаешь, это дерзость? — прошипел он, глядя мне прямо в глаза. Его дыхание обожгло мое лицо. — Ты думаешь, эта дешевая клоунада впечатлит комиссию? Ты потеряла право на обучение сегодня же, если не закончишь вариацию чисто. Один признак слабости — и ты вылетаешь из этого здания с одним чемоданом.

Он сказал про один чемодан, и я вспомнила свой: замок держался на резинке. Если собирать его обратно, всё придётся втискивать так же. От этой маленькой картинки в горле встал ком. Я закусила губу, чтобы не попросить его передумать.

— Я не слабая, — выдавила я сквозь зубы.

— Докажи, — отпустил он меня, толкнув назад.

Последний прыжок начала почти с места. Нормального толчка уже не было. На верхней точке потемнело перед глазами; я выставила руки, пытаясь хотя бы выбрать, куда упасть. Зеркало было слишком близко, и я не успела отойти от него.

Я завалилась к зеркальной стене и задела её плечом.

Зеркало дрогнуло в креплении. Я ещё успела подумать, что разобью его и с меня потребуют денег. А потом — темнота. В ней я слышала лишь далёкий смех Лики, звонкий и победный, и холодный голос Артемия, отдающий приказ уборщицам: «Убрать этот мусор».

Глава 3

Очнулась я от холода.

Скамья упиралась мне в спину через тонкую рубашку. От сырой ткани знобило. Лежала поперёк деревянных планок, слушая лампы: одна гудела, другая щёлкала. Раздевалка. Значит, меня всё-таки перенесли из зала. Хотелось узнать кто, но сначала надо было перестать дрожать.

Голова раскалывалась. Я попыталась сесть, и тошнота подкатила к горлу. Рядом со мной, на полу, стояла моя сумка. Пуанты лежали аккуратно сложенными. А мои стопы...

Посмотрела на правую стопу. Марля держалась аккуратно, даже между пальцами, где самой мне всегда трудно было закрепить. Проверила край ногтем: не сползает. На внешней стороне бинта крови не было. Кто-то успел смыть её, пока я лежала.

Бинт проходил между пальцами и держался без узлов там, где натёрто. Я знала, как это выглядит, когда делаешь себе впопыхах: всё съезжает к пятке. Здесь кто-то потратил время. Пока я ничего не могла ни попросить, ни запретить. От этого было одновременно легче и противно.

Потрогала край повязки и сразу убрала руку. А если меня снимали, пока перевязывали? Завтра покажут, как академия заботится о стипендиатке, с которой сама содрала кожу. Я уже искала глазами телефон, хотя ещё никого не увидела.

— Ты очнулась раньше, чем я думал.

Голос шёл от шкафчиков. Мне показалось, я слышала его раньше в коридоре. Он не сюсюкал, и это помогло повернуть голову: очередную «бедную девочку» я бы не вынесла.

Кирилл сидел у шкафчика, поджав одну ногу. Того самого ассистента хормейстера никто на уроке не замечал, пока не требовалось перенести стул или открыть дверь. Про его колено мне успели рассказать. Сейчас он смотрел на мои бинты, а я никак не могла понять, почему человек, которого принято не замечать, заметил меня.

Он пил воду из кулера, держа стакан двумя руками, сминая тонкий пластик пальцами.

— Зачем ты это сделал? — мой голос сорвался на хрип. Я попыталась встать, но ноги не держали. Я снова упала на скамейку, ударившись бедром о деревянную планку. Боль отдалась в перевязанную стопу.

Он допил воду и поставил стакан возле своего кроссовка. Я ждала извинений, объяснений, чего-нибудь доброго. Кирилл вместо этого посмотрел, как я держу ногу. От его внимательного взгляда хотелось поправить повязку, хотя она и так лежала ровно.

— Если ты сейчас уйдешь домой, Вера, ты станешь жертвой, — сказал он тихо. — Тебя запомнят как ту, которая упала и заплакала. Ту, которую нужно жалеть.

— А если останусь? — спросила я, сжимая кулаки.

— Ты станешь бойцом, — он пожал плечами. — Но бойцы не плачут. Бойцы анализируют ошибку.

Я смотрела на него, пока он говорил про бойцов. Удобно рассуждать, когда сидишь у шкафчика в целых кроссовках. Но я помнила его хромоту и оттого злилась ещё сильнее: он знал, как бывает больно, и всё равно читал мне лекцию.

— Ты думаешь, ты умнее всех нас? — процедила я. — Ты думаешь, ты можешь меня чему-то научить, после того как ты сам сбежал из большого танца из-за колена?

Кирилл не вздрогнул. Он даже не отвел взгляд.

— Я не сбежал, Вера. Я получил травму, защищая то, что было дороже карьеры. И я знаю биомеханику твоего падения лучше, чем Артемий знает хореографию.

Я забыла даже про ноющее плечо. «Защищая то, что было дороже». Что это значило?

— Ты видел? — спросила я, забыв про гордость. — Ты видел, как я упала?

— Я видел, как ты потеряла равновесие на третьем обороте, потому что перегрузила правую стопу, пытаясь компенсировать недостаточную силу корпуса. Твоя ошибка не в том, что ты упала. Ошибка в том, что ты закрыла глаза перед ударом.

Кирилл поднялся, держась за шкафчик. Переждал боль в колене, затем подошёл и протянул руку. Я следила за этим первым шагом, не спеша отвечать.

— Давай я помогу тебе встать. Нам нужно идти, пока Артемий не вернулся проверить, не лежит ли твой труп в раздевалке.

Я отбила его руку. Резко. Грубо.

— Мне не нужна твоя жалость, — выплюнула я. — И мне не нужны твои советы.

Он посмотрел на свою руку, которую я отбила, и убрал её в карман. Не попытался снова. Я ждала обиды, потому что с обидой было бы проще: прогнала человека, он ушёл, всё понятно. Но Кирилл только перевёл взгляд на бинты.

— Это не жалость, — сказал он спокойно. — Это диагностика.

Возле двери Кирилл снял с крючка ветровку. Я ждала, что наденет и уйдёт. Он вернулся, положил куртку на скамью, рядом блокнот с загнутыми страницами. До них можно дотянуться. Только выбрать, что взять первым, предстояло мне.

— Здесь есть наброски, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Твои движения. Где ты теряешь энергию. Где она уходит впустую. Прочитаешь, если хочешь жить здесь дальше. Если нет — сожги.

И он ушел. Дверь скрипнула и захлопнулась. Лампа над шкафчиком гудела и время от времени мигала.

Когда дверь закрылась, я подтянула куртку к себе. Сидеть без движения оказалось больнее, чем ожидала: стопа ныла толчками. Всё здесь осталось прежним — лампа, шкафчики, мокрая штанина. Только на скамье лежал блокнот, который мог дать мне что-то кроме очередного «терпи». До него надо было дотянуться.

Подцепила блокнот за угол. В рисунке узнала свой поворот: таз ушёл вправо, плечо осталось слева. Кирилл отметил оба места стрелками. Повела ногтем вдоль одной, вспоминая, когда меня потянуло именно туда.

Я перевернула страницы. На последней странице, аккуратным почерком, написано не имя, а дата завтрашнего занятия и фраза:

«Твоя ошибка была не в падении. А в том, что ты закрыла глаза перед ударом».

Куртка лежала возле ноги. Подтянула её и надела. Рукав оказался длинным, я завернула край один раз, чтобы не мешал листать. От ткани пахло старым деревом и табаком. Даже в холодной ветровке меньше знобило; можно было ещё немного посидеть над рисунками, не думая, что мне приказали уйти.

Накрылась курткой плотнее и снова посмотрела на рисунки. Отчислить меня могли и завтра. Это никуда не делось. Но теперь хотя бы видела, где на третьем повороте заваливала таз. Кто-то нарисовал стрелку именно там, где я считала себя просто неудачницей.

Одну ненависть Артемия я уже научилась выдерживать: не смотреть ему в глаза лишний раз. Стрелки в блокноте требовали другого. Придётся попробовать заново, признать, что ноги всё-таки делают кое-что неправильно. Я перелистнула назад и проверила тот же рисунок. Стрелка осталась на месте, к сожалению.

Я посмотрела на окровавленный носок, лежавший рядом с пуантами. Завтра я приду сюда снова. Не ради Артемия. Не ради Лики. Ради этих линий в блокноте.

На следующую страницу упала капля с мокрого рукава. Я стёрла её большим пальцем, осторожно, чтобы не размазать карандаш. Потом вдруг улыбнулась. Ужасный день, а я всё ещё берегу какую-то бумагу. Значит, завтра соберусь и приду. Блокнот положила на колени обложкой вверх: пусть хотя бы он останется чистым.

Глава 4

В столовой я выбрала очередь, где стояло всего трое. Чашка кофе, что-нибудь съесть — и до урока можно уйти. Но через зал пришлось проходить мимо Лики. Она сидела за центральным столом, положив телефон возле тарелки. Я потянула вниз край бабушкиного свитера: единственная домашняя вещь, которую взяла с собой, вдруг показалась слишком яркой. От неё пахло порошком; стирала вчера в общей машинке. Тут, оказывается, даже стирка требовала происхождения.

Лика сидела за центральным столом, окруженная своей свитой. Она даже не подняла глаз от телефона, когда я проходила мимо, но её голос разрезал гул зала, четкий и холодный:

— Видели этот цвет? Это оттенок нищеты. И запах... Господи, она ходила в прачечную самообслуживания? В «общую» машинку?

У стойки удалось взять чашку, не пролив. Блюдце всё равно звякнуло — пальцы дрожали. Я отвернулась от Лики, собиралась уйти, когда Катя вылила на мои ботинки йогурт. Зацепило и юбку, и чужую туфлю рядом. Девушка с испачканной туфлей отступила, но Катя даже не извинилась. Все смотрели на меня. Я поставила кофе и взяла салфетку. Очень хотелось вытереть ею лицо Кате, но пришлось наклониться к ботинкам. После этого ушла; чашка так и осталась у стойки.

У раковины на втором этаже наконец получилось вдохнуть. Плеснула на лицо воду. Йогурт с ботинок ещё можно было смыть, а вот услышанное не исчезало. Вошла Маша, соседка по комнате. Мы вчера разложили полотенца на разных крючках, чтобы не мешать друг другу. Разговаривали тоже всё меньше. Я поймала её взгляд в зеркале.

— Маш, пожалуйста. Скажи им хоть слово. Или просто перестань смеяться над шутками Лики. Мне кажется, я схожу с ума.

Маша отступила к свободной раковине и скомкала край халата. Я вспомнила, что утром обещала дать ей свою резинку: её порвалась. Резинку она бы взяла. А сейчас даже не смотрела прямо.