Пленница жестокого наследника. Ты превратил моё падение в своё развлечение!

Юлия Беринг

Пленница жестокого наследника. Ты превратил моё падение в своё развлечение!

Глава 1

Пол пахнет хлоркой и предательством.

Я стою у станка, вцепившись пальцами в холодное дерево так, что костяшки белеют. В зале такой холод, будто здесь минус пять. Кондиционер работает на износ, потому что кому-то жарко от чужого успеха. Мои пуанты скользят по свежевымытому линолеуму, как лезвия на стекле. Каждый шаг — это борьба с гравитацией и собственным телом, которое хочет сдаться, свернуться клубком и уснуть. Но я не могу спать. Я должна танцевать.

Комиссия сидит в темноте. Три силуэта, три судьи, которые решают, достойна ли девочка из глухой деревни дышать одним воздухом с элитой Петербурга. Музыка начинается — резкий, ломаный ритм современного балета. Я выхожу на центр.

Первый прыжок. Второй. Третий. Воздух режет легкие, но внутри меня горит огонь. Это мой шанс. Стипендия — больше, чем деньги. Это билет на свободу. Это доказательство, что я существую. Не тень, не прислуга, а Алиса Соколова. Просто Алиса. Танцовщица.

На кульминации номера мне нужно выполнить пируэт с захватом ленты. Ленту бросает партнер. Звучит скрипка, натянутая до предела. Я отталкиваюсь носком, чувствую, как тело взлетает, как мир замирает в этой точке баланса. Идеальный центр тяжести. Красота в чистом виде.

И тут я вижу его.

В ложе, во мраке, сидит Марк Ветров. Сын ректора. Золотой мальчик академии, который никогда не пачкает свои руки потом и кровью. Он смотрит на меня не восхищенно. Он изучает меня, как энтомолог изучает жука под увеличительным стеклом. Его взгляд тяжелее, чем физическая нагрузка последних двух часов. От него веет таким спокойным, сытым цинизмом, что хочется плюнуть ему в лицо или убежать. Но я продолжаю номер.

Он подаётся к краю ложи и шевелит губами: «Ты почти справилась. Почти». Я читаю это по его усмешке и ненавижу себя за то, что посмотрела.

Я игнорирую его. Закрываю глаза на долю секунды, чтобы поймать момент приземления. Приземлившись у края сцены, я чувствую толчок в плечо.

Не сильно. Аккуратно. Профессионально. Так, чтобы сбился ритм дыхания, но не было видно синяков.

— Твои носки пахнут дешевым мылом, — слышу я над ухом голос Киры Логиновой. Дочь главного спонсора школы, королева нашего курса. Она высунулась из-за кулисы, где её не должно быть. Её улыбка широкая, белоснежная и абсолютно пустая. — И ты слишком громко дышишь для «бедной девочки».

Кира исчезает в тени, прежде чем я успеваю обернуться. Внутри все холодеет, но снаружи я сохраняю каменную маску. «Сосредоточься», приказываю себе. «Только движение».

Музыка ускоряется. Приближается финальный аккорд. Партнер бросает ленту. Это символ моего успеха, красный шелковый след, который должен лечь в мои руки. Я тянусь за ней, кончиками пальцев касаясь ткани...

И лента летит мимо.

Нет, она не промахнулась. Помощник режиссера, державший катушку сзади, вдруг резко дернулся назад. Кто-то толкнул его в спину. Кира? Нет, там темно. Но результат один: лента уходит в сторону, теряя натяжение.

Мои пальцы хватают воздух.

Равновесие нарушено. Центр тяжести смещается. Я делаю попытку исправить ошибку, но нога соскальзывает на влажном полу. Я лечу вперед. Прямо на декорацию. На стеклянную вазу, которая должна была стать фоном для моего триумфа.

Грохот разбитого стекла заглушает музыку.

Тишина падает на зал, как топор. Тяжелая, звенящая, оглушительная тишина. Я лежу среди осколков, чувствуя, как тонкие острые края впиваются в кожу ладоней. Теплая кровь смешивается с пылью. Комиссия молчит. Марк Ветров в ложе медленно хлопает в ладоши. Один раз. Два раза. Ироничный аплодисмент.

— Бездарность не оправдывает бедность, — гремит голос преподавателя. Он даже не пытается помочь мне встать. — Вы опозорили школу перед меценатами. Убирайтесь.

Я поднялась, не чувствуя под собой ног. Осколки хрустели под пуантами. Никто не помог — комиссия отвернулась, будто я уже перестала существовать. Добравшись до раздевалки, я вырвала из шкафчика чистый платок и прижала его к разрезам на ладонях. Кровь проступила сквозь ткань почти сразу.

Коридоры академии после концерта похожи на кишки. Они длинные, узкие и пропахли дезодорантами и чужим страхом. Я иду, прижимая платок к порезам на руках. Кровь уже начала засыхать, стягивая кожу.

Марк выходит из ниоткуда. Или, может быть, он ждал здесь часами. Он не кричит. Он не угрожает. Он просто протягивает мне свой дорогой кашемировый шарф, когда я сильнее прижимаю платок к порезам.

— Возьми, — говорит он мягко. Слишком мягко. Как будто разговаривает с больным животным. — Руки тебе еще пригодятся. Для уборки, например.

Я отбиваю его руку. Шарф падает на пол.

— Мразь, — говорю я. Слово выходит хриплым, но твердым.

Марк улыбается. Эта улыбка — клинок. Острый, блестящий и готовый вспороть горло.

— Хочешь, чтобы это осталось между нами? — он делает шаг ближе, навязчиво вдыхая запах моей крови. — Я видел, как Кира толкнула помощника. Я знаю, что это был саботаж. Если ты согласишься быть моей... игрушкой на месяц, я забуду всё. Ты останешься в школе. Стипендия сохранится. Тебе не придется возвращаться в свою дыру.

— Игрушкой? — переспрашиваю я.

— Тенью. Молчальницей. Выполняй мои капризы, ходи туда, куда я скажу, и молчи, когда я хочу говорить. Никакого секса, Алиса. Только контроль. Мне скучно, а ты — интересная поломка.

— Нет, — говорю я. — Ни на месяц, ни на минуту.

— Отказаться — тоже выбор. Посмотрим, кто будет смеяться завтра.

Он оставляет меня одну. На полу валяется его шарф. Я пинаю его ногой, и он улетает в темноту коридора. Сердце колотится так, что кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Страх? Да. Но больше — ярость. Чистая, горячая, первобытная ярость.

Я стояла в темноте, пока колотящееся сердце не замедлилось. Шарф так и лежал посреди коридора — темное пятно на пыльном линолеуме. Ещё несколько часов назад у меня были комната, стипендия и имя. Теперь оставалось дождаться утра и узнать, что приготовила мне академия.

Утро приносит удар ниже пояса.

Кабинет ректора пахнет старой бумагой и дорогими сигарами. Отец Марка, Сергей Ветров, смотрит на меня поверх очков с выражением легкого отвращения, как на грязь на подошве.

— Алиса Соколова, — начинает он. Голос бархатный, но в нем сталь. — Из кассы фонда поддержки студентов исчезла сумма в размере ста тысяч рублей. Камеры наблюдения в бухгалтерии «случайно» вышли из строя ночью. Однако свидетельские показания указывают на вас.

— Это ложь! — вскакиваю со стула. — Я была в общежитии! Я спала!

— Уборщица видела вас выходящей из кабинета бухгалтера в три часа ночи, — перебивает он спокойно. — И ваша соседка по комнате подтвердила, что вы отсутствовали.

Он придвигает протокол: утром в моей сумке нашли пачку купюр. Сумка всю ночь висела в незапертой раздевалке — я забыла её после провала. Я пытаюсь объяснить это, но Ветров уже отводит глаза.

Мир рушится за секунды. Меня обвиняют в краже денег, которые я даже не могла потратить на еду. Стипендия аннулирована. Мне дают неделю. Семь дней, чтобы доказать невиновность или покинуть академию навсегда. Никто не слушает моих протестов. Для них я уже вор. Уже мусор.

Глава 2

Общежитие встречает меня гулом голосов и запахом еды из столовой. Я тащу свой маленький чемодан, надеясь, что в комнате будет тихо. Что соседка, Настя, поддержит меня. Хотя бы морально.

Но дверь моей комнаты заперта.

За тонким пластиком двери слышен смех. Громкий, победный, заразительный. Смех Киры и её свиты.

Я стучу. Сначала аккуратно, потом сильнее. Потом начинаю барабанить кулаками.

— Откройте! Это моя комната!

Дверь распахивается. Передо мной стоят Кира и две её подруги. Они одеты в пижамы от Шанель, пьют чай из фарфора. Моя кровать, мои книги, мои вещи — всё вынесено в холл.

— По распоряжению коменданта, — Кира зевает, демонстрируя идеальные зубы. — Нам нужен был простор для тренировок. А тебе... тебе лучше не мешать другим жить.

Из-за спины Киры выходит охранник. Грубый мужик с лицом кирпичной стены.

— Провожайте, студентка, — командует он.

— Вы не можете! Я имею право...

Он грубо выхватывает у меня чемодан и вываливает содержимое прямо на пол холла. Разлетаются старые носки, стопка тетрадей, фотография мамы из деревни. Люди вокруг замолкают. Глаза. Сотни глаз. Теперь они видят не талантливую девушку. Они видят воровку. Изгоя. Отброс.

Я собираю вещи трясущимися руками, пока Кира наблюдает сверху вниз, наслаждаясь каждым моим унижением.

Я собрала рассыпанные вещи в охапку и ушла, не оборачиваясь. Кира довольно хихикала где-то за спиной. К вечеру холл опустел, дежурный прогнал меня из тамбура — спать в общей зоне после отбоя запрещали. Я перетащила свои пожитки в коридор общего пользования: тетради, одежду, фотографию мамы.

Ночь в коридоре общего пользования холоднее смерти.

Здесь дует из всех щелей. Пол бетонный, ледяной. Я сижу, подтянув колени к груди, завернувшись в тонкое одеяло, которое вытащила из завалов. Слёзы текут сами собой, горячие и бессильные. Я плачу не от боли в порезанных руках. Я плачу от того, что всё кончено. Балет, жизнь, будущее — всё разбилось вместе со стеклянной вазой.

Вдруг рядом появляется тень.

Илья Громов. Староста группы современников. Тихий парень, который всегда держался особняком, не общаясь ни с элитой, ни с низами. Он выглядит измотанным, в растянутом сером свитере, с растрепанными волосами.

Он не предлагает жалости. Не говорит «держись» или «всё будет хорошо». Он просто садится рядом на холодный бетон, не глядя на меня.

Откручивает крышку термоса, наливает в неё чай и протягивает мне.

— Чаю? Жасмин. Горячий.

Я беру крышку дрожащими пальцами. Горячий металл согревает ладони. Я делаю глоток. Горечь чая обжигает язык, возвращая к реальности.

Илья молчит. Потом достает из кармана флешку. Маленькую, пластиковую, ничем не примечательную.

— Ты думаешь, что это случайность, — говорит он тихо. Его голос ровный, без интонаций. — Что тебя подставили из-за ревности Киры.

— А разве нет?

— Нет. Кира — лишь исполнитель. Заказчик — семья Ветровых. Деньги украдены не тобой. Подложенные тебе купюры — ширма. По счетам фонда идут переводы в интересах матери Марка. Похоже, она шантажирует отца, выбивая дополнительные транши на ремонт крыльев здания.

Я замираю с крышкой у губ.

— Зачем ты рассказываешь мне это?

Илья наконец смотрит на меня. Его глаза серые, пустые, как зимнее небо над Финским заливом. В них нет тепла. Только расчет. И какая-то скрытая, глубоко запрятанная злоба.

— Потому что я знаю правду о системе. И я хочу её разрушить. Но мне нужны глаза и уши внутри круга врагов. Мне нужна та, кого уже списали. Та, кому нечего терять.

Он кладет флешку в мою руку. Пальцы Ильи холодные, как лёд.

— Здесь копии транзакций. Доказательства коррупции. Если ты хочешь уйти с позором и вернуться в свою деревню — можешь выбросить это. Но если ты хочешь остаться...

Он делает паузу, давая словам повиснуть в мертвой тишине коридора.

— ...если ты хочешь отомстить, то нам нужно заключить сделку. Я обеспечу юридическую защиту и отсрочку исключения. Подкуплю декана. Ты станешь моим партнером в тайном проекте. Мы будем собирать доказательства против всей системы академии. Вместе.

— Почему ты выбрал меня?

— Потому что ты ненавидишь их так же сильно, как я. И ты умеешь молчать.

Илья встает, отряхивая штаны от пыли. Свет аварийного освещения бросает на его лицо резкие тени, делая его похожим на монстра.

— Ты можешь уйти с позором. Или остаться и стать монстром вместе со мной. Выбирай быстро, солнце скоро взойдет, и они увидят твои слезы.

Он уходит, оставляя меня одну в холодном коридоре. В руке лежит маленькая черная флешка. Она тяжелее всего мира.

Я смотрю на неё. Потом на свои окровавленные руки. Потом на темный конец коридора, откуда придут новые дни, полные унижения и страха.

Страх парализует. Но голод по справедливости просыпается где-то в животе, грызя стенки желудка.

Я сжимаю флешку так крепко, что её край вдавливается в ладонь.

«Выбор сделан».

Рассвет подбирался к окнам, окрашивая бетонные стены в цвет мокрого пепла. Я перебралась из спального коридора в вестибюль и осела на пол у колонны — спать больше не хотелось, хотелось есть. Флешку я так и не выпустила из кулака: её острый край вдавился в ладонь, оставив борозду.

Мой желудок сводило от голода и ярости. В висках пульсировало так, что я едва разбирала чужие слова. Я сидела на полу вестибюля общежития, спиной прижавшись к холодному бетону колонны. Мои ноги, еще недавно обутые в стоптанные пуанты, теперь были в одних тонких носках, промокших на мокром полу у открытых дверей парадного входа. Ледяной сквозняк тянулся прямо по ногам.

Вахтерша Люба — женщина с лицом, изрезанным глубокими морщинами равнодушия, — подошла ко мне с метлой, как к грязному пятну на паркете.

— Встать, — приказала она. Голос был сухим, без интонаций.

— Мне нужно переночевать, — прошептала я, поднимая глаза. От холода губы онемели, слова выходили смазанными. — У меня нет денег на гостиницу. Родители... они не могут прислать перевод до понедельника.

Люба фыркнула, тыча метлой мне в грудь.

— Правила академии есть правила. «Подозрительные элементы» ждут в изоляторе. Но он занят. А у тебя статус «временно исключена». Сюда нельзя. Иди гуляй.

Изолятор? Подвал для провинившихся учеников, где пахло плесенью и мочой? Нет. Там точно не дадут спать. Но спорить было бессмысленно. Она вытолкала меня за дверь, и тяжелый металл захлопнулся перед моим носом, отрезав тепло и надежду.

Я осталась одна в темноте петербургской ночи. Город жил своей жизнью: машины шуршали по мокрому асфальту, фонари отражались в лужах размытыми оранжевыми пятнами. Меня трясло так сильно, что зубы выбивали дробь. Я обняла себя руками, пытаясь сохранить хоть каплю тепла, но ветер пробирался сквозь тонкую ткань моего тренировочного костюма, который я сменила прямо в коридоре после того, как меня выставили из комнаты.

В этот момент свет фар выхватил из темноты фигуру. Высокую, статную, закутанную в кашемир цвета верблюжьей шерсти. Кира Логинова шла не одна. За ней следовали две ее тени — девочки с курса классики, которые всегда держались за юбку королевы, чтобы не быть съеденными самой.

Они остановились напротив меня. Кира посмотрела сверху вниз. Ее лицо было идеальной маской скуки, пока не скользнуло на мои дрожащие руки. Уголок ее рта дернулся вверх.

— Алиса, — протянула она, и в этом имени звучало столько яда, что хотелось спрятаться в землю. — Ты выглядишь... жалко. Как бродячая собака.

Одна из ее спутниц хихикнула, прикрыв рот ладонью.

Кира достала из кармана пальто надкушенное яблоко. Сочное, красное, оно блестело в свете фонаря, словно вызов. Она сделала вид, что хочет его съесть, но вдруг замерла, разглядывая его, а затем небрежно бросила к моим ногам. Яблоко покатилось по мокрому асфальту и остановилось ровно у моих ног в носках.

— Держи, — сказала Кира. — Тебе нужнее. У тебя же нет денег даже на обед, верно? Или ты думаешь, что талант накормит тебя лучше, чем хлеб?

Глава 3

Тишина повисла густая, как смола. Я чувствовала, как горят уши. Внутри все кричало: «подними голову, посмотри ей в глаза, скажи, что она уродина». Но тело слушалось хуже. Голод — зверь более сильный, чем стыд. Он сжимал горло, лишал воздуха.

Я медленно подняла взгляд на Киру. В ее глазах читалось ожидание слез. Она ждала истерики, унижения, просьбы. Это питало ее эго больше, чем любые аплодисменты в зале.

Но я не заплакала.

Я наклонилась. Пальцы коснулись холодной, влажной кожуры яблока. Оно было липким от грязи и чьих-то рук. Кира усмехнулась, ожидая, что я начну плакать или отвергну подачку с возмущением.

Вместо этого я выпрямилась, села удобнее, опираясь спиной о стену, и надкусила яблоко. Хруст разнесся по пустому двору звонко, отчетливо. Сок потек по подбородку, смешиваясь со слюной. Я ела медленно, демонстративно, глядя Кире прямо в глаза. Не как жертва, которую милуют. А как хищник, который принимает дар, потому что ему нужна сила для следующей битвы.

Улыбка на лице Киры застыла. Зрачки расширились. Ей не понравился этот исход. Она хотела видеть раболепие, а получила дерзость.

— Мерзкая, — процедила она сквозь зубы, развернулась и ушла, хлопнув каблуками. Ее свита последовала за ней, бросая на меня испуганные взгляды.

Я доела яблоко, чувствуя, как сладость немного притупляет боль в животе. И тогда услышала шаги. Тяжелые, уверенные. Они не удалились вместе с Кирой. Они остановились прямо за моей спиной.

Запах табака и дорогого одеколона ударил в нос. Марк Ветров.

Я чуть повернула голову. Он стоял, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на меня. Его лицо было скрыто тенью капюшона, но я видела блеск глаз — холодный, расчетливый.

— Эффектно, — произнес он тихо. — Ты умеешь делать из грязи конфетку. Но это не спасет твою репутацию.

— Что тебе нужно? — спросила я, не оборачиваясь. Голос сорвался, но я заставила себя говорить твердо.

Марк обошел меня, остановившись так близко, что я чувствовала тепло его тела. Для меня это было почти физическим шоком после долгого сидения на морозе.

— Я могу дать тебе место, — сказал он. — Теплую постель. Душ. Кофе. На одну ночь. Взамен ты будешь молчать о том, что видела сегодня. И о том, что знаешь о деньгах фонда.

Его предложение висело в воздухе, сладкое и отравленное, как то яблоко. Комната Марка означала безопасность. Означала прекращение боли. Но также означала, что я становлюсь его собственностью. Его игрушкой.

Я подняла глаза, встречаясь с ним взглядом. В его серых радужках не было ни капли жалости, только любопытство исследователя, изучающего поведение муравья в банке.

— Нет, — ответила я.

Марк удивленно вскинул бровь, будто моего вчерашнего «нет» ему было недостаточно.

— Ты замерзнешь насмерть, Алиса. Твоя гордость не согреет тебя.

— Лучше замерзнуть, чем стать твоей вещью, — отрезала я. — Ты трус, Марк. Ты прячешься за своими деньгами, потому что боишься посмотреть правде в глаза. Правде о том, кто действительно украл эти деньги.

Его лицо окаменело. На секунду в глубине глаз мелькнуло что-то похожее на панику, но тут же исчезло, заменившись маской презрения.

— Глупая девочка, — бросил он.

Он развернулся и пошел к своему черному внедорожнику, который ждал у подъезда. Прежде чем сесть в машину, он обернулся. Из внутреннего кармана пальто он достал белый конверт и бросил его на мокрый асфальт. Конверт упал рядом с моими ногами.

— На такси, — крикнул он через плечо. — Если решишь, что жизнь дороже принципов.

Машина рванула прочь, оставив после себя клубы выхлопа и запах резины. Я смотрела на конверт. Внутри явно лежали купюры. Достаточно, чтобы снять номер в отеле. Достаточно, чтобы забыть о позоре хотя бы на пару дней.

Но если я возьму эти деньги, я стану той самой воровкой, которой меня назвали. Я подтвержу свою виновность своим поступком. Взятка. Прямая связь с сыном ректора.

Я отвернулась от конверта и встала. Ноги затекли, колени хрустнули. Нужно было идти. Куда угодно, лишь бы не стоять здесь.

Конверт остался лежать на асфальте — белое пятно в круге света фонаря. Я не оборачивалась. Город встретил меня пустыми дворами и закрытыми витринами; переждать ночь можно было где угодно, лишь бы не в поле зрения камер.

Утро встретило меня серым, промозглым светом и запахом сырости. Я провела ночь в техническом отсеке под лестницей главного корпуса, где пахло машинным маслом и старой бумагой. Сон был поверхностным, полным кошмаров, где Кира душит меня шарфом, а Марк смеется, наблюдая со стороны.

Перед рассветом я вернулась за чемоданом, переобулась в кроссовки и засунула мокрые носки в пакет. Теперь я шла в кабинет декана по учебной части. Мое тело ныло, каждый шаг отдавался болью в костях, но внутри горел огонь отчаяния. Я должна была их увидеть. Должна была потребовать камеры.

Кабинет Вероники Сергеевны был залит лампами дневного света, создавая стерильную, клиническую атмосферу. Декан сидела за большим столом из красного дерева, перебирая бумаги. Когда я вошла, она даже не подняла головы.

— Закрой дверь, — приказала она.

Закрыла. Щелчок замка прозвучал громко.

— Я требую доступа к архивам камер видеонаблюдения за вечер четверга, — начала я быстро, боясь, что голос дрогнет. — Деньги из кассы фонда были подброшены мне в сумку. Я знаю, кто это сделал. Если мы проверим записи, моя невиновность будет доказана.

Вероника Сергеевна наконец подняла глаза. В них было полное отсутствие интереса. Только усталость и легкое раздражение, как от назойливой мухи.

— Алиса, — вздохнула она, снимая очки и протирая их платком. — Записи повреждены. Техника вышла из строя именно в тот период. Это досадная случайность, но факты остаются фактами.

— Это не случайность! — я ударила ладонью по столу. Бумаги дрогнули. — Это подстава. Вы знаете это. Вы покрываете их.

Декан надела очки обратно и посмотрела на меня поверх оправы.

— Приказ ректора уже подписан. Стипендия аннулирована. Исключение оформлено. У тебя семь дней на выселение. Это не обсуждается.

— Я хочу видеть ректора. Я хочу говорить с отцом Марка!

— Ректор занят подготовкой к Гала-концерту. И, поверь мне, он не станет слушать жалобы студентки, обвиняемой в краже государственных средств. Это портит имидж академии.

Она открыла ящик стола и достала лист бумаги. Аккуратно положила его передо мной.

— Вот твой приказ. Подпиши его об ознакомлении. И будь добра, не устраивай сцен. Охранники ждут за дверью.

Я смотрела на белый лист. Черные буквы складывались в приговор. «Исключить. Без права восстановления».

Мои руки дрожали. Не от холода. От бессилия. Вся моя борьба, вся моя гордость разбились о равнодушие системы. Законная дорога была перекрыта. Камеры не работали. Ректор глух. Я была одна против целого мира, который решил меня уничтожить.

— Не тяни время, — резко сказала декан, заметив, как я приближаю лицо к бумаге. — Подпиши и уходи.

Схватила ручку, лежащую на столе. Перо скребло по бумаге, оставляя мой автограф. Подпись получилась неровной, угловатой. В этом жесте было все мое поражение.

Когда я вышла из кабинета, два охранника в форме уже ждали меня.

— Проводим вас до выхода, — сказал один из них, беря меня за локоть. Его хватка была железной.

Я не сопротивлялась. Сопротивление было бесполезно. Они вели меня по длинному коридору, мимо классов, где шли уроки. Дети смотрели на меня. Кто-то шептался. Я чувствовала на себе сотни взглядов, полных осуждения и любопытства. Я стала экспонатом. Живым примером того, что бывает, когда пытаешься играть по правилам сильных мира сего.

Мы спустились на первый этаж. Свет из окон лился на полированный пол, слепя глаза. Я шла, глядя на грязные носы кроссовок. Мысль была одна: «все кончено».

Глава 4

Но когда мы вышли на крыльцо главного корпуса, меня перехватили.

Не охранники. Человек.

Илья Громов стоял у колонны, скрестив руки на груди. Его старая куртка, видавшая виды, контрастировала с безупречной формой остальных студентов. Он курил, выпуская тонкую струйку дыма в серый воздух. Когда я появилась, он затушил сигарету об стену и шагнул навстречу.

Охранники остановились, переглянулись. Илья был старостой, человеком с влиянием, но не настолько сильным, чтобы перечить администрации. Однако его взгляд был тяжелым, предупреждающим.

— Оставьте ее, — сказал Илья спокойно. Голос был низким, бархатистым, но твердым как камень.

Один из охранников нахмурился:

— Она покидает территорию. Нам приказано проследить.

— Я буду сопровождать ее до остановки транспорта. Это часть моего дежурства по безопасности кампуса. Отстаньте.

Пауза затянулась. Охранники неохотно отпустили мою руку и отошли в сторону, бросив на Илью косые взгляды. Но они остались наблюдать.

Илья подошел ближе. От него пахло табаком и кофе. Он не спрашивал, как я себя чувствую. Не предлагал утешений. Он просто полез во внутренний карман куртки и достал вторую флешку — маленькую, серебряную.

— Держи, — сказал он, вкладывая ее мне в ладонь.

Я недоуменно посмотрела на предмет. Металл холодил кожу.

— Что это?

— Данные с резервного сервера охраны, — ответил Илья. Его глаза были темными, почти черными, и в них не было жалости. Только расчет. — Система видеонаблюдения действительно «сломалась». Но резервный канал писал звук и картинку в локальную сеть технического отдела. Кира подложила деньги в твою сумку за пять минут до конца смены вахтера. Я слышал их разговор. Кира говорила: «Пусть она попробует доказать обратное. Никто не поверит нищей».