Игрушка жестокого наследника. Ты купил мою свободу за операцию отца!

— Знаешь, Даня, — начала она небрежно, глядя в потолок. — Мне сказали, одна наша стипендиатка вчера бегала по коридору как потерянная. Говорят, у неё проблемы с деньгами. Очень большие. Типа, коллекторов вызывали.

Я прикусила щёку. Про коллекторов она знала; даже здесь, за ширмой, хотелось оправдаться, сказать, что папа ничего не украл. Кому она платила за такие подробности? Вчера в моей комнате не было ни одного чужого человека, кроме неё и Даниила.

— Стипендиатки в этом колледже ломаются быстро, — продолжила Алина, теперь глядя прямо на ширму. Я видела её отражение в стеклянной столешнице. — Сначала они теряют сон. Потом друзей. А потом... становятся удобными. Для кого угодно.

Она говорила обо мне. Прямо сейчас. Называя меня грязной беднячкой, которая сама просится на верёвку. Внутри всё кипело от унижения. Хотелось выйти, крикнуть ей в лицо, показать, что я не вещь. Но если я выйду, она узнает о новом пункте раньше, чем я смогу хотя бы прочесть его. Будет стоять над плечом, торопить и смеяться. Я стиснула зубы и осталась за ширмой.

— Хватит, — резко оборвал её Даниил. Его тон стал ледяным. — Обслуживающий персонал закончил работу. Можешь быть свободна, Алина.

Алина замерла, так и не закрыв зеркальце. Я впервые видела, чтобы ей нечего было ответить. Хотелось выглянуть: повтори, Даня, пусть она ещё раз услышит. Алина захлопнула зеркальце, встала и накинула пальто. Перед уходом задержала взгляд на ширме. Я прижалась к стене — насладиться её лицом всё-таки не решилась.

— Ладно, Даня. Играем по твоим правилам. Но помни: игрушки имеют свойство ломаться. А сломанную вещь никто не хочет чинить.

Дверь закрылась. Я всё ещё прислушивалась: вдруг Алина вернётся, вдруг это только повод заставить меня выйти. Даниил молчал, и выйти первой не хватало смелости.

Даниил вернулся к столу. Он не сел. Он стоял, опираясь руками о столешницу, и смотрел на точку, где заканчивалась ширма.

— Выходи.

Я вышла. Ноги дрожали, но я держала спину прямо. Дополнение лежало на прежнем месте. Рядом с ним — ручка.

— Прочти вслух пункт 14, — приказал он.

— Какой?

— О конфиденциальности личных дел работодателя. Читай. Громко. Чтобы я слышал каждое слово своего контроля над тобой.

Лист прилип к влажной ладони. Я подняла его повыше и начала читать. Длинное слово «конфиденциальность» пришлось произнести по слогам; Даниил не помогал и не торопил. Ждал, пока справлюсь сама.

— «Исполнитель обязуется хранить в тайне любые сведения, касающиеся личной жизни Работодателя, включая финансовые операции, семейные связи и исторические аспекты деятельности семьи Родовских...»

На перечислении семейных связей я сбилась, начала строку заново. Уже хотелось дочитать и опустить лист. Но в следующей строке стояла наша фамилия. Я подвела бумагу ближе к лампе.

— «...а также интеллектуальную собственность, полученную в результате учебной деятельности Исполнителя, включая курсовые работы, дипломные проекты и личные исследования семьи Волковых».

Я подняла голову. Даниил смотрел на меня, а не на лист. Этот пункт он, похоже, знал наизусть; ждал только моего вопроса.

— Что это значит? — прошептала я.

— Это значит, Кира, что твое будущее образование тоже теперь моя собственность. Твои мысли, твои идеи, твоя честь — всё это входит в пакет услуг. Ты продаешь не время. Ты продаешь душу.

Глава 5

Я прочла пункт ещё раз. Он собирался назвать своей собственностью всё, до чего я когда-нибудь додумаюсь. Даже если это можно оспорить, сначала придётся судиться с их фирмой, нанимать юриста, искать деньги. Он рассчитывал на то, что денег у меня не будет.

— Я не подпишу этот пункт, — сказала я и поставила ручку в начало строки: сейчас вычеркну. — Это незаконно. Интеллектуальная собственность студента принадлежит ему.

Даниил рассмеялся. Тихо, почти нежно. Этот смех был страшнее крика.

— Закон? — Он шагнул ближе. Я отступила, упершись спиной в край стола. Бумаги рассыпались. — Кира, посмотри на себя. Ты стоишь в номере сына главного партнера фирмы, которая решает судьбы людей. Ты думаешь, тебя защитит какой-то кодекс? Здесь нет закона. Есть только долг.

Он подошёл вплотную, и отступить от запаха ментола и древесины было уже некуда. Ладонь легла мне на затылок, пальцы зарылись в волосы. Я дёрнулась и только сильнее потянула корни. От его руки пахло коньяком. Он погладил меня большим пальцем, как вчера после боли в запястье. От этого короткого ласкового движения затошнило сильнее, чем от угроз.

— Ты умная девочка, Кира. Но глупая. Ты пытаешься торговаться с тем, у кого есть нож к горлу твоего отца. Подпиши.

Он надавил на затылок. Пришлось склониться над контрактом; кончик ручки скользнул по полю, так и не добравшись до строки. Я видела черту, которую собиралась вычеркнуть, и никак не могла поставить перо снова.

— Если ты не подпишешь, — прошептал он мне в макушку, — я позвоню ему. И скажу, что ты отказалась помогать семье. Что ты предала его ради своей гордости. Как думаешь, сколько времени он проживет после этого звонка?

Под его рукой пришлось согнуть шею. Лампа гудела над листом. Он позвонит папе, скажет сочувственно, что дочь отказалась помочь. Папа поверит, потом будет извиняться передо мной, а я не сумею по телефону объяснить, что произошло здесь. Я ухватила ручку покрепче.

Я задержала перо над бумагой. Рука затекла, хотелось разжать пальцы, но тогда он снова наклонится ко мне. Вывела подпись, не отрывая пера, и потянулась поставить дату.

— Подпиши, — повторил он.

Перо пробило бумагу рядом с датой. Крохотная чёрная дырка. Он заметит и заставит переписать? Я застыла. Даниил забрал лист, не придравшись. На столе осталось пятно чернил; я провела по нему пальцем и вытерла руку о внутренний шов юбки.

Он отнёс подписанное дополнение к сейфу. Я проводила лист глазами — хотелось хотя бы сфотографировать пункт, с которым придётся жить. Даниил убрал его внутрь и щёлкнул замком. Моя подпись осталась у него; я стояла у стола с испачканным чернилами пальцем.

— Молодец, — сказал он. — Хочешь коньяку?

Я покачала головой. Меня трясло. Кожа на затылке все еще горела от прикосновения его пальцев.

— Ты теперь моя, Кира.

Он уже убирал ручку и даже не взглянул на меня. О договоре можно было спорить; на это «моя» я не находила ответа.

— И знаешь что? Мне нравится, как ты пахнешь страхом. Это лучший аромат для старта. Но ещё больше мне нравится, что ты всё ещё дышишь. Значит, мы будем работать долго.

Даниил щёлкнул выключателем. После настольной лампы верхний свет резал глаза; я зажмурилась, прикрыла лицо ладонью. Когда убрала руку, за его плечом открылась фотография на стене.

Там висела старая, выцветшая фотография в простой рамке. На ней двое мужчин. Один — пожилой господин Родовский, которого я видела на портретах в актовом зале. Второй — молодой мужчина в очках. Улыбающийся, живой, полный сил.

Моё сердце пропустило удар.

Это был мой отец.

Папа на фотографии стоял прямо и улыбался. Очки — те, которые до сих пор хранил в ящике. По дате внизу я узнала год перед разорением. Я столько раз слышала, что он сам виноват. А здесь он стоял рядом с Родовским, и никто не отворачивался от него.

На заднем плане были другие люди, но их лица закрывали чернильные полосы. Я подвинулась, чтобы блик не мешал рассмотреть снимок. Ничего: только чужие плечи и воротники. Зачем хранить фотографию, если потом закрашивать на ней людей?

Даниил перехватил мой взгляд. Я подалась к стене, но он шагнул наперерез. Уголок его рта дрогнул — спросить, откуда здесь папина фотография, он мне не дал.

— Не смотри туда, Кира. Там нет правды. Только долги.

Он отвел меня от стены, толкнув к выходу.

— Иди спать. Завтра у нас много дел.

В коридоре я обернулась, но дверь уже захлопнулась. На подушечке пальца засохли чернила; я тёрла его большим пальцем и вспоминала дату под снимком. За год до того, как всё рухнуло. Значит, они знали друг друга ещё до долгов, до больницы, до этого договора.

Папа не разорился. Его уничтожили. И Даниил знал это. Всегда знал.

Я остановилась у окна, приложила ладонь к щеке. Хотелось позвонить папе и спросить про снимок. Он попросит не лезть. Я уже знала этот ответ. Но могла запомнить дату, выяснить, кого замазали на заднем плане. Я повторяла год, пока шла к лифту.

Алина ждала у лифта. До сих пор не ушла. Я остановилась в нескольких шагах: сейчас опять спросит про деньги или назовёт удобной. Она улыбнулась, и меня передёрнуло.

— Ну как, Волкова? Договорились?

Я посмотрела ей в лицо. Пусть считает, что услышала всё из-за ширмы; объяснять, что я подписала, не стану. Она приподняла бровь, подгоняя с ответом.

— Иди в ад, Алина.

Я прошла к лифту, оставив её ждать другого ответа. Пока спускалась, держалась за поручень: ноги всё ещё дрожали. Алина может рассказать про меня всему курсу. Мне теперь нужна была другая фамилия — человека, чьё лицо закрасили рядом с папой.

Завтра Даниил снова даст мне работу. Придётся читать его бумаги так же внимательно, как он заставил читать этот пункт. Только найденное уже останется у меня.

Лифт открылся на первом этаже. Я вышла в подъезд и остановилась у дверей: за спиной оставалась Алина, впереди — завтрашний день Даниила. Разница была только в том, что теперь я знала, зачем читаю его бумаги.

За следующие месяцы я выучила его расписание лучше собственного. Пары, поручения, ночные переписывания. Надеялась, что, если не давать повода, он хотя бы оставит отца в покое.

То утро началось с запаха чужой туалетной воды.

Алина вошла без стука. Я не успела закрыть ноутбук. Она держала папку с курсовой, но смотрела на кровать, на полку, на книги. У стола задержалась. Халат лежал на одеяле, я потянулась убрать его и оставила: не стану приводить комнату в порядок ради неё.

— Извини, Волкова, — протянула она, проходя внутрь и даже не снимая пальто. — Мне нужно сверить данные для общей работы. Ты же не против?

Она прошлась вдоль стены, проводя ногтем с идеальным маникюром по пыльной полке.

— Господи, у тебя даже простыни пахнут нищетой, — брезгливо сморщилась Алина, заглядывая под мою подушку. — Как ты вообще живешь здесь? Это же антисанитария. Папа говорит, таких студентов надо отчислять за нарушение правил проживания.

Её ноготь стукнул по краю ноутбука. На экране было письмо, которое я переписывала ночью трижды, пока Даниил не получил нужные формулировки. Теперь Алина собиралась почитать и это. Я накрыла крышку ладонью. Не хлопнула — файл не сохранён. Но отодвинула от неё.

— Вон, — сказала я тихо.

Алина обернулась, усмехнувшись.

— Что?

— Вон из моей комнаты. Сейчас.

Я шагнула к ней, схватила за плечи и толкнула к двери. Она попыталась упереться каблуками, но я уже теснила её через порог. Алина споткнулась, ухватилась за косяк. Дрожь в руках не мешала толкать — мешала только отпустить вовремя.

— Ты... ты смеешь?! — прошипела она, выравнивая юбку. — Я расскажу ректору! Я добьюсь, чтобы тебя выселили сегодня же!

— Иди, — ответила я, захлопывая дверь перед её носом. Щелчок замка прозвучал как выстрел.

Заперев дверь, я села на кровать. В горле стоял смешок: она действительно вышла. Не я уступила ей стол, не я извинилась. Теперь побежит к отцу или Даниилу. Уже было страшно, но я поднялась и убрала халат — спокойно, как убирают свои вещи у себя дома.

Глава 6

На уголовном праве я ждала, когда Алина начнёт мстить за утро. Профессор Смирнов стоял у доски; на рубашке опять было пятно чая. Обычно оно меня смешило. Сегодня я следила за его указкой и надеялась, что меня хотя бы не вызовут отвечать.

— Представьте ситуацию, — говорил он, водя указкой по доске. — Клиент просит вас закрыть глаза на мелкую фальсификацию документов ради спасения бизнеса. Ваши действия?

В аудитории повисла тишина. Затем со второго ряда раздался звонкий голос Алины.

— Если юрист соглашается, он теряет профессиональную этику. Но если он отказывает, он рискует карьерой. Особенно если этот «юрист» — бедная девочка, которой нужны деньги на жизнь и которая готова продать себя за стипендию или место в коридорах власти, — Алина повернулась ко мне, её глаза блестели от удовольствия. — Правда ведь, Кира?

Курс захихикал. Кто-то шепнул: «Продажная». Кто-то другой: «Надо было сразу уйти, а не терпеть унижения».

Под партой я впилась ногтями в ладонь. Отвечу — она перебьёт и спросит про деньги. Промолчу — запомнят её слова. Сзади уже шепнули «продажная». Я посмотрела на профессора: он слышал. Хоть один раз можно было сделать вид, что в этой аудитории решает преподаватель.

Профессор посмотрел на меня поверх очков.

— Мисс Волкова? Ваш комментарий?

Я подняла глаза. Нас было тридцать; кое-кто уже обернулся ко мне вполоборота, чтобы лучше слышать. Профессор ждал вместе с ними. Пришлось выдохнуть, прежде чем заговорить.

— Нет комментария. — Вышло тише, чем хотелось, но повторять я не стала.

Алина подождала, вдруг я начну оправдываться. Потом громко вздохнула. Я держала взгляд на доске. Если повернусь, увижу их лица и не смогу сидеть. Профессор продолжил лекцию, а я записала заголовок поверх вмятины от ручки.

Лекция тянулась ещё сорок минут. Я записывала заголовки и не поднимала глаз, пока не прозвенел звонок. В столовую вышла раньше толпы: голод был сегодня единственным, кто со мной считался.

В столовой за стуком ложек можно было не расслышать свою фамилию, и я впервые за день не оглядывалась. Взяла поднос с супом и салатом, который выглядел как трава, и поискала глазами Матвея. Он сидел один в углу, зарывшись в учебник по конституционному праву.

Матвей Соколов хотя бы не отводил глаз, когда я здоровалась. Я замедлила шаг у его столика: вдруг ждал кого-то. Он поднял голову от учебника и нахмурился, разглядывая моё лицо.

— Кира? Сядь, — он придвинул стул ногой. — У тебя бледный вид. Тебе тяжело после утреннего инцидента? Я слышал...

— Спасибо, Матвей, — я села, чувствуя, как напряжение в плечах немного отпускает. — Просто хочется есть.

Он потянулся через стол, чтобы передать мне салфетку, но в этот момент тень легла на наш столик.

— Матвей, дорогой, мы ждем тебя в библиотеке. Ректорский совет требует срочного анализа твоего эссе, — Алина стояла рядом, держа в руке два стаканчика кофе. Она поставила один перед ним, демонстративно игнорируя меня. — И перестань тратить время на эту... компанию. Это плохо влияет на твой рейтинг.

Матвей посмотрел на меня, потом на кофе. Я уже понимала, что услышу «прости». Он спрятал карандаш между страницами учебника. Так старательно, будто ради этого нужно встать именно сейчас. Алина ждала. На меня он больше не посмотрел.

— Прости, Кира, — пробормотал он, убирая руки. — Может, позже...

— Не стоит, — я отодвинула свой поднос.

Алина увела его, положив руку на плечо. Я осталась перед супом, на котором уже стянулся жир. Съесть бы половину: вечером может ничего не быть. Но ложка не шла в рот. Я дошла до бака и вылила суп. Потом жалела — уже на лестнице живот свело от голода.

Остаток дня прошёл в парах с урчащим животом; к вечеру я уже знала, что задерживаться нельзя. Родовский не привык ждать.

Вечером я снова стояла в апартаментах Даниила Родовского и слушала дождь. За стеклом лило так, что не видно было улицы. Папа в такое время спрашивал, взяла ли я зонт. Здесь пахло табаком и кожей кресел, горели лампы; сесть или позвонить домой мне пока не предложили.

Даниил сидел в кресле, крутя в руках бокал с янтарной жидкостью. На столе перед ним лежал лист бумаги и ручка.

— Сегодня вечером деканат получит жалобу на качество уборки в женском крыле, — сказал он, не глядя на меня. — Пиши. От моего имени. Подпись должна быть моей. Тренируйся, пока не выйдет идеально.

Я замерла.

— Это ложь, Даниил. Там все чисто. Зачем тебе это?

— Потому что мне нравится видеть, как они нервничают, когда кто-то сверху указывает им на их несовершенство, — он наконец посмотрел на меня. Я не потянулась к ручке, и улыбка исчезла с его лица. — Или ты хочешь, чтобы я позвонил коллекторам прямо сейчас? Долг растет каждый час, Кира. Твой отец уже не спит ночами.

Я представила этот лист в деканате: мой текст, чужая подпись. Даниил скажет, что ничего не поручал. Откажусь — покажет папину палату. Он уже слышал от меня, почему это нарушение. Нужно было придумать, как испортить ему жалобу, а не снова объяснять.

Я взяла ручку и подвинула лист ближе. За эти месяцы научилась оставлять такой же длинный хвост у его «Р», так же небрежно соединять буквы. Он добился своего: чужое имя получалось без запинки. Теперь осталось подобрать текст, который с этой подписью никому не навредит.

Форма жалобы должна соответствовать регламенту. Статья 12.3 Положения об обслуживании.

Сначала поставила ссылку на несуществующий пункт. Затем пропустила дату и заменила требование формулировкой, на которую можно ответить отпиской. Любой первокурсник заметит, если станет проверять. Даниил видел похожий на его почерк и аккуратный лист; остальное ему было неинтересно. Я не торопилась отдавать, чтобы не выдать радость.

Даниил отпил коньяк, пока я выводила последние буквы. Я закрыла предплечьем незаполненное место для даты. Если сейчас спросит, придётся сослаться на невнимательность. Он поставил бокал и протянул руку за листом.

— Готово, — я положила лист перед ним.

Он пробежался глазами по строчкам, удовлетворенно хмыкнул и забрал бумагу.

— Хорошая девочка. Сейчас отправлю в деканат. А теперь иди спать.

Вышла с ровной спиной и лишь в коридоре прислонилась к стене. Он забрал жалобу. Даже похвалил. Оставалось надеяться, что декан вернёт бумагу, а Даниил спишет это на канцелярскую придирку. Надежда была маленькая, зато моя.

В комнате я легла поздно: сначала проверила телефон — больница молчала, потом долго смотрела в потолок, перебирая в голове пункты договора. Уснула при включённом свете и проснулась от собственного сердцебиения.

В три часа утра меня разбудила дверь в коридоре. Я посмотрела на часы в телефоне и натянула одеяло до подбородка. Шаги приближались к моей комнате. Соседки так тяжело не ходили; я успела сесть, прежде чем щёлкнул замок.

У Даниила был доступ ко всем ключам в крыле. До сих пор ночью он ими не пользовался. Я сжала край одеяла: жалобу вернули, больше незачем приходить в такой час.

Он стоял в дверном проёме, заслоняя свет из коридора. Даже до кровати доносился запах алкоголя. Я поискала глазами телефон — он остался у подушки, за моей спиной.

— Проснись, — приказал он.

Я подтянула одеяло к груди. Он уже вошёл; встать и пройти мимо него к двери я не успевала.

— Что случилось?

— Декан вернул письмо, — голос Даниила был тихим, но в нем звенела сталь. — С замечанием о «формальных ошибках». Ты думала, я не проверю? Ты думала, я настолько глуп, чтобы отправить документ, который невозможно исполнить?

Прежде чем я успела ответить, он оказался у кровати и схватил меня за шею под челюстью. От толчка спина ударилась о стену. Я прикусила губу; во рту стало солоно. Одеяло сползло, а поднять руки к его запястью получилось только со второй попытки.

— Ты саботируешь меня? — прорычал он, нависая сверху. Я упёрлась пальцами в его запястье; он сжал сильнее, и пришлось разжать рот, ловя воздух. — Я могу расторгнуть контракт прямо сейчас. Прямо здесь. И завтра твой отец узнает, что такое реальные коллекторы. Не те, что ждут денег, а те, что ломают кости.

Я пыталась отодвинуть руку от шеи, но он держал крепко. Он сам прочитал жалобу и одобрил. Нужно заставить его вспомнить прежде, чем ударит. Я перестала дёргаться, подняла глаза. Воздуха на целую фразу не хватало; пришлось выбрать короткое объяснение.

Я удерживала его взгляд. Пусть хотя бы выслушает — у двери и телефона теперь всё равно было не пробраться.

— Вы сами учили меня быть внимательной к деталям, Даниил, — прошептала я, борясь за каждое слово. — Ошибки были там, где вы хотели их видеть. Чтобы проверить, насколько глубоко я усвоила ваши уроки.

Он молчал, и я успела пожалеть о своей выдумке. Потом хватка ослабла. Воздух прошёл в горло; я постаралась вдохнуть тихо, чтобы он не заговорил раньше меня. Его дыхание обжигало щёку.

— Смело, — выдохнул он.

Он наклонил голову, разглядывая меня. На секунду показалось, что ему понравился ответ. Именно это и пугало: боль в шее ещё не прошла, а я уже искала на его лице знак, что отделалась.

Он отпустил меня и шагнул назад.

— Следующая попытка манипуляции закончится тем, что я сломаю тебе пальцы. Понятно?

— Да, — ответила я, растирая покрасневшую кожу на шее.

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стекла.

Глава 7

Следующее утро началось с того, что Алина перехватила меня в пустой аудитории за пять минут до начала пары.

Она стояла у доски, перебирая мелки, и её лицо сияло злорадством.

— Знаешь, что смешно? — начала она, не оборачиваясь. — Мой брат работает помощником декана. Он показал мне скриншоты переписки Родовского. Черновики того самого письма.

Я остановилась у двери. Холод пробежал по спине.

— Ты работаешь на него как прислуга, Кира. Ты пишешь за него документы, занимаешь его место, терпишь его унижения. Ты — его личная шлюха на контракте.

Она резко повернулась, подходя ближе.

— Признайся публично. Скажи всем, что ты продажна. Тогда, возможно, я не буду рассказывать ректору, как ты фальшивишь подписи. Это уголовное преступление, деточка.

Её пальцы обвились вокруг моего плеча, пытаясь развернуть меня к доске.

— Ты думаешь, он защитит тебя? Он использует тебя, пока ты полезна. А потом выбросит.

Я смотрела на её ногти, вцепившиеся в блузку. От поворота шеи ещё болело под челюстью. Дёрнуться сейчас — сделать себе больнее, а ей только веселее. Я поставила сумку на пол, чтобы освободить руку.

— Отпусти, — сказала я.

— Что ты сделаешь? Поплачешь?

Дверь аудитории скрипнула.

Мы обе замерли. В проёме стоял Даниил Родовский. Костюм без складки, волосы аккуратно уложены. Я ждала, что он снова спросит про жалобу, но он только посмотрел на пальцы Алины у моего плеча. На трезвом лице я не находила ничего от человека, который ночью вдавил меня в стену.

Алина мгновенно отдернула руку, выпрямившись.

— Даниил, мы просто... обсуждали учебу.

Он не ответил ей. Он прошел мимо, прямо ко мне. Студенты, начинавшие заполнять аудиторию, замирали на пороге, следя за каждым движением.

Даниил остановился почти вплотную. Медленно снял тёмно-синий кашемировый шарф и накинул мне на плечи. Ткань коснулась шеи; я дёрнула подбородком, он поправил край выше. Запах сандала я узнала раньше, чем успела отодвинуться.