Игрушка жестокого наследника. Ты купил мою свободу за операцию отца!

Юлия Беринг

Игрушка жестокого наследника. Ты купил мою свободу за операцию отца!

Глава 1

Телефон бился в кармане, прижатый к бедру. На экране был номер больницы. Я отошла от двери деканата: пусть куратор не слышит, как я опять прошу подождать с оплатой. Папа. Опять.

Врач перечислял повреждения, а я ждала, когда он закончит. Переломы рёбер. Сотрясение. Шок. На слове «селезёнка» он остановился и повторил: нужна операция. Сто двадцать тысяч предоплаты. Страховой гарантии у нас не было. Я спросила, можно ли внести часть, и услышала, как на том конце зашуршали бумаги: моё предложение даже не стали обсуждать.

Сто двадцать тысяч. Я открыла банковское приложение, будто за время разговора туда могли поступить деньги. Три тысячи с копейками — последние. Из них ещё нужно было есть и ездить к папе. Стипендия придёт позже, даже вся она ничего не решит. На лекциях я уже третью неделю считала не сроки давности, а цены лекарств. Папа теперь не мог ни заработать, ни попросить взаймы: после того окна, к которому его довели Родовские, он лежал в реанимации.

— Волкова?

Я вздрогнула и сунула телефон в карман плаща. Игорь Петрович стоял в дверях своего кабинета. Пока я пыталась привести лицо в порядок, он оглядел меня с воротника до кроссовок. Рукава мятые, нос красный; я знала, что он видит. Знала и то, что, начни я сейчас объяснять про больницу, голос сломается на первом слове.

— Вы прогуляли лекцию по уголовному праву. Третью неделю подряд.

— У меня... семейные обстоятельства, — голос сорвался на последнем слове.

Я уставилась на пуговицу его пиджака. Скажи «отец в реанимации». Ну скажи. Вместо этого я стояла и ждала, разрешат ли мне пропустить ещё одну лекцию. О больничных счетах Игорь Петрович даже не спросил.

— Обстоятельства не повод для отчисления, Кира. А вот систематическая недисциплинированность — повод. Ваша стипендия под вопросом. Если вы не хотите оказаться на улице, извольте вести себя достойно.

Он захлопнул дверь, не дождавшись ответа. Ни «спасибо», ни «пошёл ты» не достались ему, хотя второе я уже приготовила. Я стояла у кабинета и тёрла ладонь о карман. Без стипендии придётся выбирать, поехать ли к папе или купить хлеб. Мне хотелось снова постучать и объяснить именно это, без красивых слов об обстоятельствах. Но за дверью уже заговорили с кем-то другим.

У лестницы я едва не врезалась в Алину Круглову. Она могла спокойно пропустить меня: рядом оставалось полкоридора. Вместо этого шагнула туда же, куда я, и улыбнулась. От её духов защекотало нос. Только чихнуть на неё сейчас не хватало — потом весь курс будет обсуждать и это.

— Ну как, нищенка? — её голос был сладким, как просроченный йогурт. — Опять отчитали?

Алина заглянула мне за плечо, на дверь куратора, и вернулась ко мне с прежней улыбкой.

— Ты хоть плащ погладь, когда идёшь жаловаться. А то смотреть жалко. И этот запах... Больница, дешёвое мыло.

Она поморщилась и чуть отступила, всё ещё загораживая лестницу.

— Мы здесь учимся, Кира. Ты здесь выживаешь. Разницу чувствуешь?

Я сжала кулаки в карманах, чтобы она не заметила. Схватить бы за эти безупречно уложенные волосы, потянуть вниз и посмотреть, останется ли улыбка. Но она именно этого и ждала. Скажет ректору, что я напала. Меня выкинут из общаги, а к папиной кровати приедет кто-нибудь из фирмы. Из-за одной минуты, в которую мне стало приятно. Пришлось разжать пальцы.

— Пропусти, — сказала я тихо.

Алина усмехнулась, но сделала шаг в сторону. Она задержала взгляд на кармане с телефоном. Я прикрыла его ладонью — и тут же пожалела: выдала себя.

На улице ветер ударил по мокрым щекам. Я укрылась за дверью, раскрыла контакты и нашла Сергея Аркадьевича, бывшего коллегу отца. Он мог хотя бы подсказать, к кому обратиться. Прижала телефон к уху: гудок, ещё один. На четвёртом уже хотелось сказать «пожалуйста», хотя меня пока никто не слышал.

— Алло?

— Сергей Аркадьевич, это Кира, дочь Михаила Волкова. Мне нужна помощь... хоть какая-то. Консультация, совет, займ.

— Кира... — Он умолк. Я ждала. — Ты кому ещё звонила?

— Пока никому.

— Вот и не звони. Слушай внимательно: моего имени нигде не называй. Родовские купили всех. Про тебя тоже знают, ты рядом с Даниилом, с сыном Родовского.

Теперь он шептал; я плотнее прижала телефон к уху.

— Сергей Аркадьевич, папе нужна операция.

— Я понял. Понял, Кира. Но помогу тебе — меня вырежут из бизнеса. А твоего отца добьют. Не звони мне больше. Пожалуйста.

Щелчок. Гудки.

Я ещё секунду держала трубку у уха. Потом посмотрела на имя Сергея Аркадьевича в контактах: раньше папа звал его Серёжкой и спорил с ним о футболе. Теперь даже дочь Михаила Волкова на экране была для него опасностью. Перезвонить? Он снова сбросит. Я убрала телефон и пошла к общежитию.

В лифте общежития я смотрела на табло. Третий, четвёртый, пятый. На шестом двери разошлись; я крепче перехватила ремень сумки. Элитное крыло. Из-за ближайшей двери доносился смех. Кто-то уже отдыхал, а я всё ещё искала, у кого взять сто двадцать тысяч. Здесь жил Даниил.

Даниил вышел из лифта передо мной и остановился проверить что-то в планшете. Я успела рассмотреть затылок, аккуратный ворот пальто, чистые ботинки. Он ни разу не повернулся. Две недели назад я, наверное, сама отошла бы подальше, чтобы не мешать. Сегодня мне нужно было, чтобы он хотя бы услышал мою фамилию.

Я обошла его и встала на пути к двери. Проход оставался свободным справа; если захочет, просто оттеснит меня. Всё равно нужно было начать.

— Господин Родовский. Нам нужно поговорить.

Он остановился, дочитал строку на экране и только тогда поднял глаза. Я приготовилась повторить просьбу, но он уже рассматривал мой плащ. Мятый рукав хотелось спрятать за спину; я оставила руки на виду.

— Ты заблудилась, Волкова? Твой этаж ниже.

— Мой отец в реанимации после попытки суицида из-за долгов вашей фирмы, — выпалила я, боясь, что голос дрогнет. — Мне нужны деньги на операцию. Или хотя бы встреча с директором.

Даниил усмехнулся. Тихо, почти бесшумно.

— Твой отец жив только потому, что я так решил. Иди домой.

— Нет! — крик вырвался сам. — Я не уйду. Вы должны...

— Я должен? — он сделал шаг ближе. Запах коньяка и табака ударил в нос. — Ты хочешь играть в игры с человеком, который покупает целые отделы полиции оптом? Заходи. Посмотрим, сколько стоит твоя наглость.

В гостиной я остановилась у самого входа. На белом полу даже следы моих кроссовок казались лишними. Сквозь стекло было видно город; отсюда больница ничем не отличалась от других зданий. Даниил прошёл к бару, налил виски. Мне сесть не предложил. Я держала ремень сумки обеими руками и ждала, пока он повернётся.

— Ты хочешь денег, — произнес он, не оборачиваясь. — У меня есть предложение. Не благотворительность. Сделка.

Он развернулся и бросил на стол плотную папку. Бумаги рассыпались веером.

— Ты становишься моей личной помощницей. По учёбе. По имиджу. Ты будешь носить то, что скажу, говорить то, что нужно мне, и улыбаться на банкетах, пока я решаю дела. Ты — моя декорация. Моя кукла.

Глава 2

Я приподняла верхний лист к лампе. Мелкий шрифт, приложения, место для моей подписи. В каждом пункте — очередное «обязуется», и нигде: что будет, если он не выполнит обещанного. Я могла указать на это. Потребовать исправить. Только пока я спорила здесь о формулировках, папа ждал операции.

— Почему я? — спросила я, чувствуя тошноту.

— Потому что ты голодная. И потому что ты одна. Подпиши. И долг заморозят. Не заплатят. Заморозят. На время действия контракта.

Ручка лежала рядом с папкой. Я потянулась за ней, промахнулась, задела ногтем стол. Даниил наблюдал, не помогая. Вспомнились папины пальцы поверх больничного одеяла — он лежал, а я всё поправляла ему край, потому что больше ничего сделать не могла. Здесь могла. Подписать. Я снова взяла ручку, теперь крепче.

— Пункт семь, — сказал Даниил, подходя ближе. Его дыхание коснулось моего виска. Холодное, влажное. — Прочитай вслух. Про конфиденциальность.

На первом слове пришлось сглотнуть. Я отвела лист подальше от лица, чтобы он не видел, как дрожит бумага, и начала читать.

— «Исполнитель обязуется хранить в тайне любые сведения, полученные в ходе выполнения обязанностей...»

— Громче, — перебил он. — Ты мне читаешь, Волкова. Не себе под нос.

Я продолжала. Глаза бежали по строчкам, пока не наткнулись на приписанный от руки пункт в конце списка приложений.

«...а также предоставляет доступ к архивным документам семьи Волковых, включая личные дела отца, для верификации данных».

Я замерла.

— Что это?

Даниил забрал у меня бумагу. Его пальцы коснулись моих, и я отдёрнула руку, как от огня.

— Технический момент. Проверка благонадёжности. Не отвлекайся, Волкова. Дописывай.

Я ещё раз прочла «архивным документам семьи Волковых». Именно эту строку он торопился закрыть. Помощница по учёбе ему могла понадобиться, но папины бумаги тут при чём? Я прижала лист к столу и запомнила формулировку. От неё нельзя было отделаться как от технической мелочи, сколько бы он ни повторял это слово.

На последнем листе подпись вышла почти ровной. Я задержала ручку над датой. Хотелось написать что-нибудь ещё — что соглашаюсь под давлением, например. Он стоял слишком близко. Я поставила число и отложила ручку, мысленно повторяя его, чтобы потом не забыть.

Даниил вытащил мой телефон из кармана плаща. Я попыталась схватить его за запястье, но он перехватил мою руку одной мощной хваткой. Боль пронзила плечо.

— Что ты делаешь?

— Удаляю лишнее.

Он быстро листал список контактов, стирая номер больницы и контакты родственников. Затем бросил телефон обратно мне в руки. Экран погас.

— Твой отец жив только потому, что я так решил, — повторил он.

Я держала телефон обеими руками, спрятав за ним больное запястье. Он смотрел на меня и ждал.

— Не заставляй меня менять решение из-за твоего плохого почерка.

Кивнуть я не смогла. Номер больницы придётся искать заново, но к папе я всё равно поеду.

Он повернулся спиной и направился к двери спальни.

— Свет. Выключи.

До двери спальни ему оставалось несколько шагов. Я убрала телефон в карман. Папины бумаги, этот «технический пункт» — разберусь потом. Сейчас он уйдёт спать, а у меня останется подписанный договор и ни рубля для больницы.

Я шагнула вслед за ним, но остановилась у стола. Пусть сам оборачивается.

— Деньги на операцию, Даниил. Я выполнила твоё условие.

Он задержался у двери, набрал сообщение и развернул экран. Платёж в больницу. Сто двадцать тысяч. Я прочитала сумму дважды.

— Завтра проверишь сама, — сказал он. — И приступишь к работе.

Я выдохнула, впервые за весь вечер. Этот вдох он тоже записал мне в долг.

Даниил закрыл дверь спальни. Свет я выключила уже после этого. Постояла у выключателя, нащупала ремень сумки и пошла к выходу. В больницу утром нужно будет позвонить заново — найти номер и убедиться, что деньги дошли. Его обещанию я не поверила даже с платёжкой на экране.

Дорогу до общежития я прошла на автомате, прижимая сумку с подписанным договором к боку. Утром нашла номер больницы и дозвонилась: деньги дошли, операцию назначили. Папа был жив — и это единственное, что имело значение. Остаток недели прошёл в лекциях и дороге к его палате, а по вечерам я перечитывала договор в поисках лазейки. Не нашла. И вот одним вечером я взяла ведро и щётку: хоть пол в комнате подчинялся мне лучше, чем Родовский.

Я тёрла пол щёткой. Возле кровати оставалось серое пятно; я лила на него воду и тёрла ещё, хотя пальцы уже плохо сгибались. Хотелось хотя бы здесь закончить что-нибудь до конца. Убрать. Высушить. Закрыть дверь и побыть Кирой Волковой, у которой завтра лекция, а не Кирой из договора Родовского. От порошка першило в горле, и я злилась на пятно ещё сильнее.

В замке повернулся ключ. Я подняла голову от ведра: свой ключ я оставила на столе.

Даниил задержался на пороге, разглядывая комнату. Затем вошёл в мокрых ботинках прямо по вымытому месту. От двери осталась цепочка следов. Я опустила глаза на щётку: если буду смотреть на него, то обязательно скажу лишнее. На костюм, на его ленивое лицо — на всё, чему здесь не было места.

Даниил показал ключ и сунул его в карман.

— Дубликат был приложен к договору. Пункт 4.2: право беспрепятственного доступа для контроля качества исполнения обязательств.

Я посмотрела на мокрые следы. Пол, по крайней мере, контроль не прошёл.

Я положила щётку на край ведра. Руки были мокрые, рукава тоже. Вытереть о халат? Он скажет, что я грязнуля. Я поджала пальцы и ждала.

— Ты здесь по делу? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— По работе, — он уселся на мой единственный табурет, который жалобно скрипнул под его весом. Вытащил из кармана пиджака флешку и положил на стол рядом с моей стопкой учебников. — Твоя задача проста. Переписать черновики моей курсовой по уголовному праву. Свой стиль. Мои мысли. К утру.

Я не брала флешку. Потом преподаватели будут читать мою работу и хвалить его стиль. Может быть, поставят примером мне самой. А если найдут подлог, первой отвечать буду я. Учебники я придвинула ближе к себе, оставив маленький предмет лежать по другую сторону стола.

— Нет, — сказала я тихо.

Даниил поднял глаза. В них не было злости. Только лёгкая насмешка, граничащая с любопытством.

— Прости?

— Я не буду участвовать в подлоге. Уволь меня, продай долг коллекторам, сделай что хочешь. Но писать твою работу я не стану.

Он молчал секунду, две, три. Потом достал телефон, разблокировал экран и повернул его ко мне. На фото спал мой отец. Грязная простыня, бледное лицо, кислородная трубка под носом. Подпись под фото: «Адрес: Городская больница №3, палата 12. Коллекторы уже в пути. Срок прибытия: 15 минут».

Моё сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле.

— Садись, Кира, — приказал он, убирая телефон. Он поднялся и подвинул табурет к столу. — Или ты хочешь, чтобы они пришли туда раньше, чем ты напишешь первую строчку?

Глава 3

Я села. Открыла черновик на ноутбуке, положила рядом тетрадь. Первую фразу пришлось исправить: у Даниила путались основания и выводы. Он листал телефон. Через час я облизывала сухие губы и смотрела уже только на стакан у края стола.

— Можно воды? — выдохнула я.

Даниил не ответил. Он взял стакан с края стола, сделал большой глоток, облизнув губы, и поставил обратно передо мной. На краю остался влажный след его губ.

— Пей, — сказал он мягко, подвигая стакан. — Не хватало ещё, чтобы ты свалилась на середине курсовой.

Я повернула стакан, но он придержал его пальцем, оставив ко мне тот же влажный край. Могла бы попросить другой. После снимка папы я не попросила. Выпила короткими глотками, стараясь не касаться губами отпечатка. Он следил именно за этим, и от злости вода едва не пошла обратно.

Я вернулась к черновику. За стаканом остался мокрый круг, и пришлось отодвинуть тетрадь. Даниил листал телефон, посмеивался, что-то говорил о чужих фотографиях. Я слушала вполуха, пока он не спросил:

— А мать твоя... умерла давно? Странная смерть. Несчастный случай или самоубийство?

Ручка остановилась посреди слова. Про маму дома старались не спрашивать: папа уходил курить или наливал себе, я делала вид, что забыла вопрос. Даниил произнёс «самоубийство» так легко, будто выбирал тему для курсовой. Я положила ручку, пока не сломала её.

— При чём тут это? — процедила я.

— Просто интересно, насколько глубоко залегает дно вашей семьи. Может, долги — это наследственная болезнь? Как и трусость?

Я отвернулась от листа к нему.

— Моя мать была честнее тебя в одном вздохе, — произнесла я каждое слово отдельно. — Она бы не продала человека за место в первом ряду на балу.

Я договорила и выпрямилась. Ждала, что он покажет ещё один снимок папы. Даниил вместо этого улыбнулся, уже без скуки. Ему нравилось, когда я огрызалась. Я пожалела, что вообще заметила перемену: даже мой ответ он записывал в свои развлечения.

— Ого, — протянул он. — Значит, там ещё кто-то живой. Мне нравится, когда игрушку сложно сломать. Это затягивает процесс.

Дверь толкнули после короткого стука. Алина Круглова вошла, придерживая длинный подол, чтобы он не волочился по моему полу. К Даниилу она уже повернулась с улыбкой; мне достался взгляд на щётку в ведре. От неё пахло духами и вином. На такое платье мне пришлось бы работать весь год.

Она прошла мимо меня, как мимо мебели, и плюхнулась на мою кровать, не снимая обуви.

— Даня, ты не поверишь, — начала она, доставая зеркальце. — Там Соколов опять полез с правдами. Ректор чуть инфаркт не словил.

Я посмотрела на Даниила. Он улыбался Алине и даже не попытался объяснить, что она делает в моей комнате.

— Пусть учится держать рот на замке, — сказал он. — Алина, посмотри, какая усердная у меня новая помощница.

Алина лениво перевела взгляд на тетрадь. Её глаза сузились. Она потянулась, схватила листок, пробежала глазами и хмыкнула.

— Цитата из статьи 105 УК РФ искажена. Мелочь, конечно, но для твоего уровня работы — стыд. Даниил, накажи её. Пусть перепишет всю главу от руки. Десять раз.

— Десять раз? — Я потянулась за листком, но Алина отвела руку. — Это уже работа сверх нормы. Ты платить собираешься? Или у нас закон теперь только на лекциях?

Она рассмеялась и посмотрела на Даниила.

— Деточка, ты забыла, кто платит за кислород в этой комнате. Даня, объясни ей.

Я тоже ждала его ответа. Он пожал плечами и кивнул Алине; она сразу повернулась ко мне. Бумаги я забрать не успела. Алина бросила тетрадь мне в лицо. Бумаги рассыпались по полу.

— Заодно подмети, — добавила она и отвернулась к Даниилу, начиная обсуждать, как «развести» одного первокурсника на крупные деньги через фиктивную сделку.

Они обсуждали, сколько взять с первокурсника, прямо над моей головой. Я собрала листы. На одном был след туфли Алины; стёрла грязь ладонью и лишь размазала. Меня мутило. Они заметили бы и это, поэтому пришлось встать.

— Извините, у меня болит голова, — сказала я, вставая. Ноги дрожали. — Я выйду в коридор. Мне нужен воздух.

Даниил не поднял глаз от телефона.

— Сядь.

Я уже отодвигала табурет. Остановилась на этом коротком «сядь». Он даже голову не поднял. Хотелось ответить, что это моя комната. Я вспомнила адрес палаты на его экране и села. Табурет скрипнул; Алина улыбнулась.

Край табурета больно упёрся в бедро. Я подвинулась, прижала локти к столу. Нужно переписать ещё девять раз. Считать строки оказалось легче, чем смотреть на этих двоих.

— Хорошая девочка, — прошептал он.

Я нажала на ручку сильнее и испортила букву. Ему только того и надо: назвать меня хорошей, пока я переписываю его ошибки.

Около десяти Алина ушла. На покрывале осталась грязь с её туфель. Я проводила её взглядом до двери и успела понадеяться, что Даниил тоже собирается домой. Он остался у стола; пришлось снова смотреть в тетрадь.

В трубе за стеной что-то щёлкнуло. Обычно по ночам я слышала весь этаж, могла даже узнать соседку по кашлю. Сейчас прислушивалась к Даниилу. Он постукивал пальцами по столу, мешая считать строки; я сбилась, вернулась к началу абзаца.

Сзади табурет задел его колено. Рука легла на плечо, и я замерла, не дописав слово. Поворачиваться не хотелось: его лицо окажется совсем близко. Он наклонился; дыхание коснулось уха. Я сжала ручку.

— Ты пахнешь страхом и дешевым мылом, — прошептал он. — Мне нравится.

Меня передёрнуло. Он говорил прямо в ухо, и хотелось стереть с кожи его дыхание.

Я ударила локтем назад, в живот. Замахнуться толком не получилось — между нами почти не было места, — но он пошатнулся. Я подалась со стула вперёд.

Он успел перехватить моё запястье. Ручка стукнула о край стола, я разжала пальцы: от боли дальше локтя пронесло горячим.

— Смело. — Он коротко рассмеялся, всё ещё держа мою руку. — Твой отец тоже любил драться. Не хватало денег — в ход шли кулаки.

Я попробовала высвободиться. Он сжал пальцы, и пришлось остановиться.

— Видишь? А теперь представь, что против тебя люди, которые могут сломать руку и уйти. Папа поздно понял, с кем связался.

Он приблизился вплотную, его дыхание обожгло мою шею.

— Ты умнее его, Кира. Или нет?

Я перестала тянуть руку. Он говорил о папиных драках так, будто слышал их историю дома. Не по карточке должника. Не по сумме в договоре. «Твой отец», повторила я про себя. Что ещё он знал и оставлял на потом, чтобы достать в удобный момент?

— Отпусти, — прохрипела я.

Он ослабил хватку, но не отпускал. Его большие пальцы гладили мою кожу, оставляя красные следы.

— До завтра, — сказал он, разворачиваясь и идя к двери. — И не забудь взять с собой копию завещания своего отца. Я хочу посмотреть, кому он оставил долги.

Он погасил верхний свет у двери. Я осталась под настольной лампой, придерживая больное запястье. Копия завещания. Даже живой отец уже был для него только папкой с приложениями.

Глава 4

У его двери на шестом этаже я снова увеличила фотографию. Папа спал, простыня сбилась, на руке было пятно от пластыря. Дата вчерашняя. Я убрала аппарат и провела подошвой по линолеуму: кроссовок скрипнул. Лишний звук, когда пытаешься убедить себя, что пришла добровольно.

Дверь открылась раньше, чем я успела постучать. Даниил Родовский стоял в проёме; рукава дорогой рубашки были закатаны до локтей. Он не отступил, чтобы дать мне войти. От запаха коньяка и табака захотелось задержать дыхание: вчера он так же наклонялся к моей шее.

— Заходи, Волкова. Не стой на пороге, как нищенка.

Я вошла и заметила дополнение на столе. Три листа. Он вызвал меня ради них, а завещание, о котором говорил вчера, даже не спросил. За столом открывался проход к бару. Я запомнила, где дверь, хотя понимала: выйти мне разрешат только после подписи.

— Условия? — На последнем слоге голос подвёл. Я кашлянула, но Даниил уже улыбался. Повторять вопрос было поздно.

Даниил усмехнулся и прошёл мимо меня к барной стойке. Стакан стукнул о горлышко бутылки; я вздрогнула и сразу потянулась к листам, чтобы занять руки.

— Ты же юристка, Кира. Читай. К основному договору. Там всё честно. Кроме одного пункта: ты подписываешь дополнение сейчас. Или я звоню ему сегодня ночью. И знаешь что? Коллекторы работают быстрее, чем полиция. А твой отец... он уже не тот человек, который сможет выдержать стук в дверь в три часа ночи.

«Личная помощь», «полный доступ к расписанию», «непрекращаемое сотрудничество». На прошлом листе он хотя бы писал о сроке действия. Здесь я не могла найти, где всё заканчивается. Перевернула страницу, вернулась назад. Даниил уже смотрел на часы, а я искала право отказаться.

— Здесь есть пункты, нарушающие мои гражданские права, — сказала я, поднимая глаза. — Вы не можете требовать от студентки выполнять функции административного секретаря без трудового договора. Это незаконно.

Даниил сделал глоток. Он поморщился и поставил стакан, словно наш разговор портил ему вкус.

— Закон здесь тот, кто платит по счетам, Кира. Подпиши.

В этот момент раздался стук в дверь. Резкий, уверенный. Три удара.

Даниил даже не повернул головы. Я тоже осталась на месте, прислушиваясь. Если это кто-то из кураторов или преподавателей, ещё можно спросить про дополнение при свидетеле. Но три быстрых удара я уже слышала вчера у себя. Алина Круглова. Сейчас она войдёт, и объясняться придётся мне.

— Войдите, — бросил Даниил, не отрывая взгляда от меня.

Когда ручка двери повернулась, я успела скользнуть за бархатную ширму. Прижалась к стене, стараясь не задеть ткань снова. Алина вошла; из щели я видела край белого пальто и сумку, которую она бросила на диван. Её взгляд задержался на пустом месте у стола.

Я ненавидела себя за эту ширму. Можно было остаться у стола, пусть видит. Но она будет слушать, как я спорю и всё равно подписываю, а утром перескажет каждому. Дышать пришлось через нос, очень медленно: бархат шевелился от выдоха.

— Привет, Даня, — протянула Алина. Со мной она так никогда не здоровалась. — Принесла документы для ректората. Сказали, ты задержался.

Алина уселась напротив стола. Её туфля появилась в нижней щели ширмы, потом исчезла. Даниил стоял между нами. От её взгляда на пустой стул хотелось выйти и отдать ей этот стул в руки.

— Документы могут подождать, — ответил Даниил, наливая второй бокал. — У меня тут важный бизнес.

Алина хмыкнула. Она достала зеркальце, поправила прическу, используя отражение, чтобы осмотреть комнату. Её глаза сузились. Она задержала взгляд на ширме. Я прижала локти к бокам, чтобы бархат не шевельнулся.